Полiт.ua Государственная сеть Государственные люди Войти
16 декабря 2017, суббота, 04:42
Facebook Twitter LiveJournal VK.com RSS

НОВОСТИ

СТАТЬИ

АВТОРЫ

ЛЕКЦИИ

PRO SCIENCE

СКОЛКОВО

РЕГИОНЫ

25 октября 2003, 21:38

Культура современной тюрьмы: мифология, ритуалистика, символика, фольклор

Глава 1

ТЮРЕМНЫЕ МИФЫ И РИТУАЛЫ

Мифологизация кризисных ситуаций (будь то война, стихийное бедствие, тяжелая болезнь или смерть близких) v явление универсальное. Попадая в новую социальную среду, современный человек также адаптируется к ней в соответствии с традиционными схемами переживания действительности, мифологизирует процесс своей социализации. «Приобщение» происходит не сразу v более или менее длительный период времени новое положение воспринимается как «пограничное» и кризисное, как «временная смерть». Кризисный мир описывается как беспорядочный, «чужой», социально неосвоенный, мир без значений, недифференцированный хаос. Это давало возможность считать, что представления о «силах», от которых зависит человек в период «временной смерти» (будь то наш современник или первобытный язычник-«метафизик»), «смутны и текучи», как и сами «силы» [Леви-Брюль 1994, с. 376], и что сама сущность мифологических представлений в «неясной и недифференцированной интуиции» трансендентного бытия [Dawson 1960, с. 77]. В действительности структура «иного» бытия, способ его конструирования обладает абсолютной логикой. Способом описания действительности остается система бинарных оппозиций v противопоставлений «своего» и «чужого», жизни и смерти, человеческого и нечеловеческого, чистого и нечистого и т.д., что составляет основу как архаического, так и современного мировоззрения. Специфика «эсхатологической» логики заключается в том, что мифологическая картина мира в кризисной ситуации «ломается»: бинарные оппозиции v залог незыблемости мира v нейтрализуются [Белоусов 1991]. Неопределенность мира, в котором нейтрализованы оппозиции, с одной стороны, уже является мифологической конструкцией (имеет мифологическую семантику), с другой v дает дополнительный толчок для мифологизирования. М.Хайдеггер писал об этом: «-неопределенность того, перед чем и от чего берет ужас, есть не просто недостаток определенности, а п р и н ц и п и а л ь н а я н е в о з м о ж н о с т ь (разрядка моя. v Е.Е.) что бы то ни было определить» [Хайдеггер 1993, с. 21]. «Эсхатологическая», кризисная неопределенность мира v это принципиальная неопределенность, обусловленная мифологической логикой описания.

Исследование семиотики современной тюремной культуры показало, что внутри нее существуют коды и семиотические тексты, интересные и важные не только для изучения «низовой» культуры, но и для понимания специфики картины мира человека, оказавшегося на грани жизни и смерти, точнее v мифологизирующего таким образом свое новое социальное положение. В представлениях заключенных обнаруживаются универсальные архетипы мифологического сознания, универсальные концепции священного (как негативно-скрытого, так и позитивно-открытого), универсальная «эсхатологическая» картина мира.

На начальном этапе (в следственном изоляторе) тюрьма воспринимается как распавшийся мир, хаос. Для того, чтобы знаки нового мира обрели значение, необходимо совершение определенного ритуала (центрального в данной культуре). В «переходных» обрядах (социализации, инициации) «строительной жертвой», положенной в основание нового мира, должен стать сам посвящаемый. Центральным ритуалом, творящим новый значимый мир, в тюремной мифологии становится суд, «жертвой», «означивающей» новый космос, v подсудимый[1].

Начальный период пребывания в тюрьме может быть описан в контексте «переходных обрядов», теория которых разработана А. ван Геннепом [Геннеп 1999] и развивается В. Тэрнером [Тэрнер 1983]. Суть обрядов v в перемене социального статуса иницианта (неофита) через символическую смерть и возрождение. Обряды, связанные с переходом в новое положение, сводятся к общей схеме: обряды отчуждения (rites of separation), переходный период (marge, rites of transition v «переключение» или обряды перехода) и обряды приобщения (rites of incorporation). Первая фаза включает символическое поведение, означающее открепление личности от занимаемого в прежней социальной структуре места, во второй субъекты (лиминальные существа) характеризуется двойственностью: они «ни здесь ни там, ни то ни се, они v в промежутке между положениями, предписанными и распределенными законом, обычаем, условностями и церемониалом» [там же, с. 169], для неофитов характерны такие признаки как пассивность, униженность, покорность, лиминальность уподобляется смерти. Разницу между свойствами лиминальности и статусной системы В.Тэрнер выражает языком бинарных оппозиций: переход/состояние, коммунитас (община)/структура, равенство/неравенство, отсутствие статуса/статус, смиренность/справедливая гордость своим положением, постоянная связь с мистическими силами/периодическая связь с мистическими силами и др. В этой главе мы рассматриваем специфику описания тюрьмы «лиминальными существами» (особенности семиотических текстов, характеризующих тюрьму, и заключенных в них кодов), тюрьме как статусной системе будет посвящена следующая глава.

В начале несколько слов о самих заключенных-неофитах и способах их открепления от социума. Лишение иницианта его статуса (ритуальное унижение) происходит на начальном этапе заключения в следственный изолятор: значимыми элементами здесь являются побои, инвективы, раздевание, мытье и бритье героя (символизирующие унижение и ритуальную смерть). Главный герой в ритуале играет пассивную роль: обряд совершается над ним. «Посвятителями» в обрядовом «входе» в тюрьму являются представители субкультуры профессионалов социального института (тюремной власти): картина первого тюремного дня описывается заключенными при помощи неопределенно-личных предложений (взяли, повязали, раздели, закрыли[2]). Тюремные воспоминания ХIХ столетия свидетельствуют о символической трактовке арестантами заключения в кандалы и бритья. Так, П.Ф.Якубович, описывая это ритуальное действие, пишет, что бритье воспринималось арестантами ХIХ в. как большее «надругание», чем заключение в оковы: «Кандалы и бритье головы, несомненно, имеют в виду одну только цель v надругание над достоинством человека, лишенного прав», но «кандалы в значительной степени опоэтизированы преданием и народной песней, они являются в глазах арестантов своего рода почетом, а не надруганием... Совсем иное чувство испытывал я, глядя на приготовления солдата-цирульника к своему отвратительному делу. Бритье головы, кроме нравственной муки, причиняло еще обыкновенно и чисто физическую боль».

Бритье соотносится самими инициантами со смертью: «цирульник» воспринимается как «равнодушный и безмолвный палач», арестант v как «оперируемая им жертва» [Мельшин 1899, с. 4-5]. Инициант во время этой процедуры лишается своего статуса v «закон» демонстрирует свою власть над ним. Этот мотив постоянен также в тюремных песнях [см., напр.: Элиасов 1963, с. 383].

Обнажение (и бритье) как необходимый элемент обряда перехода и как сюжетное завершение пути трактуется в современных тюремных стихах:

Что хотела v добилась, что искала v нашла.
Журавля не поймала, упустила синицу.
В эти стены сознательно и уверенно шла,
Но у входа «раздели». Даже сняли спидницу.
Нагота не страшит, просто холодно стало.
Бьет озноб, веры нет, остывает душа.
И на нарах железных помечтать лишь осталось.
Вспомнить всех, взвесить все не спеша.
[НП 1993, » 19]

Унижение имеет религиозно-этический смысл: персонаж (преступник) должен не только занять положенное ему «низкое» место на иерархической лестнице социального мира, но и почувствовать себя грешником, падшим, умершим[3].

В тюрьме нейтрализуются какие бы то ни было социальные противопоставления: лиминальные существа не имеют статуса, равны, полностью единообразны. М.Конопницкая, например, отмечает, что уже через два часа все арестанты похожи один на другого [Конопницкая 1911]. По воспоминанию Г.Лейсса, он считал родными четырех молодых арестантов, которые оказались чужими друг другу [Лейсс с. 97]. Это v не только внешнее, но и внутреннее изначальное восприятие: «все одинаковые». Община, в которую входит неофит, описывается как среда, лишающая индивидуальных признаков v и сам он видит себя в ней внешне неотличимым от остальных инициантов.

Тексты, характеризующие структуру тюремного мира. Символика и мифология пространства и времени

Вход в новое пространство «связан с чувством страха и/или неуверенности как некоей отрицательной эмоции. Новое пространство неизвестно человеку, который привык к старому пространству и пользуется им на некоем глубинном уровне бессознательно или подсознательно. При переходе к новому пространству человек оказывается лишенным этой прежней неосознаваемой опоры в виде старого пространства с его свойствами и его охватывает тот шопенгауэровски-ницшеанский ужас (сродни terror antiquus), который неотъемлем от человека, вдруг усомнившегося в формах познания явлений» [Топоров 1997с, с. 478-479]. Входя в новый мир, человек перестает ориентироваться, пространство оказывается «в состоянии вечной отчужденности от познающего Я (само познание пространства в этом случае ставится под сомнение), и человека охватывает страх» [там же, с. 479]. Утрачивается вера в возможность познания смысла тюремного текста и даже вера в само существование такого смысла (характерное слово, употребляемое арестантами при характеристике начального этапа тюремной жизни, v «бессмысленность»). Новое пространство-время «отчуждено от познающего», с ним невозможно общение, и это вызывает страх (так же и эсхатологическое «распавшееся» пространство-время характеризуется как «страшный мир», в котором люди «ничего не будут знать» [Белоусов 1991, с. 24]).

Главная пространственная оппозиция в тюремной картине мира: внутренний/внешний. В традиционной культуре основной смысл этой оппозиции v «выделение внутреннего, замкнутого, ограниченного пространства, гарантирующего защиту от опасностей внешнего мира: она <-> соответствует оппозиции свой/чужой и тем самым задает оценочный принцип в членении мира», семантически оппозиция внутренний/внешний связана с оппозицией открытый/закрытый «предикатом перехода от одного члена к другому путем открывания и закрывания» [Цивьян 1990, с. 114]. В тюремной картине мира «внутреннее» v«чужое», «мертвое» пространство (неволя) получает отрицательную оценку, «внешнее» v «живое» и на начальном этапе приобщения к тюремному миру «свое» v положительную [«А там, за забором, душистей трава, / И воздух свежей, и синей синева» (ЖК)]. Внутренний/внешний v единственная жесткая оппозиция в тюремной картине мира. В основу конструирования тюремного мира (как «другого») положен общий принцип нейтрализации противопоставлений. Как показал в своем исследовании об образе «последних времен» А.Ф.Белоусов, образ «другого» мира «выступает как полная п р о т и в о п о л о ж н о с т ь тому, что считается н о р м о й, воплощает собой социальный и космический п о р я д о к. Отклонения от этого порядка обусловлены разрушением определяющей его существование системы противопоставлений между явлениями действительности, нейтрализация которых ведет к х а о с у и предвещает мировую катастрофу» [Белоусов 1991, с. 33].>br>
В тюремном мире нейтрализуется одна из центральных культурных оппозиций: жизнь/смерть. Сравнение тюремной жизни со смертью является общим для многих авторов тюремных воспоминаний. Ф.М.Достоевский называет острог «Мертвым домом», итальянский социалист Турати называет тюрьму «Кладбищем живых». Живой в тюрьме v мертвец, камера v место гибели, в ней человек уничтожается, сгорает, на тюремно-воровском жаргоне тюрьма именуется крематорием, а камера v погостом или крестом.

Сопоставление тюрьмы с могилой, страшным мертвым домом, потусторонним миром, царством неподвижного сна v не только художественный прием, но и актуальное переживание заключенных. О нем писали в своих воспоминаниях многие люди, прошедшие через тюрьмы и лагеря. П.Ф.Якубович, например, описывая тюремную ночь, отмечал, что спящие арестанты в восприятии заключенного v не люди, а покойники: «-тишина мертвая и в камере и в коридорах тюрьмы <...> все тихо, как в могиле... Где я? Какие это трупы лежат возле меня и справа и слева и там внизу, под ногами? Неужели я один среди мертвых?.. Они ведь и живы и мертвы для меня...» [Мельшин 1899, с. 376-378].

Арестанты v обитатели «иного» мира, трансцендентного и одновременно чувственного, в чем-то сходного со «своим», земным, человеческим, и противопоставленного ему, «чужого», не-живого и не-мертвого. Здесь персонажи действуют в соответствии с перевернутыми законами (день-сон, ночь-бодрствование). Ночное время отмечено состоянием бодрствования, имеющего смысл жизни [«Самая работа, самая жизнь в тюрьме начинается ночью» (ЖК)], дневное v состоянием сна: «я хотела заснуть. Я видела свободу, я жила в этих снах, когда я просыпалась, я видела только серые стены и одни огорчения, поэтому я старалась больше спать» (ЖК). «Каждый день здесь проходит, как будто в тумане / Или спишь, или ждешь v это изо дня в день» (ЖК)[4].

Мир имеет «превращенный» характер: жизнь превращается в сон, сон v в жизнь: «И так живешь, что сон кажется жизнью, а жизнь сновидением» [Фигнер 1922, с. 12]. «Словно через сон здесь года проходят, / Обернешься вдруг v видишь только тьму» (ДК).

Коммуникативные трудности, возникающие у новичка при общении с тюремным пространством, провоцируют стремление арестанта «спрятаться» от этого текста на непонятном языке в мире более понятном v таким миром оказывается мир сна: в условиях, когда реальность осмысливается как псевдожизнь (не жизнь v не смерть, не жизнь v не сон), сон как психосоматический процесс становится «сном во сне», предельно семиотически значимым и сакральным.

Сны тюремные противопоставляются внетюремным как «необычные», пророческие видения v профаническим снам: «Что касается снов, то все три с половиной года, которые я провела в изоляторе, я каждую ночь видела сны. Сны необычные, которые запоминались, ну, которые мне говорили о том, что будет со мной в будущем. Многое свершилось, многое нет. В общем, необычные. Совершенно невозможно сравнить v то, что было на свободе» (ЖК).

Сны оказываются в одном синонимическом ряду с поэтическим творчеством, философией и мистикой: «В сны там (в тюрьме. v Е.Е.) верят, особенно в сны, в которых являются какие-то святые. Очень многие видят Мадонну. Там настолько приближаешься к потустороннему этому миру. Я, например, ловила себя на том, что я в тюрьме три с половиной года прожила во сне <-> Потом я начала писать стихи, читать. Недаром говорят, что рецидивисты, строгий режим, которые уже много сидят, они такие философы» (ЖК).

Устойчивое тюремное представление «тюрьма рождает поэтов» обнаруживает связь с «мифопоэтической концепцией поэта как того, кто нисходил в царство смерти»: «Поэт <-> посредник между т е м царством и э т и м (локально) <-> В этом смысле поэт подобен шаману и, как и последний, несет на себе печать иного царства» [Топоров 1993, с. 33].

То, что тюрьма воспринимается как мир, имеющий неопределенное значение (подобно сну), делает ее сакральным пространством: «Вообще подвержены все мистике там» (ЖК). «Вообще, конечно, народ очень суеверный. Мне кажется, в тюрьмах намного, ну очень повышены суеверия» (ЖК). В тюремном мире свободное в целом характеризуется как бытовое, тюремное v как мистическое. («Сон именно в силу тех качеств, которые делали его неудобным для практико-коммуникационного функционирования, естественно переходил в область общений с божеством, гаданий и предсказаний» [Лотман 1992, с. 223]).

В тюремном мире нейтрализуется противопоставление человеческий/нечеловеческий. Для людей, находящихся в тюрьме, характерны «нечеловеческие», аномальные формы поведения и аномальный внешний облик. Описывая первый день в камере, заключенные чаще всего характеризуют его как адский и о самой камере говорят: «Ад». При этом для тюрьмы, как и для ада «последних времен», характерна «переполненность» v превышение «меры» людей, ликвидация имеющейся там пустоты, «за счет которой пока и существует человечество» [Белоусов 1991, с. 31]. Переполненность ада v признак приближающегося конца и одновременно свидетельство перемещения «человеческого» мира в «нечеловеческий», верхнего v в нижний. Тот же смысл на символическом уровне имеет переполненность тюрьмы. Приведем примеры текстов, характеризующих первые впечатления от камеры осужденных:

«На четыре шконки может быть двенадцать, на двенадцать шконок может быть человек тридцать-сорок, а на общаке может до ста уже находиться. То есть это, вот как я вошла в камеру, первый раз, первый раз села, первый раз меня завели в камеру, открыли двери, я вошла, и я не смогла уже дальше двинуться, потому что везде были люди, стояли и сидели. Двинуться было невозможно. За мной двери закрыли, и я вот так стояла. Все. Первое впечатление, когда я вошла: ад. Ад кромешный. Все. Воплощение ада. Потому что кругом v лето было v кругом голые тела, злые лица. Ну, раздетые, жарко было. И даже стоять негде, не то что сидеть. Тот, конечно, кто дольше сидит, те на шконках, а ты не пройдешь, даже шагу не сделаешь, что там творилось. Крик, мат, ругань» (ЖК). «И со всех сторон люди v откуда-то из-под шконок, на полу люди, половину лысые. В простынях, потому что жарко. Одевать все на себя невозможно» (ЖК).

Тюремное пространство воспринимается как «тесное», «узкое», «маленькое» и одновременно «громадное» (как докосмическое неизмеримое не-пространство):

«Завели в камеру в первый раз. Ну, это действительно первое впечатление v это серые-серые стены, и потом пространство v вроде обычная, небольшая дверь и заходишь v камера кажется громадной <-> То есть страшно, невозможно представить, что в таком маленьком помещении может быть собрано столько человек» (ЖК).

Тюремное пространство одновременно и «видимо» и «невидимо», свет в нем неотделим от тьмы: «Пусто, монотонно- Точно под водой, где все задернуто одним темноватым фоном» [Тан 1911, с. 129]. «Лампочки страшное впечатление производят. Потому что все прокурено. Лампочки коричневые, такой свет рассеянный» (ЖК). «Темнота- Какая темнота / Нечего ждать, незачем жить» (ЖК). «Вижу солнце, но мне темно / Мое солнце, оно в облаках»(ЖК).

Два пространственных положения заключенного особенно значимы в тюремном мире: первое v стояние у окна, а в исправительно-трудовых учреждениях (ИТУ) на строгих условиях содержания v около зарешеченной двери (заключенный может простоять здесь несколько часов). Дверь лишается значения выхода и оппозиция дверь/окно снимается.

«Всем действиям у входа/выхода приписывается высокая степень семиотичности», двери и окна «соотносятся с идеей входа, проницаемости, связи жилища с внешним миром» [Байбурин 1983, с. 216]. При этом дверь v регламентированный вход, окно v нерегламентированный.

В традиционной культуре окно v «нерегламентированный вход в дом (вместо двери)», «согласно мифопоэтической традиции, используется нечистой силой и смертью» [Топоров 1980, с. 250], в тюремном мире актуально другое значение окна: «Окно связано с другим оком v с солнцем» [там же, с. 250]. Окно v вход «жизни» (синонимична окну запертая зарешеченная дверь v утратившая значение выхода во внешний мир). Окно оценивается как визуальный контакт с внешним миром [Байбурин 1983b, с. 143]. То же значение в тюрьме может иметь и дверь.

Второе маркированное пространственное положение v прогулка по тюремному дворику. При характеристике дворика акцентируется его замкнутость v в восприятии заключенных это пространство, полностью отграниченное от внешнего мира, квадрат четырех стен, «бетонный мешок». Семиотически значимо отсутствие входа и выхода, наличие которых v не только «необходимое условие для сохранения домом своего статуса», но и необходимый признак любого «живого» пространства, замкнутое пространство «без окон v без дверей» моделирует смерть [Цивьян 1974: 218]. Движение здесь v это псевдодвижение («топтание взад-вперед», «верчение на одном месте») и общение v псевдообщение.

Прогулочный дворик v «нехорошая» часть тюремного пространства. «Вот я, когда в первый раз вышла во дворик, дворики прогулочные, и выходишь когда v вот эта ограниченность, и четыре стены, и решетка вверху, и небо вверху, и вот это топтание взад-вперед. Проходишь мимо друг друга. И в это время, я заметила, как-то у всех отсутствующий вид. Если мы все в камере еще общаемся, то, когда выходим во дворик, то какая-то отрешенность. Там общаемся, но каждый в себя уходит. Вот это страшно, это страшное ощущение, что совершенно ограничено и ничего не видно: ни сверху, ни сбоку, ничего. Если в камере мы можем глянуть куда-то через реснички, увидеть там что-то еще вдали, там, сбоку, напротив, то во дворике это все. Стены. Четыре стены. И вверх v небо. Вот это было страшное ощущение. Полная изоляция от внешнего мира» (ЖК).

«Во дворике» узник вынужденно пытается осмыслить окружающий мир тюрьмы и, обращаясь внутрь своего «я», соотнести себя с глухим и враждебным миром четырех стен:

Сгорают дни в беспросветной тоске,
И кажутся мысли сквернее.
И ходим мы, ходим в бетонном мешке,
А души с годами черствее.
[НР 1996, » 26-27].

Стены, стены, закоулки, для души заблудшей муки
Сырость, серость, пустота и живу уже не я...
Серый ходит человек от стены к стене в огне...
Я устал от стен острожных, будто заживо зарыт
И уже могильный холод мое тело леденит.
[Пр 1994, » 25-26]

О нет! Не зря тут стены плачут
И трупный запах издают.
О Господи! Неужто я в могиле?!
Неужто все вокруг гниют?!
(СР).

В «мертвом доме» идеальная организация «власти наказывать» создает «муштруемое тело» (М.Фуко). В неподвижном обезличенном мире, символизируемом каменными стенами, окружающими человека, узник (наряду с другими подобными ему) вынужден двигаться по кругу или взад-вперед. Это движение воспринимается им и является по сути лишь имитацией жизни, а не подлинной жизнью. Оно не имеет ни цели, ни смысла. В онтологическом плане оно является символом бессмысленного движения мироздания, которое вызывает чувства страха, отчаяния и безнадежности.

Смысл этого пространственного положения заключенного раскрывается в целом ряде произведений искусства.

Образы узников «во дворике» выражают тщету человеческих стремлений и одиночество человека в мертвом мироздании. Пессимистическое миросозерцание при этом может быть поднято на большую философскую высоту. Таков в конечном счете близкий к экзистенциалистскому миропониманию образ ван-гоговских узников из одноименной картины (созданной под влиянием «Записок из Мертвого дома»). Таков смысл и картины М.В.Добужинского «Дьявол». Р.В.Иванов-Разумник, находясь в советской тюрьме, воспринимал прогулочный дворик сквозь призму этой картины:

«Это верчение на одном месте двадцати-тридцати человек вокруг оси v толстобрюхой башни v каждый раз заставляло меня вспомнить картину М.В.Добужинского «Дьявол»: посредине огромной, с собор величиной, тюремной камеры возвышается гигантский мохнатый паук с огненными глазами и в маске. Между мохнатых лап его маленькие люди замкнутым кругом совершают свою прогулку. Здесь, вместо паука, возвышалась башня с караульным, а маска v совершенно не нужна: во всех режимах, при всяком строе под ней скрывается одна и та же сущность v лицо государства. Художник метил, конечно, дальше: тюремная камера v мир, заключенные v человечество, маска паука v Дьявол. Но, гуляя по двору ДПЗ, охотно суживаешь смысл этой картины» [Иванов-Разумник 1953, с. 98-99].

В немом строю погибших душ
Мы шли друг другу вслед...
v так описывает О.Уайльд прогулку заключенных: в трагическом гибнущем мире узники v плотское воплощение невидимого мира грешных душ, «погибших» для Бога и не ведающих Спасения, символическое напоминание о мировой бессмыслице, в которую вовлечены не только материальные, но и духовные начала. Для мыслителей и художников прогулочный дворик (квадрат четырех стен) v точка предельной свободы, сакральный центр обезбоженного мира (для мыслителей христианского толка функцию сакрального центра несет пространство, огражденное монастырскими стенами). Это свобода, связанная с муками, а не с радостью, свобода приятия мира таким, каков он есть, v без смысла, без Бога, без ада и рая. Ощущение свободы есть в то же время осознание человеческого одиночества v и оно приходит не наедине с собой, а в кругу других узников [«Подлинная немота не в молчании, а в разговоре» (Кьеркегор)] v близких и далеких, «чуждых» или становящихся чуждыми перед лицом Ничто (тюрьмы). Это та «отрешенность», о которой говорит заключенная, характеризуя состояние узника в прогулочном дворике.

Находясь в плену тюремных стен, узник осознает свое одиночество, испытывает возвышающий или «тоскливый страх», соприкасается с немым Ничто и одновременно или признает свое онтологическое рабство, или открывает свою трагическую свободу. Герой Ван Гога как бы произносит слова Ореста, обращенные к Юпитеру: «Ты v бог, а я v свободен: мы равно одиноки, мы мучимы одним и тем же тоскливым страхом».

Современные исследователи тюремного мира так говорят об описанном выше феномене «одиночества в толпе»:

«В колониях... создается известный феномен одиночества в толпе, когда вокруг всегда много людей, а таких, с кем можно было бы поговорить, поделиться, кому можно довериться v нет или почти нет. Это одна из основных причин того, что осужденные испытывают острое одиночество, подавленность, психологическую отчужденность, недоверие к окружающим, ощущают себя под каким-то гигантским психологическим прессом <...> по сравнению со свободными людьми среди преступников значительно больше доля тех, кто ощущает себя изолированным, вытолкнутым за пределы человеческого общения и бессознательно воспринимает окружающую среду как непонятную, чуждую и даже враждебную» [Правители преступного мира 1991, с. 45].

Байрон пишет об этом вынужденном отчуждении братьев в темнице:

They chained us each to a column stone,
And we were three v yet, each alone,
We could not move a single pace,
We could not see each other-s face.

Оппозиции один/множество и коммуникация/невозможность коммуникации в тюрьме снимаются: с одной стороны, возникает феномен «одиночества в толпе», с другой v даже в камере-одиночке арестант чувствует себя под наблюдением (этот символический смысл несет глазок в двери).

Что же характеризует человека, оказавшегося в центре тюремного пространства? Он или мертвенно неподвижен, или находится в состоянии непрерывного, бессмысленного и подневольного движения (чаще всего v кругового):

Коридоры, коридоры очень длинные в неволе,
Сколько хочешь тут броди, а за жизнь их не пройти.
Не пройти! Но все же я иду по ним, острожным.
[Пр 1994, » 25-26]

Он пребывает среди других, подобных ему узников, не связанных между собой никакими узами, таким образом, сам факт их совместного пребывания в данном пространстве также лишен смысла. В этом строю им владеют два чувства: одиночество («отрешенность», как говорит заключенная) и страх. Страх v одна из характеристик ада (Ср.: «Татьи все пойдут в великий страх» [Сахаров 1879]).

Описывая томительное однообразие тюремной жизни, заключенные свидетельствуют о своей усталости от этого псевдодвижения. Вот пример из тетради осужденной:

Ночь за днем, сезоны за сезоном
Крепкою ценою хаос жизни смыт.
Нехотя иду я этим кругом,
А уйти нет смелости и сил (ЖК).

Тюремный мир не только характеризуется и описывается как ад. Он строится по законам ада, и, вовлеченные в орбиту адского пространства, которое само управляет поведением «теней», заключенные вынуждены поступать по архетипической модели и испытывать предписанные мифом чувства.

Нейтрализация оппозиции движение/неподвижность характерна и для категории времени. В тюремном неподвижном мире время утрачивает смысл, останавливает свой ход. Тюремное время v время, выпавшее из жизни. «Время поглощено все, или, может быть, само поглощается при довольно апатичном отношении усталого мозга ко всему окружающему», свидетельствуют арестанты [Новорусский 1909, с. ]. О «выпадении из жизни ряда лет» говорит шлиссельбургский узник Н.Морозов [Морозов 1909, с. 584]. «С жизни выброшены годы нежилого бытия», v пишет современная арестантка (ЖК). «Свободный бег остановило время, / Бросая наши судьбы на весы» (СР), «Суматоха жизненных лет / Для меня сейчас остановлена / Нет движения v жизни нет» (ЖК), «Под звук застывшего времени / Я погружаюсь в безумие» (ЖК), «Здесь сутки тоске подчиняются / И мир заторможен в холодности» (ЖК), v пишут современные заключенные. В этих условиях ведение календарей становится бессмысленным или даже невозможным. Все происходящее в тюрьме перемещается под знак вечности, но вечности непросветленной, неспасительной: «Словно через сон здесь года проходят, / Обернешься вдруг v видишь только тьму» (ДК). Эта мысль звучит в тюремном стихотворении осужденной: «Время отсчитывать v / Вырывается стон, / Душу испытывать / На разрыв, на излом, / Сердце расстраивать v / Вырывается плач, / В голову мысли v / Поднял саблю палач» (ЖК). О том же восприятии времени свидетельствует байроновский узник:

It might be months, or years, or days v
I kept no count, I took no note...
For years: I cannot count them o-er,
I lost their long and heavy score...

Темная бессмысленная вечность оказывается той пустотой не-жизни, о которой Бродский сказал, что она «и вероятней, и страшнее ада». Параллель такому восприятию времени дают народные мифологические рассказы, согласно которым, для человека, случайно оказавшегося в ином мире (могиле), время останавливает (или предельно замедляет) свой ход. Герой мифологического рассказа выключен из профанного хода истории. Лишь вернувшись в свой мир, он вновь включается в исторический временной поток [см.: Ефимова 1994, с. 155-156].

В тюрьмах и лагерях отмечаются вольные традиционные праздники v Новый год, Пасха, дни рождения заключенных, но они воспринимаются иначе, чем на воле: трагизм собственного положения, оторванность заключенных от дома в дни традиционных праздников ощущается особенно сильно. Брейтман, наблюдавший жизнь уголовных арестантов в конце ХIХ в., отмечал, что в кануны великих праздников «все арестанты поголовно бывают скучны и грустны, свобода дорога в эти дни особенно» [Брейтман 1901]. По воспоминаниям Ф.М.Достоевского, праздник Рождества Христова был «тяжелым и грустным» «чуть не для каждого» арестанта. Шингарев писал в своем тюремном дневнике: «А как одиноко и трудно так встречать новый год» [Шингарев , с. 55]. О том же восприятии праздников свидетельствуют современные арестанты: «День рождения v тоже грустно, как и проводы. Потому что еще и не дома и плюс еще v вот этого пустого года, ушел из твоей жизни. Даже стараешься человеку приятно сделать, спеть. Вот сколько я замечала v не идут песни» (ЖК). В «неофициальных» тюремных песнях контраст между праздниками на воле и в неволе особенно подчеркивается: зэк v герой песен v вообще лишен возможности отмечать «вольные» праздники: «Споем, жиган, нам не гулять по воле / И не встречать весенний праздник май», «Сегодня праздник, ну а здесь лишь белый снег».

Тюремное время, как и тюремное пространство, имеет мифологические характеристики: это время «иное», непрофаническое, «опрокинутое», «потустороннее». Для персонажа, пересекшего границу между «своим» и «чужим», актуализируется значение праздничных дней как дней поминовенья. Память о заключенных «оживляет» их, самое страшное для арестанта v быть «забытой тенью» (ЖК). Поведение персонажей в праздничные дни сопоставимо с поведением душ умерших в поминальные сроки: они мысленно возвращаются в «отчий дом», где члены семейства, собравшиеся за праздничным столом, поминают отсутствующего. Ритуальное «ожидание» за праздничным столом сопоставимо с ожиданием возвращения умерших в рождественских обрядах.

Ритуальное приобщение «отверженного ко всему человечеству» [Душечкина 1995, с. 148] связывается в первую очередь с новогодне-рождественским периодом.

Эти мотивы звучат в приуроченных к праздникам стихах и песнях:

И свечи зажжены, и стол давно накрыт,
Все собрались за праздничным столом.
Но ждут тебя, ведь ты тут не забыт,
Тебя ждать вечно будет отчий дом.
[НР 1997, » 49]

Праздник без меня
Далеко в моем северном городе,
До утра не погаснет окошко.
v Ах ты, Вологда-гда-гда-гда-Вологда! v
Там сегодня поют под гармошку.
На столе золотятся бокалы.
За столом только добрые люди.
Жаль, что мне не помогут вокзалы
И меня нынче с ними не будет...
Но я знаю: меня вспоминают,
Осуждают, жалеют и прочее.
Фотокарточки вынимают
И грустят, и смеются до ночи...
[НП 1993, » 19]

Вы новый год встречаете с весельем
У вас в бокалах пенится вино
И ровно в полночь вы их соедините
Вы за столом, вы пьете, вам тепло
А после танцев с девушкой любимой
Валяться будете на белых простынях
А нас с утра погонят на работу
А уж с работы пригонят при свечах
И как у нас холодные бараки
На нарах сотни молодых сердец
И при свечах, при полном полумраке
Шептали губы, когда всему конец.
Любите мать, свободой дорожите
Пускай в бокалах пенится вино
И ровно в полночь вы их соедините
Вы за столом, вы пьете, вам тепло.
(ЖК. Вар.: [ПН 1992, с. 134-135]).

Пространственное положение заключенного перед судом выражается в символических формулах «промежуточности»: «не здесь v не там», «между». Это положение персонажа в период, предшествующий суду, требует ритуальной поддержки, что находит отражение в тюремной лирике. Особую помощь может оказать арестант, связанный с ним родственными узами представитель сферы «воля» («жизнь»). Так, заключенная-мать пишет в стихотворении, обращенном к детям:

Ваша мама сейчас далеко,
Хоть в не столь отдаленных местах.
И сейчас ей совсем не легко.
Она думает только о вас.
Ваша мама как будто в пыли,
Между небом она и землей.
Берегите ее, дети, сами,
Она v мать, она жизнь вам дала.
[Пр. 1994, » 25-26]

В духовных стихах о смерти та же локализация персонажа обусловливает формульное обращение к членам семьи с просьбой содействовать его продвижению в «правильном» направлении: формула «стоит моя душенька промежду раю, муки» формирует и следующую за ней: «Помолитесь, братии, о моей душе грешной» [Киреевский 1848, » 32].

Граница между «чужим» и «своим», по определению А.К.Байбурина, «путешествует вместе с человеком- Такое путешествие представляется как последовательное преодоление серии границ, каждая из которых расценивается как главная, но, будучи пройденной, перестает быть таковой, а главной становится та, которая впереди» [Байбурин 1990, с. 9]. В тюремном мире противопоставлены не только воля/неволя, но и тюрьма/зона.

Пространство зоны v дурное, нечистое, скверное. Зона приближена к обычному миру и тем острее здесь ощущается иллюзорность этой схожести: зона лишь похожа на мир живых, в действительности это минус-пространство. Тюрьму называют крытой, но зона также закрыта, над ней v крыша, незримая, только ощущаемая. Оппозиция закрытый/открытый нейтрализуется: «открытость» зоны v это псевдооткрытость: «Я вот разговаривала с теми, кто был в отпуске на воле и возвращался сюда, и вот первые ощущения. Когда находишься здесь, то это входит в привычку. И не замечаешь. А вот кто вернулся из отпуска, первое ощущение, когда переступают v вот Лена приехала, Наташа, v когда заходишь в зону. Как Лена говорила, она физически ощущала вот это давление какое-то, совершенно другое ощущение, что было за воротами. Она говорила, просто как купол, как в вакууме находишься. Действительно, насыщено вот этим отрицательным зарядом, вот этим злом, что ли. Она просто, говорит, я физически ощущала. Первое время, я вошла, я ощутила то, что на меня что-то давит. Я, говорит, не могла даже сдвинуться с места, и у меня даже в глазах потемнело. Не от того, что вот она ушла. Она знала, что у нее срок приближается к завершению, и она была готова к возвращению назад. Все это морально она была готова к этому. Но вот само физическое ощущение вот этого давления v как вакуум, как купол» (ЖК).

Зоновский купол, о котором говорят заключенные, воспринимается ими не как фантазия или субъективное переживание, а как реальность. Принято считать, что «все, что имеет верхний предел, относится к сфере знакомого, постижимого, человеческого» [Байбурин 1983, с. 224]. Это не совсем так: верхний предел акцентирован в мире смерти, где верхняя граница характеризуется признаками «тяжести» v «легкости» (ср. пожелания умершему: «будь тебе земля пухом»). В тюремном мире верхняя граница «тяжелая». «Покрытость» здесь оценивается негативно: пространство обретает черты непроницаемости и по горизонтали, и по вертикали, что является залогом безопасности для «внешнего» мира, но «внутри» вызывает чувство «тяжести», «давления».

Зона v мифологически скверное пространство. Показательно отношение к вещам, побывавшим в тюрьме (промежуточном мире) и на зоне (мире смерти): тюремные вещи необходимо забирать с собой (ср., например, приметы, связанные с возвращением из больницы или из другого «чужого» дома: «забудешь v вернешься»), зоновские оставляют как оскверненные (ср. традиционный запрет брать что-либо с могилы, на кладбище оставлялись все предметы, использовавшиеся в погребальном обряде).

В тюрьме нейтрализуется оппозиция божественное/дьявольское, чистое/нечистое. «Адское», мифологически скверное пространство одновременно является позитивно-священным, чистым.

И тюрьма, и зона воспринимаются как места очищения. Недаром в криминальной среде бытует афоризм: «Пред людьми я виновен, перед Богом я чист» (ДК). Вот как говорят об этом заключенные: «Мне вот доводилось общаться в тюрьме с людьми, которые, как они считаются, авторитеты v это среди мужчин. Так вот они утверждали, что я даже вот и они в том числе, находясь в этих стенах, мы уже снимаем вот грех с души нашей. Снимается само преступление. Они это приравнивали как к церкви, к храму своего рода. Это вот среди авторитетов, вот такое у них поверье, понятие. Самоочищение даже само пребывание в этих стенах, потому что это уже наказание. Утверждали то, что Бог v это наказание снять, а поскольку нас наказали люди, сами же грешные, и мы наказаны людьми, значит, у нас происходит самоочищение, сам процесс снятия греха» (ЖК).

Но парадоксальным образом даже в том случае, когда у заключенного нет чувства раскаяния и мыслей об искуплении и очищении, нет представления о Боге, пространство тюрьмы ощущается как божественное и спасительное: «Это как считается, что Бог спрятал нас сюда, чтобы мы избежали там чего-то более страшного, там, на свободе. Воспринимается это то, что нас действительно спрятали» (ЖК).

Пространство тюрьмы осмысливается как особое, непрофаническое, подобное монастырю, пребывание в котором спасительно для человека, по христианским понятиям. Но монастырь v место, где сконцентрировано все священное, это место, где незримо пребывают Бог и святые, покровительствующие насельникам монастыря. Тюрьма v место, впитавшее все зло и страдание мира. Насыщенная злом земля заставляет существующих на ней людей претерпевать нечеловеческие страдания v это и становится для них искуплением грехов и самоочищением.

Наряду с пониманием тюрьмы как земного ада, в котором заживо сгорают преступники-мученики, бытует и восприятие ее как места менее страшного, чем воля. Мир за пределами тюрьмы еще опаснее и в житейском, и в мифологическом смысле. Подобное отношение к тюрьме также сближает арестантское и монашеское восприятие. Монахи сочувствуют мирянам, говоря о том, что в демонизировавшемся современном мире жить невозможно. Эта же мысль звучит и в размышлениях заключенных.

Пространство тюрьмы может осознаваться как спасительное и искупительное. В размышлениях заключенных могут появляться мотивы покаяния, вины, надежды на духовное спасение и как следствие этого v приятие тюремного мира как очистительного, искупающего вину. Таков смысл сопоставления тюрьма/монастырь в размышлениях российских мыслителей и поэтов.

Из истории. Соловки

Один из известных советских лагерей имеет особое значение в связи с обозначенной темой «тюрьма-монастырь» v это СЛОН, Соловецкий лагерь особого назначения, располагавшийся на Соловецких островах. С ХV в. по 1922 г. здесь находился монастырь. В 1922 г. советское правительство передало острова вместе с монастырем в распоряжение ГПУ для размещения там заключенных. По свидетельству Ж.Росси, «в рамках приготовления к новому назначению чекисты разбили все монастырские колокола, монахов вывезли на работы в глубь России или застрелили, часть осталась на месте в живых и работала при лагере еще до середины 20-х гг <...> До 1929 г. С. л. были единственными советскими концлагерями...» [Росси 1991, т. 2, с. 367-368].

«Именно Соловки оказались «островом смерти», столь желанным для принятия мученической смерти», v пишет современная исследовательница истории православия на Соловках в ХХ в. [Резникова 1994, с. 15].

Этот православный взгляд, столь естественный для монахов и священнослужителей, появляется и у светских людей, оказавшихся волею трагической судьбы в плену соловецких стен. «Не бойтесь Соловков v там Христос близко», v писал М.Нестеров писателю Б.Ширяеву в день вынесения приговора.

Тюрьма для поэтов-узников становится символом отречения от мира во имя истины и освящается тайным светом пребывающего здесь небесного монастыря. Пространства монастыря и тюрьмы пронизывают друг друга: монастырь по произволу властей становится тюрьмой, тюрьма превращается узниками в монастырь.

Поэму о монастыре и тюрьме представляет собой венок сонетов репрессированного поэта Г.Русакова «Соловки». В ней раскрывается метафизический смысл взаимопроникновения пространств соловецкой тюрьмы и монастыря: они объединяются в едином духовном пространстве, где обретают высший смысл богослужения и страдания во имя истины:

Два мира шли на подвиг, на мученье.
Над каждым реял золотистый нимб.
Текли века с обычаем одним:
Внизу v тюрьма. Вверху v богослуженье <->
О твердости, упорстве и терпеньи
Высоких душ в томительной ночи
Твердят темниц истертые ключи
И власяниц терзающий репейник.
(Архив автора)

Поэт раскрывает столкновение, борьбу и святость двух путей: пути спасающихся в монастырских кельях монахов и пути не смиряющихся в монастырских камерах еретиков, «ослушников закостенелой воли», чьи «больные выцветшие взоры из мглы темниц глядеть осуждены». С последними отождествляют себя политзаключенные.

Очистительный смысл соловецких страданий раскрывается в лирике ряда поэтов СЛОНа. Вот строки из стихов Б.Емельянова:

Холод. v Зимних ночлежек нары,
В каплях звездами потолки...
Мне не жаль, что ушли бульвары
И сменили их Соловки.

От притонов до досок роты
Столько вех расколол в пути.
Разве к солнцу уйдешь пилотом,
Когда мимо жизнь прокатил?
[СО 1926, » 4]

В поэзии и прозе заключенных СЛОНа лагерь обретает духовный смысл чистилища. Такое понимание Соловков выражает Б.Глубоковский v артист Театра Таирова, литератор, писатель, режиссер, в 1925-1930 гг. узник СЛОНа v в предисловии к опубликованному в журнале «Соловецкие острова» роману «Путешествие из Москвы в Соловки»: «Автор убежден, что богема v это внутренняя эмиграция, что в ее среде смерть. Соловки автором мыслятся как образ искупления и очищения». Роману он предпосылает эпиграф из письма Пушкина: «Спаси меня хоть крепостью, хоть Соловецким монастырем».

При этом пространство Соловецкого лагеря осмысливается как благодатное, освященное находящимся здесь монастырем, святыми Зосимой и Савватием:

И надо всеми звуками земными
Спокойствие, безгрешность и простор,
Как некогда при иноке Зосиме, v
пишет Г. Русаков в сонете «Май» [СО 1926].

Пусть в Москве, любимой и желанной,
Вспыхнут цепи яркие огней...
Здесь закат такой благоуханный,
На закате крики лебедей.
И теперь, смиренный и бессильный,
Я грущу невольно, а закат
Все горит- И стелется кадильный,
Благостью рожденный аромат,
v пишет другой певец Соловков v Б. Евреинов [СО 1926, » 2-3].

Оппозиция тюрьма/воля является актуальной для соловецких узников 20-х гг., как и для современных заключенных, но в описываемом «райском» вольном мире доминируют другие черты:

Остров, где не цветут лианы,
Остров v финиш грозовой сечи,
Где обрубки сосны v баланы v
Мозолями пятнают плечи.
Остров с моря такой зеленый,
Улыбнувшийся белым домом,
Ели, сосны, а где-то клены
И Бодлер, и Верлен с Прюдомом.
[СО 1926, » 1:46]

«Каэры» (контрреволюционеры) v в основном бывшие дворяне, аристократы, вернувшиеся на советскую родину и оказавшиеся в концлагерях, характеризуют мир свободы не только как потерянный рай, но и как мир ложных ценностей. На Соловках переосмыслены все ценности, переосмыслена собственная жизнь и реалии вольного мира утрачивают свой безусловно положительный смысл:

Лагерь v тюрьма, не лагерь,
Не сборище брюк Галифе,
Не видал я красные флаги
Никогда над дверью кафе.

Здесь не рябчики стынут на блюде
Перед дэнди в шнурованных «Джимми»,
Здесь как я и как многие люди
Услыхали недавно v не жили.

Гимны петь кумачу еще рано,
Предвкушая всю прелесть досрочных
Не на Champs Elyses в ресторанах
Мы, а в стали объятиях прочных.
[СО 1926, » 1:46]

И именно это принятие своего креста, аскетизм, требовательность к себе, готовность пройти через ад ради искупления прежних грехов наделяет соловецких поэтов подлинной свободой:

Говорить запретишь мне разве,
Если мне говорить надо:
Захочу v о красной заразе,
Захочу v о белых гранатах, v
пишет в соловецкой поэме Б.Емельянов.

Диалог с «другим» миром

В новом пространстве арестант оказывается в условиях, когда его окружают неизвестные ему знаки. Тюремная жизнь v псевдожизнь, отождествляется с миром снов, и, как и во сне, в тюрьме источник сообщения обращается к индивиду на непонятном языке, ему даются «знаки в чистом виде», «знаки неизвестно чего» [Лотман 1992, с. 221]. Если человек не оценивает мир как сообщение, не предполагает существование «другого», не пытается вступить с ним в диалог, мир не обретает своего собственного смысла. Если тюрьма (как и сон) понимается неофитом как сообщение, имеющее смысл, «семиотическое окно», возникает насущная потребность в истолковании этой системы «знаков без значения», в переводе ее на язык общечеловеческого общения.

1. В ситуации кризиса пространства и времени единственная возможность «спасения» (то есть созидания космоса, нового значимого мира) заключается в наделении немых (или неопределенных) знаков определенным значением. Для этого требуется подвергнуть анализу недифференцированный хаос мира, выделить в нем центральные «аналитические» символы и определить (угадать или приписать им) их смысл. Первым шагом к этому является семиотическая интерпретация звуков v «слушание». Темный, мертвый мир тюрьмы насыщен для заключенного звуками, которые он склонен определенным образом семантизировать и мифологизировать. «Мир наполнен не просто звуками. Все они суть «сообщения», и задача человека v услышать и правильно прочитать их». «В ситуациях, воспроизводящих процесс творения, «озвучивание» мира v важнейший этап его создания», «вслушивание» v процедура «диагностического характера», позволяющая в критической ситуации, когда мир находится на грани распада, определить его состояние [Байбурин 1993, с. 207]. В тюрьмах существует множество примет, связанных с различными звуками (о приметах как «текстах-толкованиях» [см.: Христофорова 1998]). Звук упавшего ключа, шум в коридоре, свист, неожиданный возглас v все обретает символический смысл и может быть истолковано как предзнаменование. «Зэк живет ушами, особенно перед судом» (ЖК).

Как бы ни интерпретировался источник сообщения, сознание того, что он существует, наделяет «недиффиренцированные» и «неизвестные» знаки определенным значением. В мире без значений невозможна коммуникация, если субъекты не слышат и не понимают друг друга, то это ставит под сомнение их существование, «нарушение коммуникации приводит к неподвижности субъекта. А неподвижность, как известно, есть смерть» [Жаккар 1995, с. 225]. Тюремный мир не обретает смысла, пока субъект не совершает попытки означить знаки, признать существование управляющего им «другого», вступить с ним в диалог. «Вслушивание» в тюремное пространство является знаком готовности понять и усвоить его язык, оно выводит субъекта из состояния неподвижности.

«-Прислушаться- означает в сущности осмыслить или семиотизировать звучащий мир <-> звучание v имманентный признак жизни» [Цивьян 1990, с. 28]. Впечатление о тюрьме как мире смерти усугубляет тюремная тишина. О тюремной могильной тишине писала В. Фигнер: «Какая она жуткая в своем безмолвии. Какая она страшная в своем беззвучии и в своих нечаянных перерывах. Постепенно, среди нее к тебе подкрадывается ощущение близости какой-то тайны: все становится необычайным, загадочным, как в лунную ночь, в одиночестве, в тени безмолвного леса. Все таинственно, все непонятно... Тихо, тихо, как в могиле» [Фигнер 1922, с. 12].

Тюремные звуки делятся заключенными на «внутренние» и «внешние». Высокую степень знаковости имеют в глазах заключенных ключи от тюремного мира (камер) v необходимый атрибут всякого тюремщика. Владеющий ключами от камеры властен распоряжаться судьбой арестанта. Поведение тюремщиков, их жесты и голоса для заключенных имеют определенный символический смысл и истолковываются мифологически. Тюремный мир держится за счет прочности границ (дверь v замок v ключ v страж и т. д.). Замок и ключ играют здесь особую роль: эти предметы традиционно (в свадебных, похоронных, календарных обрядах) используются в качестве оберегов, формируют оппозицию внутреннее/внешнее, где внешнее v опасное и чужое. В тюремном мире опасное и чужое v не внешнее, а внутреннее. Звук падения ключа v знак разрушения границы, а потому «добрый» знак. С поведением продольного (коридорного) связываются следующие приметы: «Продольный ходит, ты слышишь: ключ раз v уронил он случайно. Есть такая примета: кто услышит, того могут освободить» (ДК).

Роль разрушения границы играет свист (что соотносимо с народными поверьями о свисте как вторжении «чужого» в «свое», «смерти» в «жизнь»). «Если продольный свистит там, на коридоре, v тоже очень хорошая примета, тоже должны освободить кого-то» (ДК). Характерно, что свист самих заключенных в камерах имеет противоположный смысл: «В подследственных камерах никто не должен свистеть v срок насвистишь. Потому что можешь не себе, можешь другому насвистеть, борются за это» (ДК).

2. Необходимость определения значений мира формирует такую форму анализа как гадания. В.Тэрнер называет гадательные символы «аналитическими» v они используются для различения вещей «смешавшихся и неясных» [Тэрнер 1983, с. 65]. В тюрьмах популярны ритуалы узнавания судьбы v гадания «на срок». Гадания в мировой культуре предшествуют всем «ритуалам бедствия». Их цель v «обнаружение скрытого», в гадании непонятное становится понятным, неизвестное v известным, скрытое v открытым [там же, с. 48]. Гадание v «дословесный диалог», «при котором вопрос задается космическим силам, божеству» [Фрейденберг 1997, с. 126]. Оно осмысливается как ритуал, опасный для представителя сферы «жизнь», но, отчетливо осознавая эту опасность, гадающие все же стремятся проникнуть в скрытое будущее. К.Хюбнер объяснял это тем, что, вопрошая о будущем, человек стремится узнать волю «богов»: «бог не открывает и не скрывает будущего, но он объявляет свою волю» [Хюбнер 1996, с. 217]. В тюремном мире через гадания осуществляется общение с «судом» (называющим число, меру, соответствующую данному индивиду) или «недолей» арестанта (указывающей свою величину). Мера наказания осмысливается как судьба, существующая «здесь-сейчас», еще до суда, но в другом (мифологическом) измерении.

Центральные гадательные символы в тюрьме v те же, что и в традиционной культуре (ключ, хлеб, ложка v предметы с высокой степенью семиотичности).

«Вообще все подвержены мистике там. Гадания постоянно. Гадали по-всякому: и на домино, и на чертика, и на кофейной гуще, и на хлебе гадали», «гадают по средам и пятницам в основном» (ЖК).

Особой магической силой наделяются предметы с воли. Характерно в этом отношении восприятие заключенными «вольного хлеба». «Вольный хлеб» в тюрьмах (особенно в женских камерах) подчас не употребляется в пищу, а сохраняется для использования в ритуалах: «Когда приходит передача, обычно передается хлеб с воли. И вот на вольный хлеб мы гадали. Сон после этого вольного хлеба как вещий считается». «Если под подушкой лежит хлеб из передачи вольной, и в этот день стараешься запомнить сон. И, если запомнился сон, постараешься разгадать, посоветуешься с окружающими там. И в результате веришь в то, что сон этот будет вещий, потому что все это связано с хлебом с воли» (ЖК). В народной культуре хлеб v предмет, имеющий особую сакральную силу, центральный культурный символ, воплощение жизни. В ситуации тюремного гадания актуализируется его значение «иного», «чужого». Символ «культуры» играет здесь ту же роль, что символы «природы» (папоротник, купальская трава) в традиционных крестьянских гаданиях. В «живом» пространстве, в «доме» папоротник и другие «лесные» растения сохраняют свойства «чужого» мира: положив вокруг постели или под голову купальскую траву, гадающие моделируют «чужое» пространство [см.: Ефимова 1998, с. 56].

«Ложки крестом, руку над ними: Домовой-домовой, не хочешь ли поговорить со мной? Три раза» (ЖК). «На ложках гадают. Ну, четыре ложки. Крестом ставят. Маленькие такие, чебурашки. И бумажечки длинненькие, полоски бумажные v скручиваешь вокруг ложки. И задаешь вопрос. Если эта полоска отходит от ложки, значит оно исполняется. Сбывается. Но бывает, конечно, что и нет» (ЖК). Как и в традиционных гаданиях ложка v символ члена семьи. [Ср.: В традиционной культуре с ожиданием «размыкания» пространства (прихода «гостя») связывается падение предметов домашнего обихода: ложки, вилки. Повышенный семиотический статус предметов, необходимых во время «застолья», обусловлен символическим смыслом застолья как ритуального единения семьи. Падение ложки символизирует приход «гостя». Тот же смысл имеет падение ложки в тюрьме v оно предвещает появление в камере новичка v гостя, который должен будет стать членом арестантской семьи].

В диалоге с судьбой используются атрибуты бытовой игры (домино). Этот тип гадания также архаичен (О.Фрейденберг сопоставляет его с известными сюжетами об игре в кости (шахматы) со смертью в аду [Фрейденберг 1997, с. 126]). «А мы гадали на домино. Вот берешь кружку, наливаешь в нее воды и вокруг кружки кладешь домино, вот эти кубики. Это обычно гадали на срок, перед судом v кому сколько дадут. И вот бросаешь горящую спичку, и она крутится, и потом горелым концом показывает на домино, какой срок будет. Они же надвое разделенные. Мне выпало шесть v мне шесть лет дали, и два. Я думаю: отсижу два года. Но вот сейчас сижу четыре года. Значит, нет» (ЖК).

В гаданиях используются предметы, связанные с курением. Этот тип гадания широко популярен в современных молодежных и подростковых кругах [см.: Киселева 1995; Богданов 1998], но в тюремных гаданиях в отличие от молодежных совершенно отсутствует игровой момент: действие с выкуренной сигаретой или сожженной спичкой сакрально.

«Сигарету выкуриваешь перед судом и по количеству точек фильтр сжимаем и смотрим, какая цифра, стараемся угадать саму цифру. От никотина там эти точки коричневые. И определяем себе срок, перед судом. Верим в это» (ЖК).

«Жжется спичка, сжигается полностью, кладется на левую ладонь, правой накрывается, и крутится по часовой стрелке. Потом ладони размыкаются и появляются цифры. Ну, что-то появляется, похожее на цифры. Это твой срок» (ЖК).

В тюрьмах перед судом особенно большое значение придают числам. «В основном верим цифрам, v говорят заключенные. v Если много цифр v где-то это будут дни, где-то это будет месяц, в порядке цифр. Все относим к сроку» (ЖК). «Рисуешь круг, по часовой стрелке алфавит и цифры до двенадцати. На нитке иголка, вставляешь в центр круга. Вызывают этого черта. Иголка крутится, она может писать или по цифрам показывает. Если спрашиваешь: «Сколько?» Она показывает v сколько. Но у многих совпадало, вот едут перед судом, спрашивали: «Сколько дадут?» (ЖК)

В качестве гадательных символов могут выступать не только семиотически маркированные предметы. Гадающий (как и сновидец) «обладает достаточной степенью свободы <-> в выборе самого объекта (или объектов) толкования» [Лурье 2002, с. 35], «прогностическая интерпретация» того или иного образа жестко детерминирована: она ограничивается оппозицией открытый/закрытый (воля/неволя), или при гадании определяется точный срок наказания.

В предшествующих суду гаданиях «на срок» отражается представление о недоле как выпавшем жребии: мера наказания не связывается со степенью тяжести совершенного преступления; за распределением сроков стоит безличная сила, от которой зависит судьба персонажа.

(«Если акцент переносится на фактическое неравенство долей, достающихся каждому участнику жеребьевки, и при этом предполагается, что такое вот (а не любое другое) распределение по жребию исходит от некоей внешней силы, которая не только недоступна контролю и влиянию людей, неподвластна им, но, напротив, сама всецело определяет долю каждого, то образ жребия может трансформироваться в «символ» непосредственно этой высшей силы» [Горан 1990, с. 126].) В процессе гадания, которое является прообразом суда и предопределяет новое начало человеческой жизни, осуществляется попытка исчисления лежащей в ее основе меры.

Гадания совершались в древности в пороговой ситуации перехода к новому времени и пространству, ими отмечались временные рубежи. В тюрьмах для каждого арестанта самым важным ритуальным часом становится час его суда, поэтому основные гадания совершаются в канун судного дня. Это соотносимо как с древней традицией гаданий, сопровождавших обряд посвящения, так и с увеличением количества попыток исчисления даты «конца света» и истолкования «предзнаменований» в кризисные эпохи, когда не только глобальное, но случайное и незначительное истолковывается в контексте общей мировой катастрофы.

3. Центральный ритуал тюремного мира v суд. Состояние до суда заключенные характеризуют словами «страх», «прислушивание». Восприятие тюремных звуков описывается в терминах «временной смерти»: «Когда до суда вызывают к следователю, и вот идет этот кум, и мы все слушаем: к какой камере. Тишина сразу, как бы ни было шумно. Идут, называют, там, в других тюрьмах v заказывают, у нас v называют. Когда называют v тишина стоит по продолу и все прислушиваются: кого выдернули. Это у нас выдергивают. И все слушают. И замирает сердце, когда вызывают: или к следователю, на этап, ну, на этап я уже знала, меня предупредили, что я уезжаю, у меня не было страха. До суда мне было очень страшно, когда вот начинают называть, и ждут. Называют твою фамилию v я умирала в этот момент. Вот чисто v и морально, и физически. В полном смысле слова. Начинает трясти. Всех там, не только меня. Всех начинает трясти. Все прислушиваются, у всех вот такие глаза, все ждут: куда же? кого назовут? Там, на суд, к следователю, причем не говорят, не объясняют, куда тебя берут. То ли адвокат пришел, то ли следователь, то ли это там на эксперимент тебя везут. И вот это ожидание постоянное страха: назовут, и куда тебя назовут, куда тебя вызовут. К чему готовиться» (ЖК).

После суда вместо «вслушивания» в неопределенный мир и гаданий арестант начинает вести отсчет уже известного срока наказания.

Суд в тюремной картине мира имеет сложную смысловую организацию. Прежде всего, суд понимается буквально: как государственный орган, рассматривающий уголовные дела, как «разбирательство и приговор» по преступлению, «рассмотрение и решение дел, где есть истец и ответчик» [Даль 1955, т. 4, с. 355]. Над этим бытовым надстраиваются универсальный и библейский уровни смысла: символический сюжет тюремной биографии персонажа-заключенного объективирует эсхатологическую ситуацию, ориентируется на сюжеты малой и большой эсхатологии (смерть и Страшный суд) в народных и библейских версиях («Живем в ожидании судного дня v / Скорее бы пробил час...» [НП 1996, » 27]), воспроизводит легендарную кризисную схему (падение v кризис v перерождение). Суд идет в двух измерениях: в реальном и мифологическом (сакральном).

Современные заключенные называют суд венчанием, а судейский стол алтарем, дореволюционное тюремное наименование палача: крестный [Ядринцев 1872, с. 92]. (В этом проявляется не только сакрализация суда, но и ироническое переосмысление ситуации. Тюремный язык характеризует ситуацию как сакральную и одновременно перемещает ее в план игры).

«Суд» и «судьба» совпадают как метафоры смерти [Фрейденберг 1997, с. 91]. Этимологически «суд» связан с темой судьбы и смерти: «-судьба = суд, судилище. «Кончина», «суд», «судьба» в языке означали смерть, «Суд нашел на него» = смерть пришла- «обвинение» = смерть, «прощение», «оправдание» = оживление» [там же: c. 318-319]. Суд v обряд, во время которого решается дальнейшая судьба лиминального персонажа. Наиболее актуальные для этого периода оппозиции: оправдание/осуждение, воля/заключение, доля/недоля. (Эти пары выступают и как синонимы, что отражает традиционная для тюремной поэзии рифма «воля» v «доля».) Срок является «недолей», и арестант, обретая статус осужденного, в соответствии с народной традицией, начинает восприниматься как «несчастный».

Но в отличие от персонажа сферы «жизнь», для которого «осуждение» v смерть, для пограничного персонажа, находящегося в тюрьме (мире «не-жизни v не-смерти»), суд v ритуал, создающий новый мир, наделяющий смыслами время, а следовательно и пространство.

«Срок» наказания осмысливается как назначенная богами злая «доля». Срок материален, веществен, его тянут, везут, несут, поднимают [особое значение в тюремном мире имеет понятие веса. На суд отправляются за получением некоторой весовой доли. Перед судом популярны диалоги ритуально-игрового характера: « v Сколько готов поднять? v Иду за восьмерой» (СР)], срок уподобляется нити, ткани, одежде: прокуроры его крутят, осужденные мотают, дела шьют, мера наказания именуется меркой, которую снимают с заключенного и т. п.

В основе суда лежит идея меры, измерения[5]. Измерение в народной традиции трактуется как способ овладения человеком или предметом, дающий возможность магически воздействовать на него, оно считается опасным: по некоторым верованиям «тот, кто был бы точно измерен, взвешен или кому был бы точно определен возраст, непременно умер бы», но для существа, находящегося на грани жизни/смерти измерение спасительно [Толстая 1999, с. 397-399]. В тюремном мире «измерение» спасительно не только для человека, но и для мира, тюремного пространства-времени: «в соотношении Я v пространство особую роль играет т е л о <-> оно дает пространству (и времени. v Е.Е.) «язык»» [Топоров 1997, с. 515].

РИТУАЛ

«Ритуал совершается в экстремальных условиях, когда угрозы безопасности жизни и миру максимальны (этому состоянию соответствует предельное возрастание негативных эмоций v беспокойство, тревога, угнетенность, печаль, тоска, отчаяние, страх, ужас). Исходя из данности, ритуал приводит к некоему оптимальному состоянию <-> к устранению энтропии (хаотическая стихия) и установлению порядка». Ритуал v «образ творения». «Исходное положение v мир распался в Хаосе, все прежние связи нарушены и уничтожены. Задача v интегрировать Космос из его составных частей, зная правила отождествления этих частей и частей жертвы, в частности, человеческой. Способ v ритуальное действие, во время которого жрец произносит над жертвой, находящейся в алтаре, соответствующем центру мира, текст, содержащий указанные только что отождествления, и жертва принимается, в чем следует видеть действие, прообразующее синтез Космоса, восстановление всего того, что возникало в акте первотворения», в акте ритуала достигается «у п о р я д о ч е н и е» мира [Топоров 1988, с. 17, 16, 27].

В ритуале суда заключенный выполняет функцию жертвы, эта жертва кладется в основание нового мира, упорядочивает тюремный мир, наделяет его смыслом. «Профаническая длительность бездуховного и безблагодатного времени» в день суда разрывается, суд воспринимается как п р а з д н и к (см. об этом ниже).

Тюремный мир после суда обретает смысл «в р е м е н н о й смерти» v акцент переносится на известную к о л и ч е с т в е н н у ю характеристику «мертвого» мира. Суд задает новую систему координат, в которой на первый план выступает категория времени.

4. Для заключенных характерно архаическое мифологическое восприятие времени: «В мифопоэтическом хронотопе время сгущается и становится формой пространства- Пространство же, напротив, «заражается» внутренне-интенсивными свойствами времени («темпорализация» пространства), втягивается в его движение» [Топоров 1997, с. 460]. Отсутствие времени в этой картине мира есть отсутствие пространства и наоборот: отсутствие пространства есть отсутствие времени.

Жизнь арестанта в тюрьме делится на два отрезка: до суда и после суда. Период, предшествующий суду, характеризуется как распад пространства-времени, хаос, пустота, в новом «неведомом» пространстве время перестает существовать. Ритуальный смысл суда сводится к созданию нового времени (а, следовательно, и пространства): в момент объявления судьей точного срока наказания тюремный космос обретает значение. С этого времени у арестанта появляется новая точка отсчета и новый календарь. Вот образец ответа арестанта на вопрос тюремной анкеты 1914 г.: «Было нестерпимо тяжело вначале, пока была неизвестность, узнав же, что надо сидеть 11 месяцев (кажется не мало), сразу воспрянул духом: завел календарь, распределил время-» [Огранович 1914, с. ].

Первый отечественный исследователь тюремной психологии, знаток тюремного быта проф. М.Н.Гернет открыл свою книгу о тюрьме главой «Время в тюрьме», подчеркивая тем самым «особость» тюремного времени, его «непохожесть» на время обыденное, «вольное» и важность его для заключенного. Он отмечал особую сосредоточенность арестанта на категории времени: «Все, что тюрьма берет у арестанта и что она дает ему, связано со временем: оно несет ему волнения и лишения, оно же кладет конец тюремным переживаниям и дает свободу. Вот почему ни в одиночных, ни в общих камерах нет другого вопроса, который приковывал бы к себе внимание всех заключенных более, чем этот вопрос о сроке заточения. По признанию одного из авторов тюремных воспоминаний, в дневнике которого мы находим особенно много интересного психологического материала о восприятии времени, счет истекшего и остающегося срока заточения составляет даже «основу жизни», дает «тон жизни», «с м ы с л с у щ е с т в о в а н и ю» (разрядка моя. v Е.Е.)» [Гернет 1925, с. 11].

Отсчет времени в тюрьме и на зоне иной, чем на воле. «Запомни, год как три проходят здесь», v говорит об этом песня (ДК). Самая крупная единица измерения времени v срок наказания. Вместо 1 января днем Нового года становится день начала наказания (выражаясь языком В.Н.Топорова, день «сотворения мироздания», «творения-ритуала», верифицирующего вхождение человека в тот же самый космологический универсум, который был создан «в начале» [Топоров 1988, с. 15]).

Подлинными праздниками на зоне становятся дни, когда истекают какие-либо значительные части назначенного срока наказания: четверть, треть, половина. Как отмечал М.Н.Гернет, наблюдавший жизнь заключенных в тюрьмах Москвы и Петербурга на рубеже ХIХ-ХХ вв., осужденные на срок более года ведут свое «летосчисление»: стены камер испещрены так называемыми «календарями». Их составляют грамотные и неграмотные арестанты. Традиция ведения подобных календарей сохраняется в советских тюрьмах и лагерях. «Календари» создают также невесты и жены осужденных, они хранятся в семьях бывших лагерников как память о времени ожидания, терпения, верности, любви, как прошлое, имеющее материально-вещественный облик. Календари v материализовавшееся, зримое и осязаемое время. Знак креста, которым отмечается в подобных календарях каждый прожитый день, имеет амбивалентный смысл: день может восприниматься как выпавший из жизни (зачеркнутый крест-накрест) и тем самым значительный как день не-жизни, но может быть и особо отмечен крестом («запомнить!») v как день, достойный памяти. Именно так воспринимала свой календарь невеста политического заключенного Софья Матвеевна Доброва-Зотова, начавшая со дня ареста своего жениха вести «Блокнотик с крестиками» (постоянные обыски в сталинское время не давали возможности вести другой дневник), который 60 лет спустя расшифровала, дав подробное описание почти каждого дня, отмеченного в блокноте крестом[6].

Современные заключенные по-разному относятся к ведению календарей. «Ну как, я раньше не вела, а вот сейчас мне осталось полтора года, я считаю дни, зачеркиваю. У меня срок шесть лет», v рассказывает заключенная (ЖК). На стенах штрафных изоляторов часто отмечаются проведенные здесь сутки: «Когда попадаешь в штрафной изолятор, то ищешь какой-нибудь острый предмет или просто кусочек штукатурки и пишешь вот эти числа, сутки, которые тебе здесь сидеть. Это такая застаревшая, укоренившаяся в сознании заключенных привычка оставлять свои надписи, свои автографы» (ЖК).

Тема времени, срока характерна для тюремных афоризмов и песен. «Снежные хлопья плавно и нежно / Падают с неба на землю грешную / 365 день неизбежно / Подходит к концу» (ДК)[7].

Архаическое восприятие пространства-времени выражается в использовании пространства для отсчета времени. Как отмечает М.Н.Гернет, «потребность не только знать, но и видеть размеры протекшего срока заточения так велика, и мысль о его подсчете так неотвязна, что даже предметы, не имеющие никакого отношения к исчислению времени, превращаются арестантами в мерила счета» [Гернет 1925, с. 11]. Политические ссыльные 20-30 гг. ХХ в. отмечали части пройденного срока-пути на бревнах дома. По воспоминаниям Ф.М.Достоевского, один из ссыльных отсчитывал свой срок по палям («по оставшемуся числу несосчитанных паль он мог наглядно видеть, сколько дней еще остается ему провести в остроге до срока работы»). Александров пишет о политзаключенном, который каждое утро отрезал кусочек от ленты и по зарубке на столе сравнивал срезанную часть с целой, чтобы видеть наглядно, как сокращается срок заключения [Александров 1917]. Измерение пространства-времени дает ему смысл и тем самым лишает негативных характеристик «не-времени» и «не-пространства».

Но, с другой стороны, отсчет времени часто воспринимается как проявление слабости и малодушия. Современные воры-рецидивисты, старые сидельцы относятся к этой традиции отрицательно v итог проведенному в тюрьме времени подводится по истечении срока. Современные заключенные отмечают срок наказания на собственном теле, накалывая на бедре, икрах, предплечьях его символическое изображение: когда татуируется «церковь на ладони», количество куполов обозначает количество лет, на которые был осужден носитель татуировки, колокол внизу обозначает: вышел со «звонком» и т.д. Кроме того, в какой-то момент тюремный мир начинает восприниматься как «свой» и ведение календаря прекращается. «Сейчас очень большие срока и нет смысла их считать, зачеркивать на календаре», v говорят заключенные (ЖК).

ПРОВОДЫ (НА СУД, НА ЭТАП, НА СВОБОДУ)

5. В ритуале проводов заключенного на суд актуализируется оппозиция свой/чужой внутри тюремного мира: сокамерник, «свой» для арестантов, начинает восприниматься как «гость», уходящий на суд становится «чужим в своем». Подсудимый относится к особой категории персонажей, связанных одновременно со «своим» и «чужим» (как невеста в период, предшествующий свадьбе, покойник в похоронных, «деды» и «родители» в поминальных обрядах).

Суд в тюремном мире называют венчанием. При этом подчеркивается, что и сам подсудимый, и его сокамерники ведут себя в ночь, предшествующую суду, так, как положено вести себя участникам свадебного обряда: «Тебя стригут, причесывают, одевают, дают свое, если чего-то нет. Это ритуал. Как на свадьбу» (СР).

Обряды дня суда соотносимы не только со свадебными, но и с похоронными. Как действия членов семьи умершего должны способствовать скорейшему и благополучному преодолению им пути на «тот свет», так действия, совершаемые коллективом сокамерников, семьей, призваны воздействовать на результаты суда и в конечном счете способствовать возвращению арестанта с «того света» v из тюрьмы v в мир живых. Общие элементы обряда проводов осужденного на суд и похоронного обряда (смысл их сводится к выпроваживанию «гостя» и установлению границы): 1) снаряжение «уходящего» в путь и снабжение его необходимой пищей (и другими атрибутами обряда проводов), 2) вербальные формулы, характеризующие отношение остающихся к отсутствию («уходу») члена семьи (семьи), 3) обрядовый плач (в женских камерах), 4) поведение оставшихся в «опустевшем» пространстве: запреты и ритуалы (мытье полов, запреты, связанные с предметами, принадлежащими «ушедшему»).

Рассмотрим эти элементы.

Сбор заключенного на суд (в «дорогу») имеет, как в свадебном и похоронном обрядах, символический смысл.

К числу атрибутов снаряжения покойника в традиционном похоронном обряде относятся предметы, которые могли понадобиться «на том свете» и, в первую очередь, необходимая еда. Умершему давали с собой в дорогу хлеб, соль, на пасху v яйцо, в гроб мужчинам клали бутылку водки, огниво и табак или трубку и табакерку [Зеленин 1991, с. 348; Зеленин 1916, с. 1018, 1030].

Заключенный также снабжается продуктами питания и сигаретами. К пище, которую сокамерники дают арестанту в дорогу, относятся как к святому: она откладывается заранее ко дню суда из вольных передачек, хранится в судейских пакетах и считается неприкосновенной: «Эти пакеты стояли, если даже курить нет, из этих пакетов никто ничего не брал <...> Как бы тяжело ни было, к этим пакетам мы не подходили. Если и бралось что-то, только в том случае, если мы обсудим это всей камерой и по разрешению. В пакете сигареты, чай, сок, апельсины, печенье, конфеты» (ЖК).

В обрядах, сопровождающих уход из «чужого» пространства (проводы умершего, уход из роддома или больницы), важную роль играют предметы личной гигиены и домашняя обувь (они могут быть рассматриваемы как часть человека).

Умершему в гроб клались также: гребень, который использовался при расчесывании волос покойника, мыло, которое использовалось при его мытье, старая обувь [Зеленин 1994, с. 226; Маслова 1984., с. 109, 96].

Эти предметы особо маркированы в тюремном мире, и, покидая тюрьму (освобождаясь, отправляясь на этап), заключенный должен взять их с собой: «И еще забирать, не оставлять свои вещи v щетку, расческу, тапочки v их надо с собой забирать. Или раздать, подарить. Но не забывать. Чтобы не возвращаться» (ЖК).

2. Возвращение умершего в мир живых воспринималось как нежелательное, опасное. Существуют свидетельства того, что в похоронном обряде использовались формулы, характеризующие отношение к отсутствию умершего как к «нормальному» состоянию мира («...был v да не стало, не стало v и не надо», v говорилось по возвращении с кладбища [Виноградова 1982, с. 226]). Эти приговоры служили одной цели v предотвратить возвращение умершего в «живое» пространство.

При проводах заключенного используется формула «мы тебя не ждем»: «На суд когда провожают, говорят: «Мы тебя не ждем». Потому что с суда одна дорога: либо обратно в камеру за вещами и уже в осужденку, либо домой» (ЖК). Формула имеет магический смысл, поскольку являет собой словесное замыкание тюремного пространства после ухода из него подсудимого.

3. Как похоронный и свадебный обряды, так и проводы на суд, сопровождаются плачем (в женских камерах). Нельзя с уверенностью сказать, имеет ли тюремный плач сокамерниц текстовое сопровождение.

4. В доме после выноса покойника совершается мытье полов [Ефименко 1877, с. 192], воду в похоронном обряде используют в магических целях: воду льют на пол, «чтобы смыть следы покойника». Лавка, на которой лежал умерший, считается «нечистой», существует ряд обрядов, связанных с нею, цель которых v очистить ее от покойника (описание таких обрядов [см.: Зеленин 1991, с. 349; Савушкина 1980, с. 139; Фядосик 1986, с. 108, 109, 110 и др.]).

В камере после ухода заключенного на суд моют полы, чтобы он не возвращался, табуировано его спальное место: «Жанна судилась очень долго. И вот каждый раз она уходит когда из камеры, все уже, ее вывели, мы все время мыли полы. Ну, везде, наверное, так. То есть вымываешь человека, чтобы он ушел домой с суда. И пока она не возвращается, не садиться на ее кровать, то есть вообще. И обязательно мыть хорошо-хорошо полы. То есть практически все, кто у нас уходил вот, мы мыли полы» (ЖК). Вот описание обряда проводов на суд, данное одной заключенной: «На Бутырке, на малолетке. Там малолетние ребята, кто едет на суд, у них специально от передач v у нас все было общее, называлось общаком v отбирались специальные пакеты продуктов. Они клались на окно, на решку. И человек, который едет на суд, мы ставим банку чифира, завариваем чай, празднуем, можно сказать, поздравляем, потом дается один пакет этому человеку и он уезжает на суд. В тюрьме, где я раньше сидела, старались мыть полы. Успокаивали, плакали вместе, пели песни. Мыли полы, чтобы он никогда больше сюда не возвратился, когда на зону отправляешься» (ЖК).

Обратим внимание на слова «празднуем» и «поздравляем»: суд воспринимается как праздник. Арестанты бессознательно возвращаются к пониманию жертвоприношения как сакрального акта, созидающего Космос («праздник своей структурой воспроизводит порубежную ситуацию, когда из Хаоса возникает Космос» [Топоров 1988, с. 16]), жертва (подсудимый) воспринимается не в профаническом, а в сакральном контексте.

Ритуалы, сопровождающие проводы живых людей на воле, составляют оппозицию аналогичным ритуалам в тюрьме: так, среди вольных запретов по сей день популярен запрет мыть полы после ухода члена семьи из дома v «вымытый» не вернется в дом, член тюремной семьи, напротив, «вымывается» из тюремного пространства.

«Тюремное» в мифологическом смысле v низовое, хтоническое. В тюремном мире первые жители v пауки и мыши: «Считается, что паук v первый хозяин хаты» (ДК). Их почитают, паутину не сметают, мышей подкармливают.

Сам заключенный, отправляющийся на суд, совершает ритуальное действие: отпускает на свободу мышь v ее побег должен повлечь за собой его освобождение: «Говорят, поедешь на суд, а много мышей в камерах. Девчонки ловили мышку и увозили с собой. И такая примета, что если мышь на волю отпустишь v сам уйдешь» (ЖК).

Здесь актуализируется традиционное представление: мышь v «животное-душа» (В.Клингер) v она является заместителем, «двойником» арестанта.

Ритуализовано отправление заключенных по этапу. В этот период снова актуализируется основное свойство иницианта v пассивность. По этапу арестантов гонят. С отправлением на этап сопряжены мифологические рассказы и поверья, в которых мифологический персонаж выступает в роли «посвятителя», предопределяя пространственные перемещения осужденного внутри тюремного мира.

Ответом на сообщение, отправителем которого является источник власти, приглашающий к участию в ритуале, могли становиться обрядовые песни, совершаемые участниками ритуала («жертвами» или «плакальщицами»). Смертникам, отправлявшимся на казнь, исполнялась раньше «отходная» [Пирожков 1994]. Сохранилось свидетельство о существовании в царской тюрьме обрядовых «предъэтапных» песен (их функцию выполняли традиционные тюремные песни, содержащие мотив пути):

«В самый день этапа арестантки встали раньше обыкновенного и раньше напились чаю. Вскоре принесли обеды для отправляющихся. Часов в 11 пришел конвой, и началась приемка партии. Нам, этапным, было предоставлено толкаться в коридоре, тогда как все остальные находились под замком в камерах. Лил страшный дождь. В воздухе словно веяло грустью. Слышалась обычная предъ-этапная песня, весьма заунывная, из которой мне в память врезались следующие два стиха:
Кого-то здесь из нас не станет,
Кого-то троичка умчит» [Шефер 1907, с. 66]. (Вар. песни [см.: Джекобсон 1998, с. 328]).

Этап для арестанта v метафора непредсказуемой судьбы, одновременно он v медиатор сфер «свое» и «чужое». В этой части посвящения арестанта тюрьма наделяется свойствами «своего», ИТУ v «чужого» пространства.

По истечении срока наказания, в период подготовки к освобождению заключенный снова становится «чужим в своем» и «выпроваживается» из покидаемого пространства. Зоновское пространство представляет собой параллель пространству кладбища. Известны табу, связанные с ритуалом посещения кладбища: не оглядываться по возвращении. («Вартаючыся дадому сваякi памершых стараюцца не азiрацца назад» [Фядосик 1986, с. 107]). У карелов запрет оглядываться мотивируется тем, что нечистая часть души умершего (калма) может «пристать» в виде болезни [Конкка 1992, с. 89].

В числе зоновских запретов наиболее актуален запрет оглядываться: «И вообще очень сильная, я считаю, примета: вообще не оглядываться. Это и на зоне, и в тюрьме». «А им идти и не оборачиваться. Даже когда освобождается человек, то ему дают пинка. И не оборачиваться» (ЖК).

Ритуальный пинок уходящему на свободу находит параллель в похоронном обряде: так, вслед за вынесенным из дома гробом бросают камень, «говоря, чтобы усопший никогда к ним не возвращался» [Зеленин 1915, с. 548]. Если жест участников похоронного обряда вполне понятен и может характеризоваться как «оберег», то аналогичные действия арестантовvучастников обряда проводов на свободу v выглядят, на первый взгляд, парадоксально (возможность появления «чужого» v «свободного» в «своем» v «тюремном» как будто не должно представлять опасность). Но всякий нерегламентированный контакт двух миров нарушает космический порядок. Ритуальное замыкание пространства необходимо не находящимся внутри и не находящимся вне v оно требуется для сохранения целостности мироздания, равновесия во вселенной.

Табу, связанные с возвращением с зоны и с кладбища, не дают персонажам, преодолевающим пространственную границу между живым и мертвым, явиться в «живом» носителями «мертвого» (унести с собой в «жизнь» «смерть»). Предметы «с зоны» наделяются свойствами «дурного» пространства, на их возвращение в «живой» мир накладывается запрет: «Еще была примета: когда переезжаешь с тюрьмы на тюрьму, надо забирать с собой все вплоть до зубной щетки, чтобы не вернуться на эту тюрьму. С зоны не забирать ничего. Потому что считается, что вещи, которые были на зоне, v они уже нехорошие» (ЖК). (Подобное отношение к вещам, побывавшим в «ином» мире, как к «нехорошим», встречаем в быличках [Ончуков 1909, с. 290; Балашов 1970, с. 15].) Запреты для возвращающихся «с зоны» связаны с представлением о материальном воплощении «чужого», которое опасно для «воли». Этим материальным воплощением может являться зоновская земля. Она считается скверной и нечистой (как и могильная земля у многих славянских народов v существовали ритуалы, обязательные для копателей могил: их заставляли разуваться и вытрясать землю из обуви [Славянская мифология: с. 264]. Могильщик таким способом очищается от «могилы» и «могильного»). От зоны аналогичным способом ритуально очищаются, уходя на свободу. «Руками надо стряхнуть прах с ног. Берут v рукой как-то вытирают подошву и стряхивают прах, оставляют все, когда проходят через КПП там, за воротами» (ЖК). Функции пространства зоны соотносимы с функцией могилы и погоста в похоронном обряде, где это «выделенное, ограниченное, ритуально узаконенное «пространство смерти» [Седакова 1983, с. 284].



1. Событие, воспринимающееся клиентами социального института как ритуал, для представителей профессиональной субкультуры может являться вполне профаническим и относиться к сфере быта (на это, в частности, указывает И.Утехин [Утехин 2001]). При этом неофит в любой субкультуре некоторому событию приписывает свойства ритуала, в котором он играет роль «жервы», положенной в основание «нового мира» (прямую аналогию восприятию суда мы находим, например, в театральной субкультуре, где столь же значимой является премьера [Ефимова 2000]). Но для профессионалов и «клиентов» сакральными часто становятся совершенно разные события. Например, ученики мифологизируют экзамен (во время которого преподаватель может «отдыхать»), а сакрально отмеченный первый урок (для учителя), для них может стать просто развлечением.
2. Курсивом в тексте выделяются арготизмы, а также слова, имеющие в тюремном языке специфические оттенки значений.
3. Конечной целью тюремных процедур является «перерождение» персонажа, «воскресение из мертвых». Это «воскресение» в постсоветской тюрьме (так же как в дореволюционной) связывается с обращением к христианским ценностям. В пропагандистских тюремных изданиях сюжетная судьба персонажа-заключенного выстраивается по легендарно-житийной кризисной схеме (падение, кризис, перерождение). В советский период последний элемент не имел «открытого» христианского смысла, хотя сюжет строился так же: акцент делался на «исправлении», «перевоспитании» преступника. Последняя фаза лиминального периода v инкорпорация иницианта в социум в новом статусе v в собственно тюремных текстах связывается не только с освобождением («возвращением к жизни»), но и с «вхождением» в тюремный мир (пропиской), все перемещения иницианта от дверей СИЗО в момент заключения (закрыли) до дверей КПП (откидон) имеют различный, а порой и противоположный смысл в общеарестантских и тюремно-воровских текстах, и, соответственно, сопровождаются ритуалами, имеющими противоположный символический смысл и практическую направленность.
4. Здесь и далее сохраняются авторская орфография и пунктуация.
5. В центре картины суда (земного и загробного) помещается образ весов. В египетской культуре процедура загробного суда включает оценку соответствия фактической жизни, прожитой человеком, тому, что ему было предопределено. Предполагается определенная «мера» ответственности человека за реализацию своего предназначения. Кульминационный момент суда v психостасия v взвешивание сердца умершего [Горан 1994, с. 82]. Взвешивание (измерение) определяет загробную участь. То же представление о земной участи как мере отражено в славянских ритуалах, фольклоре, языке [Потебня 1989, с. 472 и др.].
6. По сей день ведут календари не только заключенные, но и юноши, проходящие военную службу, а также ожидающие их из армии девушки. В этих календарях «солдаток» крестиком зачеркивается дата каждого прожитого дня, начиная со дня демобилизации молодого человека. (Если девушка дождалась жениха из армии и вступила с ним в брак, то календарь хранится как семейная реликвия).
7. Цифры, числа, даты, точное указание количества предстоящих или пройденных дней службы постоянно встречаются в армейских блокнотах: «Кто не был, тот будет, / Кто был, не забудет / 547 дней в сапогах», «Я ушел из дома и закрыл за собою дверь, / Чтоб открыть ее снова через 548 дней».

Обсудите в соцсетях

Система Orphus

Главные новости

15.12 21:08 Отца предполагаемых организаторов теракта в метро Петербурга выслали в Киргизию
15.12 20:57 Майкл Джордан назван самым высокооплачиваемым спортсменом всех времен
15.12 20:36 Вероника Скворцова обсудила с Элтоном Джоном борьбу с ВИЧ
15.12 20:23 Полиция открыла огонь по мужчине с ножом в аэропорту Амстердама
15.12 20:07 Falcon 9 отправила груз на МКС и вернулась на космодром в США
15.12 19:47 В Пентагоне рассказали о новом сближении с российской авиацией в Сирии
15.12 19:44 ЦБ оценил объем докапитализации Промсвязьбанка в 100-200 млрд рублей
15.12 19:27 Пожизненно отстраненная от Игр скелетонистка Елена Никитина выиграла ЧЕ
15.12 19:18 Косово объявило о создании собственной армии к марту 2018 года
15.12 19:03 В Назарете отменили Рождество
15.12 18:51 В Испании не поверили в угрозу отстранения от ЧМ-2018
15.12 18:35 Программу безопасности на дорогах увеличили на 2 млрд рублей
15.12 18:25 ФАС проверит частичную отмену роуминга сотовыми операторами
15.12 18:25 РФ и Египет подписали соглашение о возобновлении авиасообщения
15.12 18:19 Трамп попросил у России помощи с КНДР
15.12 18:03 Курс биткоина приблизился к 18 тысячам долларов
15.12 17:54 Промсвязьбанк сообщил о проблемах в работе интернет-банка
15.12 17:48 ФИФА пригрозила отстранить сборную Испании от ЧМ-2018 из-за действий властей
15.12 17:28 Задержанный в Петербурге планировал взорвать Казанский собор
15.12 17:25 Промпроизводство в РФ в ноябре упало максимальными темпами за 8 лет
15.12 17:01 Турция потребует в ООН отменить решение США по Иерусалиму
15.12 16:43 В посольстве США назвали ложью обвинение во вмешательстве в российскую политику
15.12 16:33 Букингемский дворец назвал дату свадьбы принца Гарри
15.12 16:29 Журналист сообщил о готовности Захарченко внедрить на Украину 3 тысячи партизан
15.12 16:14 МИД Украины опроверг ведение переговоров об экстрадиции Саакашвили
15.12 16:08 Страны ЕС согласились начать вторую фазу переговоров по выходу Великобритании
15.12 15:49 Дипломатов из США не пустят наблюдать за российскими выборами
15.12 15:47 Глава ЦИК назвала стоимость информирования избирателей о выборах
15.12 15:36 Гафт перенес операцию из-за проблем с рукой
15.12 15:21 В Кремле посчитали недоказанными обвинения в адрес Керимова во Франции
15.12 14:55 ФСБ задержала в Петербурге планировавших теракты исламистов
15.12 14:33 Сенаторы одобрили закон о штрафах за анонимность в мессенджерах
15.12 14:15 В Кремле признали нежелание Путина упоминать фамилию Навального
15.12 14:02 Дума отказалась ограничить доступ к сведениям о закупках госкомпаний
15.12 13:59 Минфин пообещал не допустить «эффект домино» из-за Промсвязьбанка
15.12 13:52 Алексей Улюкаев приговорен к восьми годам строгого режима
15.12 13:39 Госдума разрешила внеплановые проверки бизнеса по жалобам сотрудников или СМИ
15.12 13:36 ЦБ снизил ключевую ставку
15.12 13:24 Ученые заглянули в глаз трилобита
15.12 13:23 Власти Москвы отказали Илье Яшину в проведении акции 24 декабря
15.12 13:19 Индекс потребительских настроений по всей России вышел в «зеленую зону»
15.12 13:08 Прокуратура назвала самое коррумпированное подразделение силовиков
15.12 13:00 Лавров заявил о вмешательстве США в выборы в России
15.12 12:47 Совет Федерации подключился к поиску источника вони в Москве
15.12 12:40 Минтранс анонсировал возобновление рейсов в Каир в феврале
15.12 12:25 Дед Мороз заявил об отказе от пенсии
15.12 12:20 Дума приняла закон об индексации пенсий в 2018 году
15.12 12:07 Антитела к вирусу лихорадки Эбола вырабатываются через сорок лет после болезни
15.12 12:01 ЦИК снова пересчитал желающих баллотироваться в президенты
15.12 11:41 Улюкаев признан виновным в получении взятки
Apple Boeing Facebook Google iPhone IT NATO PRO SCIENCE видео ProScience Театр Pussy Riot Twitter Абхазия аварии на железной дороге авиакатастрофа Австралия Австрия автопром администрация президента Азербайджан акции протеста Александр Лукашенко Алексей Кудрин Алексей Навальный Алексей Улюкаев алкоголь амнистия Анатолий Сердюков Ангела Меркель Антимайдан Аргентина Аркадий Дворкович Арктика Армения армия Арсений Яценюк археология астрономия атомная энергия аукционы Афганистан Аэрофлот баллистические ракеты банковский сектор банкротство Барак Обама Башар Асад Башкирия беженцы Белоруссия Белый дом Бельгия беспорядки биатлон бизнес биология ближневосточный конфликт бокс болельщики «болотное дело» большой теннис Борис Немцов борьба с курением Бразилия Валентина Матвиенко вандализм Ватикан ВВП Великая Отечественная война Великобритания Венесуэла Верховная Рада Верховный суд взрыв взятка видеозаписи публичных лекций «Полит.ру» видео «Полит.ру» визовый режим Виктор Янукович вирусы Виталий Мутко «ВКонтакте» ВКС Владивосток Владимир Жириновский Владимир Маркин Владимир Мединский Владимир Путин ВМФ военная авиация Волгоград ВТБ Вторая мировая война вузы ВЦИОМ выборы выборы губернаторов выборы мэра Москвы Вячеслав Володин гаджеты газовая промышленность «Газпром» генетика Генпрокуратура Германия ГИБДД ГЛОНАСС Голливуд гомосексуализм госбюджет Госдеп Госдума госзакупки гражданская авиация Греция Гринпис Грузия гуманитарная помощь гуманитарные и социальные науки Дагестан Дальний Восток декларации чиновников деньги День Победы дети Дмитрий Медведев Дмитрий Песков Дмитрий Рогозин доллар Домодедово Дональд Трамп Донецк допинг дороги России драка ДТП Евгения Васильева евро Евровидение Еврокомиссия Евромайдан Евросоюз Египет ЕГЭ «Единая Россия» Екатеринбург ЕСПЧ естественные и точные науки ЖКХ журналисты Забайкальский край закон об «иностранных агентах» законотворчество здравоохранение в России землетрясение «Зенит» Израиль Ингушетия Индия Индонезия инновации Интервью ученых интернет инфляция Ирак Ирак после войны Иран Иркутская область искусство ислам «Исламское государство» Испания история История человечества Италия Йемен Казань Казахстан казнь Калининград Камчатка Канада Киев кино Киргизия Китай климат Земли КНДР Книга. Знание Компьютеры, программное обеспечение Конституционный суд Конституция кораблекрушение коррупция космодром Восточный космос КПРФ кража Краснодарский край Красноярский край кредиты Кремль крушение вертолета Крым крымский кризис Куба культура Латвия ЛГБТ ЛДПР Левада-Центр легкая атлетика Ленинградская область лесные пожары Ливия лингвистика Литва литература Лондон Луганск Малайзия Мария Захарова МВД МВФ медиа медицина междисциплинарные исследования Мексика Мемория метро мигранты МИД России Минздрав Минкомсвязи Минкульт Минобороны Минобрнауки Минсельхоз Минтранспорта Минтруд Минфин Минэкономразвития Минэнерго Минюст «Мистраль» Михаил Саакашвили Михаил Ходорковский МКС мобильные приложения МОК Молдавия Мосгорсуд Москва Московская область мошенничество музыка Мурманская область МЧС наводнение Надежда Савченко налоги нанотехнологии наркотики НАСА наука Наука в современной России «Нафтогаз Украины» недвижимость некоммерческие организации некролог Нерусский бунт нефть Нигерия Нидерланды Нобелевская премия Новосибирск Новые технологии, инновации Новый год Норвегия Нью-Йорк «Оборонсервис» образование обрушение ОБСЕ общественный транспорт общество ограбление Одесса Олимпийские игры ООН ОПЕК оппозиция опросы оружие отставки-назначения офшор Пакистан палеонтология Палестинская автономия Папа Римский Париж ПДД педофилия пенсионная реформа Пентагон Петр Порошенко пищевая промышленность погранвойска пожар полиция Польша похищение Почта России права человека правительство Право правозащитное движение православие «Правый сектор» преступления полицейских преступность Приморский край Продовольствие происшествия публичные лекции Рамзан Кадыров РАН Революция в Киргизии Реджеп Эрдоган рейтинги религия Республика Карелия Реформа армии РЖД ритейл Роскомнадзор Роскосмос «Роснефть» Роспотребнадзор Россельхознадзор Российская академия наук Россия Ростов-на-Дону Ростовская область РПЦ рубль русские националисты РФС Санкт-Петербург санкции Саудовская Аравия Сахалин Сбербанк Свердловская область связь связь и телекоммуникации Севастополь сельское хозяйство сепаратизм Сербия Сергей Лавров Сергей Полонский Сергей Собянин Сергей Шойгу Сирия Сколково Славянск Следственный комитет следствие смартфоны СМИ Совбез ООН Совет по правам человека Совет Федерации сотовая связь социальные сети социология Социология в России Сочи Сочи 2014 «Спартак» спецслужбы «Справедливая Россия» спутники СССР Ставропольский край стихийные бедствия Стихотворения на случай страхование стрельба строительство суды суицид Счетная палата США Таджикистан Таиланд Татарстан театр телевидение телефонный терроризм теракт терроризм технологии Трансаэро транспорт туризм Турция тюрьмы и колонии убийство уголовный кодекс УЕФА Узбекистан Украина Условия труда фармакология ФАС ФБР Федеральная миграционная служба физика Филиппины Финляндия ФИФА фондовая биржа фоторепортаж Франсуа Олланд Франция ФСБ ФСИН ФСКН футбол Хабаровский край хакеры Харьков Хиллари Клинтон химическое оружие химия хоккей хулиганство цензура Центробанк ЦИК Цикл бесед "Взрослые люди" ЦРУ ЦСКА Челябинская область Чехия Чечня ЧМ-2018 шахты Швейцария Швеция школа шоу-бизнес шпионаж Эбола эволюция Эдвард Сноуден экология экономика экономический кризис экстремизм Эстония Южная Корея ЮКОС Юлия Тимошенко ядерное оружие Якутия Яндекс Япония

Редакция

Электронная почта: politru.edit1@gmail.com
Адрес: 129090, г. Москва, Проспект Мира, дом 19, стр.1, пом.1, ком.5
Телефон: +7 495 980 1894.
Яндекс.Метрика
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003г. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2014.