Полiт.ua Государственная сеть Государственные люди Войти
15 декабря 2017, пятница, 02:02
Facebook Twitter LiveJournal VK.com RSS

НОВОСТИ

СТАТЬИ

АВТОРЫ

ЛЕКЦИИ

PRO SCIENCE

СКОЛКОВО

РЕГИОНЫ

30 октября 2006, 06:00

Государственный суверенитет в условиях глобализации

Московский Центр Карнеги

Сегодня, на фоне неуклонного возрастания взаимозависимости государств через общность глобальной инфраструктуры и единого правового пространства, все чаще поднимается вопрос о государственном суверенитете как во многом иллюзорном понятии. «Полит.ру» публикует статью Александра Кустарева «Государственный суверенитет в условиях глобализации», в которой автор предлагает рассматривать государственный суверенитет не только как неотъемлемое право любого государства, но и как ресурс, который оно вольно использовать в экономических целях. Такой подход позволяет по-новому оценить перспективы многих государственных образований. «На мировом рынке конкуренция государств, конвертирующих себя в предприятия, обрекает их в принципе на ту же стратегию или судьбу. Строго говоря, если конкретное государство не может реализовать и утилизировать свой суверенитет как ресурс, то в принципе оно должно быть ликвидировано, роздано другим государствам или заменено другими», - делает вывод автор. Статья опубликована в последнем номере журнала «Pro et Contra» (2006. № 4), издаваемого Московским Центром Карнеги.

Их самый мощный ресурс не казна, не население, не армия, а сам юридический суверенитет

Стивен Краснер[1]

Франция с ее 45 миллионами граждан не более суверенна, чем Лихтенштейн с его 13 тысячами

Леопольд Кор[2]

Государство, как субъект международных отношений, находится в некоем общем правовом пространстве — глобальном или субглобальном, и это пространство, неуклонно развиваясь, становится все более стеснительным (в духе Гуго Гроция)[3]. Дело не только в том, что межгосударственные отношения регулируются нарастающе содержательным международным (позитивным) правом. Законодательства разных государств адаптируются к законодательству более высокой инстанции. Так, например, в странах Европейского союза уже свыше половины национальных законов порождены законами ЕС.

Неуклонно возрастает и взаимозависимость государств через общность глобальной инфраструктуры и среды обитания, через международное разделение труда. Складываются всеобщие инфраструктурные сети, унифицируются всеобщие нормы и стандарты в производстве и потреблении. Интернационализируются финансовые и производственные фонды. Свободнее становятся потоки информации, товаров, капитала и людей, то есть государственные границы оказываются в возрастающей степени проницаемыми. В результате этих перемен создается впечатление о прогрессирующих пустоте и эфемерности государственного суверенитета.

Вообще говоря, такого рода подозрения зародились почти тотчас, как понятия «суверенитет» и «государство» утвердились в качестве базовых в политическом сознании, мировой политике и дипломатической практике. Первая (как будто бы) работа с характерным названием «Расцвет и закат территориального государства»[4] относится к 1957-му, то есть к моменту, когда еще не высохли чернила на подписанных в Ялте и Потсдаме соглашениях, самых «государствоцентричных» со времен Вестфальского мира 1648 года.

Одновременно нарастало влияние некоторых версий нормативной политической теории, объявляющих саму концепцию «государства как суверена» избыточным и даже вредоносным продуктом антропоморфизма и конструктивизма (точка зрения, например Фридриха фон Хайека)[5] или идеологемой тех, кто узурпировал власть (как считали анархисты, часть марксистов, постмодернисты в духе Мишеля Фуко).

Но почти сразу же возникла и контртенденция. О живучести и возрождении государства и суверенитета сказано не меньше, если не больше, чем об их исторической смерти. Соответственно защитники их инструментальности как для практики международных отношений, так и для понимания этой практики по-прежнему остаются в большинстве. Нам напоминают, что усиление взаимозависимости никак не устраняет суверенитет субъектов сосуществования. Тем самым в новых условиях не столько упраздняется государство, сколько меняется государственный raison d’être. Идея суверенитета, может быть, и утратила свои революционно-харизматические качества, но из нее уже родилась традиция, а значит, принцип суверенитета продолжает эмпирически существовать «как наследие и результат прошлого» (Жерар Мерэ)[6].

Резоны суверенитета

Из сказанного выше следует, что идеальная и материальная инерция существования государственного суверенитета весьма велика. Признано, что управленческая организация («машина»), выработанная государственной практикой, высокоэффективна, а формально-юридический статус подобной организации как агента суверенитета инструментален в действующей системе глобальной самоорганизации, равно как и для его обладателя. Юридический суверенитет функционален в качестве «определителя субъекта» с его правами и обязанностями в системе международных отношений. Иными словами, суверенитет — имманентное свойство субъектности.

Даже если считать международные отношения, по существу, силовыми, они предполагают наличие множества субъектов силы, и, не будь эти силы юридически обособлены, единственный (в идеале) суверен мирового сообщества имел бы дело с перманентной гражданской войной, когда все очаги сопротивления («бунта», «смуты») суверену автоматически определялись бы как «подрывные» и «преступные», с которыми, как говорится, «переговоры невозможны». А юридический суверенитет фиксирует правовые субъекты, с которым «переговоры возможны». Эта система предполагает, что нет такого участка на Земле, за который кто-то не нес бы ответственности (nulle terre sans seigneur).

Классические реалисты (какими были старые немецкие и английские геополитики вплоть до Моргентау) могли думать, что отношения между государствами — чисто силовые. Крайние либералы (доктринально понимающие мироустроительный проект Канта или президента Вильсона) могли считать, что в основе всего лежит сотрудничество суверенных субъектов, а силовые действия — это нежелательное отклонение от нормы, и только. Но неореалисты и неолибералы сходятся во мнении, что сила и право в международных отношениях не исключают, а корректируют и модифицируют друг друга[7]. Более того, они согласны не только с тем, что это фактически так. Они согласны и с тем, что так должно быть.

И сильному, и слабому приходится рассчитывать, во что ему обойдется нарушение чужого или защита своего суверенитета при возникновении конфликтной ситуации. Это весьма сложные расчеты. А если речь идет о суверенитете, в котором заинтересовано третье лицо, то такого рода калькуляции становятся еще сложнее. Схема выглядит так: если Урбания хочет оккупировать Руританию, то она должна подумать о том, что по этому поводу скажет Капитания. Мы не так давно видели, как схожая схема работала в случае карательного похода на режим Саддама Хусейна. Самый свежий пример, дающий представление о такой сложности, — отношения в треугольнике США — Иран — Россия по вопросу о ядерной программе Ирана. Вправе ли Вашингтон рассчитывать на поддержку России в оказании давления на Иран, если он сам поощряет дрейф бывших советских республик от Москвы к Брюсселю и НАТО?[8]

Дипломат-реалист, действуя с позиции силы, среди прочих рисков должен учитывать также и риск, связанный с нарушением права и недовольством, которое может вызвать его поведение. Дипломат-либерал, наоборот, должен принимать в расчет риск, связанный с соблюдением права. Так или иначе, все суверенитеты оказываются заложниками друг друга, и мировое сообщество, как совокупность суверенитетов, обретает значительную инерционность или, если угодно, становится ловушкой. Эта ловушка имеет даже физиономию в виде ООН.

Существование Организации Объединенных Наций институционализирует сложившуюся ситуацию. Суверенные государства имеют в ООН право голоса в решениях глобального значения. И хотя принимаемые здесь общим голосованием резолюции обладают очень слабой либо даже не обладают вообще никакой процедурно-обязывающей силой, влияние таких голосований на мировую политику весьма заметно.[9]

Поскольку со временем силовые действия одних суверенных государств против других становятся всё более рискованными и дорогостоящими, возрастает значение рационального расчета в использовании суверенитета, и все суверены, рано или поздно осознав силу этого фактора, начинают двигаться в сторону рационализации своих отношений друг с другом.

В ходе подобной рационализации суверенитет, как может показаться, выхолащивается, но это только иллюзия: никакая рационализация немыслима без участия рационализирующего агента. Система не просто готова признать суверенность своих участников — она остро в этом нуждается. В системе международных отношений в данной роли исторически утвердилось государство. И совсем не потому, что оно лучше других возможных агентов, — это как раз не так уж и бесспорно. Дело скорее в установившейся традиции, которая есть не менее серьезное основание любого порядка, включая и мировой.

Суверенитет как право и ресурс

Государственный суверенитет обладает свойствами исключительного и неотъемлемого права (привилегии), а также ресурса. Как право суверенитет — это функция, которую государство может использовать только целиком. В данном качестве он неделим: либо суверенитет есть, либо его нет. Несуверенное государство — это нонсенс, поэтому либо государство суверенно, либо государства нет. Как ресурс суверенитет представляет собой набор прерогатив, которыми государство может манипулировать по отдельности. Таким образом, технически государственный суверенитет (как целое) есть свобода государства манипулировать своим суверенитетом (как «корзиной» прерогатив)[10].

Будучи владельцем суверенитета, государство проводит политику самоопределения. Подобная политика ставит конкретные цели в нескольких сферах, таких, как:

  • безопасность,
  • самобытность,
  • самодостаточность,
  • консолидированность,
  • экономическая эффективность.

Сферы политики самоопределения соотносятся друг с другом совсем не просто. От стратегии в каждой из них зависит выполнение задачи, поставленной в любой другой. В то же время цели государства в разных сферах не вполне совместимы. Они могут даже исключать друг друга. Оттого на практике приходится искать формулу их приемлемой совместимости, предполагающую определенную меру и особый характер безопасности, самобытности, самодостаточности, консолидированности и экономической эффективности.

Юридический суверенитет играет разную роль в обеспечении целей государства в каждой из этих сфер политики самоопределения. В любой из них государство манипулирует суверенитетом в трех своих статусах: а) субъекта международного права; б) верховного авторитета в государственных границах; в) хозяйствующего субъекта.

В сфере безопасности юридический суверенитет защищает государство от силового вторжения извне, нацеленного на его ликвидацию или расчленение, то есть, в сущности, на уничтожение его суверенитета. В прошлом, когда война считалась «продолжением политики другими средствами» и практиковалась рутинно, нарушение государственного суверенитета было легитимно (что и явилось, кстати, питательной средой для политической философии макиавеллистского стиля).

Теперь агрессия нелегитимна и менее вероятна. Юридический суверенитет превратился из объекта защиты в гарант безопасности от угрозы извне. В этой роли он функционален как право государства. Путь к такому положению дел был долог и тернист. Движению в данном направлении очень помогли пацифизм и интенсивная коммерциализация всех сторон жизни. Большой вклад в эту традицию внесла эпоха холодной войны с ее ядерным сдерживанием. И хотя результат такой эволюции трудно считать совершенным, но характер межгосударственных отношений изменился радикально по сравнению с тем, что было сто лет назад — до Первой мировой войны.

О реальности, а не иллюзорности юридического суверенитета свидетельствует существование так называемых «неудавшихся государств» (failed states). Их теперь много (от одного до нескольких десятков — в зависимости от критериев). Никто не изъявляет желания взять на себя их суверенитет. Эти государства оставляют пребывать в хаотическом состоянии (state of nature Гоббса), поскольку вмешательство в их внутренние дела было бы «нарушением суверенитета». Ясно, что государственный суверенитет — тяжелое бремя. И даже не вполне понятно, кто больше заинтересован в суверенных государствах как базовом структурном компоненте мирового политического пространства: то ли малые государства, то ли их более геополитически мощные партнеры и вся система в целом, то ли мировой финансовый капитал[11].

Впрочем, достижения в этой сфере могут быть обессмыслены. Внешняя угроза безопасности государства ныне исходит скорее не от других государств, а от агентуры, не считающейся ни с какими конвенциями вообще. Это — международный и сепаратистский терроризм, частные армии, торговцы оружием. В данный список можно включить и ТНК, во всяком случае если иметь в виду «конспиративный» элемент их деятельности. В таких условиях приходится переопределять само понятие безопасности. Речь теперь должна идти о безопасности не государства, а его граждан.

Международный терроризм не угрожает суверенитету. Но суверенитет, как право государства, от него и не защищает. Проблема безопасности выходит из контекста межгосударственных отношений. Поэтому возрастает значение суверенитета как ресурса, которым можно манипулировать. В частности, заключать союзы. Военно-политические союзы, конечно, широко практиковались и раньше. Но теперь эта практика приобретает решающее значение для суверенных государств. В конечном счете таким союзом можно считать и ООН.

Международный терроризм провоцирует государство (в его статусе верховного авторитета с монопольным правом на легитимное применение силы) на усиленное манипулирование своим суверенитетом. Здесь как будто бы у государства нет выбора. Никто не предпочтет «опасность», и поэтому речь может идти только об усилении полицейской функции государства. Впрочем, безопасность не такая уж абсолютная ценность, ради которой кто угодно готов пожертвовать чем угодно. В условиях нарастающего международного террора выбор между правами человека (включая право на приватность) и безопасностью граждан встает особенно остро перед государствами с наиболее укорененной либеральной традицией, где «гражданские свободы» не просто функциональны, а представляют собой экзистенциальную ценность, то есть имеют глубинную связь с национальной самоидентификацией. Как показывает недавний опыт в области антитеррористического законодательства и его применения в Великобритании[12] и США, сделать такой выбор не так уж просто. Тем не менее в этой сфере политики самоопределения цель более однозначна, чем во всех остальных: требуется максимально возможная безопасность.

В сфере самобытности политика самоопределения предполагает, что суверенное государство как «политическое сообщество» («political community» — так предпочитает его называть Фрэнсис Хинсли в своей классической работе[13]) выбирает свою политию, или конституцию, совершая, по выражению Карла Шмитта, «экзистенциальный выбор», либо, как это происходит в более позднюю эпоху, следуя некоторой сложившейся нормативной традиции. Иными словами, как верховный авторитет оно стилизует себя определенным образом, например как либеральную демократию, патримониальную монархию или анархический кооператив. Международному сообществу это безразлично. Официально оно требует от всех своих участников лишь легитимности порядка. Но независимо от того, лицемерны эти требования или нет[14], легитимность какой-либо политии трудно установима и на практике приходится считать решающим признаком легитимности власти либо ее длительную стабильность, либо ее собственные утверждения, что она, дескать, легитимна. И то и другое не вполне корректно. Стабильность может достигаться и нелегитимным насилием, а конституция — существовать только на бумаге. И теоретики, и практики прекрасно знают это. Тем не менее международное сообщество по ряду соображений[15] вынуждено прибегать к весьма попустительской трактовке легитимности государств.

Последнее время навязываются более пристрастное отношение и радикальные санкции (вплоть до интервенции) к режимам, чья легитимность сомнительна. Вторжение в Ирак было следствием такой перемены в настроениях и пробным шаром, но станет ли новая доктрина, названная «экспортом демократии», влиятельной и инструментальной, пока что совсем не ясно. Ее авторитет неизбежно ослабляется всегдашними подозрениями, что ссылки на желание восстановить легитимность власти в той или иной стране на самом деле прикрывают чьи-то геополитические интересы[16]. Будь то поход Москвы на Чехословакию (1968) или поход Вашингтона на Ирак (2003). Не говоря уже о том, что могут возникнуть сильные сомнения в легитимности режима, который будет поставлен на место того, что был заклеймен как нелегитимный. Таким образом, юридический суверенитет в данном случае означает, что политической самобытности государства ничто не грозит извне, со стороны других государств и мирового сообщества.

Помимо государственного строя, самобытность государства — это особое культурное наследие, «общая память» или, если угодно, «нарратив», а также фольклор. Суверенное государство может быть в разной мере озабочено сохранением особого нарратива (либо их суммы в случае мультикультуры). Оно может этим вовсе не быть озабочено, предоставляя «нарративу» защищать себя самому, а может, наоборот, тратить немалые силы и средства на его сохранение. Но от юридического суверенитета тут мало проку. Сопротивление «культурному империализму» — дело самих культур (гражданских обществ), а не государств. Стойкие культуры держатся без всякой государственной помощи. А слабые все равно теряют свое влияние. Впрочем, как ресурс для развития туризма, культурное наследие — это капитал, и государство может захотеть использовать этот капитал наряду со всеми другими совладельцами. Особенно малое государство — от Сан-Марино до Латвии.

Сфера самодостаточности отчасти заполняется проблематикой культурной самобытности, но главное здесь — экономическая самодостаточность. Юридический суверенитет допускает выбор в пользу полной самодостаточности, то есть изоляции от внешнего мира, однако такой выбор должен опираться на очень сильные ценностно-моральные основания и требует высочайшей степени единства гражданского общества. Помимо того, он требует колоссальной целеустремленности (политической воли), поскольку любое государство подвержено воздействиям и влияниям, для противодействия которым нужны эффективные барьеры.

На практике в этой сфере юридический суверенитет становится значимым ресурсом, если сделан противоположный самодостаточности или хотя бы компромиссный выбор. Суверенитет в данном случае становится очень важным инструментом, поскольку именно он дает право на участие в любых межгосударственных, надгосударственных совместных институтах и практиках — от картелизации (типа ОПЕК) до участия в товарных ярмарках, спортивных и культурных фестивалях. 

Степень и способ (формула) консолидации государства как общества тоже представляет собой аспект его самобытности (традиции). Юридический суверенитет весьма надежно защищает возможности государства-общества выбирать ту или иную политику самоопределения в этой сфере, включая крайнюю централизацию (унитарность, национализация). Сегодня отношение мирового дипломатического истеблишмента к разного рода сепаратизмам и самопровозглашенным государствам остается еще крайне неблагожелательным. Право юридически полноценных (признанных) государств на сохранение своей целостности имеет безусловный приоритет. Это сейчас, пожалуй, самая консервативная часть дипломатической практики. Но она испытывает сильное давление, и есть основания думать, что мировой консенсус в этой области рано или поздно сдвинется в более либеральном направлении. Расчленение Югославии может оказаться влиятельным прецедентом, особенно если оно завершится независимостью Косово.

Но, реализуя свой суверенитет, государство выбирает между разными степенями централизации-децентрализации: оно демонстрирует свою готовность либо неготовность к территориальному демонтажу вплоть до самороспуска и предоставляет либо не предоставляет разную меру свободы своим частям и компонентам — территориальным, культурным, хозяйственным. Манипулирование суверенитетом в данном случае возможно в широких пределах. Территориальные и культурные автономии становятся партнерами государства в манипулировании суверенитетом как верховным авторитетом. Хозяйствующие субъекты, распоряжаясь экономическими ресурсами, тоже становятся партнерами государства или как верховного авторитета, или как хозяйствующего субъекта sui generis.

Экономическая эффективность — это сравнительно новая сфера политики самоопределения. Существующие ныне государства возникали разными путями, и меньше всего из соображений экономической эффективности. Строители ранних государств модерна не были совсем чужды мотивам выгоды, но их экономическая логика поначалу представляла собой просто логику грабежа и аннексии, а меркантилизм был скорее ее более утонченным вариантом, нежели логикой современного капитализма. К тому же, и это особенно важно, раннее государство с сильными реликтами патримониализма не отождествляло себя с гражданским обществом.

Те, кто создавал постколониальные государства (которых в мире подавляющее большинство), совершенно не задумывались об их экономической эффективности. Метрополии, раздавая суверенитет своим владениям, даже, пожалуй, предпочитали, чтобы новые государства были неэффективны. Политический класс новых (как и владетельные государи ранних классических) государств думал только о собственном обогащении, отождествляя себя с государством или нет.

Так обстояло дело в прошлом. В будущем же возможны демократические государства «неэкономической ориентации», предпочитающие иные ценности конвенциональному материальному (экономическому) процветанию. Такие общины всегда существовали, существуют и ныне. В современном мире они, как правило, не имеют государственного статуса и чаще всего усиленно подчеркивают свою религиозную либо морально-ценностную, а не политическую сущность, однако совершенно не обязательно, что так будет всегда[17]. Соединенные Штаты возникли из роя таких общин. Революционные государства ХХ века с коммунистическим оттенком оказались нежизнеспособны, но, как прецедент, они напоминают нам о такой возможности; вряд ли история тут сказала свое последнее слово. Коммунизм как «экзистенциальный выбор» возможен, но именно (и только) «в одной отдельно взятой стране». И чем меньше страна, тем это возможней.

И все же в обозримой исторической перспективе такая разновидность государства останется на периферии мировой системы. Преобладающий ныне тип государства озабочен прежде всего тем, чтобы обеспечить себе (как гражданской нации) достойное место в мировом хозяйстве, по нескольким причинам: по причине того, что эта ценность стала надолго, если не навсегда доминирующей в ядре мирового морально-культурного сообщества, а также потому, что механизм конкуренции неблагоприятен для тех, кто от нее уклоняется, тем самым делая уклоняющихся беднее, чем они планировали. Но еще и потому, что процветание лучше, чем что-либо другое, обеспечивает цели, поставленные себе государством в других сферах — самобытности, участия в мировой жизни, целостности и безопасности. Короче говоря, система требует установки на обогащение; это — системный вызов, и отвечать на него надо, пока существует сама система. На рынке как на рынке. Точно так же, как: на войне как на войне. Государство, в особенности демократическое суверенное, неуклонно превращается в капиталистически хозяйствующий субъект par excellence независимо от меры «социализованности» своего гражданского общества. А за ним следуют государства с самым разным политическим строем вплоть до патримониальной монархии (Дубай).

Трансформирующий потенциал экономической эффективности

Превращение экономического процветания в ведущую сферу политики самоопределения сказывается на политике во всех других сферах, хотя в разной мере и по-разному.

В сфере безопасности это ведет к переопределению самой этой сферы. Экономическая интеграция сопровождается специализацией, и каждое государство в таких условиях может лишиться собственного производства и запасов базовых ресурсов жизнеобеспечения. Неравномерность размещения энергетических ресурсов и угроза их дефицита усугубляют проблему. В Европе в связи с этим возникло напряжение между Евросоюзом и Россией. После преобладания тенденции к либерализации энергетического рынка возник сильный рецидив монополизации при участии государства — а в Латинской Америке (Уругвай, Боливия) даже ренационализации — энергетики.

Пока не вполне ясно, насколько рационально такое беспокойство. Что именно и при каких обстоятельствах подвигнет тех, у кого больше контроля над энергоресурсами, лишить других доступа к ним, не очень понятно. Дефицит, конечно, всегда чреват войной, и футурологическая фильмография полна изображений таких войн, но это обычно экстраполяция в будущее пока что изжитого прошлого.

В сфере самобытности могут иметь место серьезные конституционные последствия. Ведь политическое устройство в данном случае становится организационной структурой предприятия и может оказаться недееспособным. Популярно представление, что экономической успешности адекватен либерально-демократический строй. Но это совсем не обязательно так. В каждом отдельном случае может оказаться экономически эффективной самая причудливая организационная структура, alias политический строй. Конституционная самобытность суверенных государств сохранится, хотя и на иных основаниях, чем раньше. А конституционное разнообразие, скорее всего, возрастет.

В сфере самодостаточности/участия ориентация на экономическую состоятельность фактически лишает государство свободы выбора. Процветание без включенности в обменные потоки в действительности невозможно. На первый взгляд это совершенно обесценивает юридический суверенитет. Но в такой точке зрения как раз таится опасное заблуждение, происходящее от привычки обыденного политического сознания, склонного к национализму, отождествлять суверенитет с изоляцией. На самом же деле суверенитет еще более инструментален для выхода из изоляции и максимального участия государства во всемирных практиках. Глобализация резко увеличивает инструментальность суверенитета. Она лишь предъявляет повышенные требования к качеству профессиональной политики.

Государство, ориентированное на такое «активное участие», предлагается именовать «каталитическим». Один из энтузиастов этого понятия, Линда Вайс, характеризует его так: «Для достижения своих целей [государство] не столько рассчитывает на свои ресурсы, сколько пытается занять доминирующее положение в коалициях государств, транснациональных институтов и частновладельческих групп», с тем чтобы «усилить свое влияние над средой своего существования»[18].

Установка на экономическое процветание обостряет противоречие между целями в сфере самодостаточности и в сфере безопасности. Для поиска компромисса тоже требуется маневрирование с использованием суверенитета.

То же относится и к политике в сфере консолидации. Юридический суверенитет государства, ориентированного на экономическое процветание, подвергается серьезному испытанию, поскольку проблематизируется монолитность государства. Экономический успех может быть благоприятен для консолидации гражданского общества. Но часто, наоборот, он приводит к углублению имущественного неравенства, а если богатство и бедность территориально локализованы, то это уже почти полная гарантия распада. При этом становится все менее понятно, кто больше заинтересован в отделении — бедные или богатые области государства. Еще полвека назад главными агентами сепаратизмов были угнетенные меньшинства. Теперь ими становятся наиболее процветающие местности, не желающие делиться своим процветанием (Ломбардия в Италии, Каталония в Испании, Пенджаб в Индии).

Политика в сфере консолидации экономически значима и сама по себе. Централизованный режим рискует эскалацией — вплоть до военных действий — конфликта в обществе (по принципу «порочного круга», как было в Чечне), что само по себе имеет свою цену. А лишая экономических агентов возможности самим определять свою рыночную стратегию, он попросту сдерживает обновление и рост благосостояния. В целом ориентация государства на экономический успех требует экономической либерализации и конституционной децентрализации. Нужна оптимальная формула «разделения суверенитета» с другими претендентами на него и, стало быть, крайне осторожное манипулирование суверенитетом.

Метаморфозы государства как администрации общества

Итак, приоритет экономического процветания в политике самоопределения суверенного государства преобразует эту политику во всех других сферах. Цели, намечаемые в каждой из них, приобретают новое значение. Само понимание безопасности и способы ее обеспечения, политическое устройство, культура государства как организация и форма коллективного существования общества, мера централизации, мера изоляции выбираются с таким расчетом, чтобы обеспечить эффективность суверенного государства как агента в мировом экономическом пространстве.

Но это еще не всё. Ориентируясь на выполнение экономических задач, государство вынуждено не только соответствующим образом артикулировать свой национальный интерес, но и манипулировать своими техническими прерогативами в роли высшей администрации общества. Государство выбирает себе прерогативы, разделяет их с партнерами, делегирует их или отдает в подряд. Оно выбирает себе партнеров по манипулированию прерогативами: другие государства, субнации, города, частные фирмы.

Суверенитет не предполагает обязательного набора и объема прерогатив. У государства нет «естественных» функций, поскольку само государство — это конструкт. Прерогативы суверенного государства историчны. Они меняются в ходе разрастания и изменения материальной базы общества и его жизненных функций. Меняются они и с изменением доктринального аспекта политики самоопределения, а также конъюнктурного изменения ее приоритетов и целей.

Классические современные государства возникли в результате войн, и война (оборона) долго оставалась их существом и главной прерогативой. Причина этого была проста. Считалось, и не без оснований, что существование, а тем более целостность и безопасность государства могут быть обеспечены только военной силой. Иными словами, только военная сила гарантировала государственный суверенитет, коль скоро он сводился к сохранению целостности и безопасности. Очень важно помнить, что такое понимание «суверенности» (независимости) возникло в условиях, когда государств было мало и их сила была сопоставима (во всяком случае, так им казалось). В современных условиях, когда государств много и все они, кроме двух-трех, а то и одного, слабы, эта логика потеряла всякий смысл. Вероятность аннексий и территориальных поглощений в современных условиях почти равна нулю, а если бы она была возможна, то для подавляющего большинства существующих государств сопротивление все равно бесполезно. В тех же случаях, когда оно небесполезно, становится бесполезной захватническая агрессия.

Давно ли важнейшей прерогативой суверенного государства была консервация своей территориальности? Теперь, похоже, эта прерогатива уходит в прошлое. Манипулирование территорией сдерживалось не юридически, а идеологически, то есть культом «родной земли», «родины», но этот фактор становится все слабее, по мере того как ослабляется националистический Zeitgeist и усиливаются рациональные соображения. Показательно, что авторитарные правители чувствовали себя в этом отношении свободнее, чем демократические нации. Наполеон продал США Луизиану. Александр II — Аляску. Хрущёв отдал Украине Крым. Территориальный суверенитет, вообще говоря, никогда не претендовал на доктринальную неотчуждаемость территории. Он всего лишь означал право на распоряжение территорией, а это предполагает продажу, переуступку, сдачу в аренду, хотя также и сохранение за собой.

Территория, конечно, имеет не только «символическую» ценность. Это ведь еще и имущество: теперь прежде всего недра. Но контроль над недрами можно легко потерять при сохранении титула на территорию и, наоборот, вполне можно сохранить при утрате титула. В терминах Джона Ругги система управления вовсе не предполагает, что территория ее юрисдикции должна быть непременно пространственно «отдельной» (disjoint), «неизменной» (fixed) и находиться в «исключительном владении» (mutual exclusion). Ругги называет это «демонтированием (unbundling) территориальности», или триединства «государство — власть (power) — территория»[19]

Такие классические прерогативы государства, как поддержание военного потенциала и охрана территории (границ), стали стремительно терять свое значение с концом холодной войны. Еще до того их относительный вес падал за счет нарастания экономических функций государства, но и экономические функции к исходу ХХ века оказались не вечными. Ныне падает и их значимость для государства и уж, конечно, меняется их набор.

К середине ХХ столетия среди теоретиков политической философии социал-демократического толка почти не было сомнений, что, национализируя производственные фонды (по меньшей мере некоторые), государство тем самым «развертывает» существо своего суверенитета. В Советском Союзе эта доктрина была доведена до полного абсурда, но ее влияние в Западной Европе было тоже значительным. При таких представлениях любая иностранная собственность на территории государства и во всяком случае ее массированное присутствие выглядели как ущерб суверенитету. Теперь во многих странах (даже в такой, как Бельгия) чуть ли не все производственные фонды находятся в собственности иностранцев и ТНК, что отнюдь не лишает эти государства суверенитета, коль скоро они участвуют в определении условий, на которых осуществляется сделка и функционирует капитал, или продолжают получать свою (оговоренную) долю от эксплуатации такой собственности[20].

Государство как организация, воплощающая волю национально-гражданской общности, труднее расстается с прерогативой распорядителя бюджета и велфэра (социального обеспечения). Эта прерогатива государства исторически самая поздняя и уже поэтому, вероятно, продержится дольше, чем военно-оборонная или владетельная. Но и она не вечна: процесс демонтажа общегосударственной «социалки» уже заметно продвинулся вперед, хотя не исключено, что вслед за этим появятся новые формы социального государства.

Сравнительно недавно функцией суверенного государства стала макроэкономическая политика. Она, вероятно, и останется надолго главной прерогативой государства. Но содержание этой прерогативы (набор ее компонентов) меняется. Государство проводило политику доходов — больше не проводит. Государство держало в своих руках денежную политику — теперь оно уступило ее центральному банку. Некоторые государства отказались от валютной политики в пользу других валют (долларизация Эквадора, например) или в пользу валютного союза (евро). Вместе с тем в ходу множество замаскированных валют, и некоторые из них не имеют прямого отношения к государствам. Налоговая политика смещается (хотя пока не слишком заметно и быстро) от государств к их автономным составляющим (самый недавний пример — расширение компетенции Каталонии). И так далее…

Нация как трудовой ресурс и акционерное общество

Перемены в том, что касается прерогатив государства, непрерывны, направлены в разные стороны, экспериментальны. Но общий их вектор можно суммировать так: государство меняет свои прерогативы или корректирует их исполнение, преобразуя свою экономическую политику из политики роста и перераспределения доходов в «штандортную» политику. (Немецкое слово Standort — «штандорт» — буквально означает «место размещения», а по существу, государство-«штандорт» понимается как среда для бизнеса, как «бизнес-площадка» или территориально-функциональный комплекс.) Как хозяйствующий субъект государство должно быть способно к эффективной «штандортной» политике. Кое-кто в этой связи уже готов переосмыслить миссию государства: дескать, ему теперь нужен не столько суверенитет, сколько компетентность[21].

Это на деле означает конвертирование нации в трудовой ресурс и акционерное общество, страны — в «штандорт», а государства как управителя «штандортом» — в экономическое предприятие par excellence, в экономическую корпорацию, в компанию, в трест, в фирму. Это глубокая метаморфоза, хотя она пока находится на ранней стадии и замаскирована. Конвертирование государства в «штандорт-предприятие», ориентированное на доход, чревато серьезными последствиями для структуры и конфигурации мирового сообщества.

Во-первых, ставится под вопрос нынешняя монополия государства на юридическую субъектность в системе международных отношений.

Во-вторых, возникает вопрос о жизнеспособности существующих ныне государств и открывается перспектива нового передела мира.

ТНК, пожалуй, самый серьезный прямой конкурент государства на данный момент. В реальной геополитике роль ТНК очень велика; возможно, что она даже больше, чем роль государств. Но получат ли когда-нибудь ТНК международный статус, аналогичный статусу государства? Недавняя попытка сделать шаг в сторону международно-правовой эмансипации ТНК исходила от них самих. Это была инициатива MAI (Multilateral Agreement on Investment), смысл которой, в сущности, состоял в том, чтобы кодифицировать права иностранных (транснациональных) инвесторов в тех государствах, где они инвестируют. Пока данная инициатива потерпела неудачу. Вызов ТНК государству — вызов рынка обществу. Фактическое конвертирование государства в фирму на мировом рынке выводит проблему отношений между этими двумя акторами на совсем иной уровень.

Другой конкурент государства — неправительственные организации (НПО). Они выступают в системе международных отношений в роли глобальных групп давления и почти наверняка сохранят этот статус в дальнейшем. НПО перспективны скорее как прообразы политических партий во «всемирной демократии», если считать, что таковая складывается. Их вызов государству — это вызов принципа партийности принципу национальности в глобальном масштабе. Но и тут не все так просто, как может показаться. Морально-идеологические движения имеют некоторую склонность к территориальной локализации и могут при определенных обстоятельствах претендовать на суверенитет. Инициатива Кофи Аннана (1999) под названием «Глобальное соглашение» (Global Compact), создавшая некую рамку для совещательного сотрудничества между самой ООН, бизнесом и морально-ценностными движениями, возможно, представляет собой первый шаг к дипломатической эмансипации негосударственных агентов, но как далеко зайдет эта эмансипация и как будет выглядеть модус сосуществования всех трех агентур, пока сказать трудно.

Другая сторона дела заключается в том, что в новых условиях обостряется проблема оптимального размера государств. Она всегда тлела на периферии, но теперь как будто бы выходит на авансцену[22].

Для экономического же предприятия эта проблема всегда была центральной. Предприятие стремится найти свой оптимальный размер. Либо рационально планируя свою стратегию (согласно одной теории фирмы), либо получая сигналы рынка, указывающие на то, что оно зашло слишком далеко в своей иррациональной экспансии (согласно другой теории фирмы). На мировом рынке конкуренция государств, конвертирующих себя в предприятия, обрекает их в принципе на ту же стратегию или судьбу. Строго говоря, если конкретное государство не может реализовать и утилизировать свой суверенитет как ресурс, то в принципе оно должно быть ликвидировано, роздано другим государствам или заменено другими. Абстрактно говоря, такой ход событий предполагает как дробление на более мелкие части, так и укрупнение существующих государств. Но сейчас преобладает первая тенденция — мультипликации суверенитетов. Центробежные силы в геополитической структурной динамике пока сильнее.

Идет демонтаж крупногабаритных (по населению и/или территории) и в силу этого трудно управляемых из центра государств. Первыми на этот путь ступили имперские метрополии эпохи модерна, обнаружившие к середине ХХ века, что им грозит именно экономическое банкротство. Они распустили империи. По той же причине (хотя и гораздо слабее отрефлексировнной самим государством) распался СССР независимо от того, считать его империей или нет. Вероятность продолжения подобной стратегии «самороспуска» существенно больше нуля. Тем более что центробежные силы действуют не только в крупных и трудно управляемых из центра странах.

В мире много разнородных государств, как раз в силу своей разнородности испытывающих дефицит легитимности. В особенности это относится к так называемым «новым демократиям». В нашу эпоху всеобщей ориентации на демократию ожидается, что повсюду восторжествует «мажоритарная» многопартийная система. Но эта схема реалистична только там, где этническую, конфессиональную, кланово-племенную, соседскую и даже классовую (гораздо более переменную) солидарность вытесняет солидарность партийная. Почти во всех постколониальных странах подобное оказалось невозможно. Не исключено, что это перестает быть возможным и в классических, то есть успешных, демократиях.

Между тем господствующая (морально и инструментально) конвенция не допускает альтернатив многопартийной либерал-демократии. По этой причине неэффективные демократии также получают сильный стимул к распаду. Впрочем, в данном случае в результате распада не обязательно сразу возникнут экономически успешные государства, но все же есть основания думать, что их будет легче сделать более эффективными.

Однако мультипликация суверенитетов, как и любая тенденция, генерирует контртенденции.

Если государства — предприятия и модус их сосуществования — рынок, то структура экономики, определяемая рынком, предусматривает как малые фирмы, так и крупные. А рост числа суверенных государств возвращает мир к исходной анархии, которая в тенденции будет деградировать в Гоббсово «природное состояние», что и порождает, по логике того же Гоббса, обратную тенденцию к интеграции.

В самом деле, чем больше государств, тем острее проблема глобальной безопасности. Жесткая экономическая взаимозависимость могла бы оказаться адекватной заменой простому полицейскому контролю над возможными источниками опасности, если бы все существующие государства в действительности были жестко взаимозависимы. Но такого совершенства системы ожидать не приходится (вспомним Афганистан и Сомали). В реальности, как уже было сказано, обязательно найдутся государства, выбирающие изоляцию и стилизующие себя религиозно-идеологически. И это помимо тех, что предпочтут или сочтут вынужденным прибегнуть к нелегальным методам конкуренции. Особенно в условиях дефицита первоочередных ресурсов жизнеобеспечения.

Другое свидетельство впадения мира в Гоббсову анархию — офшоры, представляющие собой «подпольный», «серый», «неформальный» сектор мировой экономики. После некоторого периода либерального к ним отношения мировой политический истеблишмент как будто вознамерился их «прижать»: кампании по пресечению увода денег от налогов в суверенные офшоры и «отмывания» грязных доходов положило начало совещание министров финансов G7 в Галифаксе (2002)[23]. Что будет дальше, сказать трудно. Следует иметь в виду, что в офшорах, как и в измельчении государств, заинтересован международный финансовый капитал. Да и на мировом рынке у офшоров есть системный raison d’être.

Как бы то ни было, тенденция к интеграции не заставит себя долго ждать. Она, собственно, уже заявляет о себе. Вопрос лишь в том, какие формы она примет. Формы интеграции зависят от ее агентуры и инструментов, имеющихся в ее распоряжении. Агентов интеграции несколько, их шансы на доминирование неодинаковы, но каковы именно, определить почти невозможно. Несомненно, несколько разных форм интеграции наложатся друг на друга и будут сосуществовать в пространстве с очень сложной и трудной для восприятия и воспроизведения топологией. Также несомненно, что среди этих форм появятся совершенно новые, сохранятся и возродятся старые, а также возникнут гибридные[24].

Картелизация и/или федерализация?

Самим суверенным территориальным государствам имманентны две формы интеграции (или слияния): укрупнение и федерализация. Но коль скоро мы говорим о государствах, стилизующих себя под предприятия, то этому соответствуют поглощение и картелизация.

Таким образом, в преобразующейся системе роль «больших единиц» сохраняется. А если есть роль, на нее найдется и исполнитель (свято место пусто не бывает!). Это значит, что нельзя сказать, будто существующие ныне крупные государства совсем уж обречены. Их конкурентоспособность на мировых рынках труднее совместима с их целостностью, чем конкурентоспособность более компактных образований, — это точно. Но если они предпочтут (по каким бы то ни было «экзистенциальным» соображениям, включая простую историческую инерцию или соображения престижа) использовать свой суверенитет, чтобы сохранить целостность и не стать при этом убыточными предприятиями, они должны этим суверенитетом манипулировать очень творчески. Их путь к интеграции лежит через дезинтеграцию — картелизацию сверху. Превращение крупных государств в картели интересно сопоставить с федерализацией. Эти два процесса

  • подобны,
  • альтернативны,
  • совместимы,
  • идентичны.

Процесс картелизации фирм подобен процессу федерализации государств. Процесс картелизации государства есть альтернатива процессу его федерализации. Эта альтернативность, впрочем, не означает, что картелизация и федерализация в реальной жизни исключают друг друга. Суверенное государство может выбрать один из вариантов и категорически пресечь другой. Но также может и совместить их. Если субнации (субгосударства), участвующие в процессе федерализации, сами конвертированы в предприятия, то процессы федерализации и картелизации совпадают.

Переплетение федерализации-картелизации характерно для Евросоюза. Это — новообразование. ЕС больше всего напоминает именно картельный конгломерат государств, фирм, государств-фирм, субнаций и субнаций-фирм, сосуществующих и конкурирующих под одной крышей. Но и нынешние крупные государства тоже всё больше становятся похожи на геополитические картели-конгломераты. Мы продолжаем называть США, Россию, Китай, Индию «государствами» по инерции дискурса, родившегося в XIX столетии, но это вряд ли уже соответствует действительности. Перед нами, безусловно, не государства в том смысле, какой этому слову придавала политическая философия, начинавшаяся с Бодена, Гоббса или Руссо и завершившаяся классическими государственно-правовыми школами Германии и России. Это не национал-государства (nation state). Может быть, это империи? Выглядит очень похоже. У таких конгломератов много общего с империями. И все же это не империи, потому что они строятся не на верховенстве-супрематии суверена, а на инициативе государства (государств) как агента, манипулирующего своим суверенитетом в конкуренции с другими агентами суверенности.

Государственный суверенитет не растворяется в процессе глобализации. Он меняет свое содержание и операциональность, будучи переосмыслен как ресурс, которым можно манипулировать. Глобализация не сужает, а, наоборот, расширяет возможности такого манипулирования. То, что происходит в мире сейчас, — это не кризис принципа юридического государственного суверенитета, а кризис материальной конфигурации глобального экономического пространства. Политическая карта мира не оптимальна. Она должна быть перекроена. Она неизбежно будет перекроена. Она перекраивается. Не исключено, что это будет непрерывный процесс.


Примечания

[1] Krasner S. Sovereignty: An Institutional Perspective // The Elusive State: International and Comparative Perspective / J. Caporoso (ed.). N. Y.: Sage Publications, 1989. P. 92.

[2] Kohr L. The Breakdown of Nations. L.: Routledge and Kegan, 1957. P. 191.

[3] Это касается всех государств независимо от их геополитического веса. Можно думать, что сильные державы фактически меньше считаются с данным обстоятельством, чем слабые, но невозможно отрицать, что принцип равноправия всех юридически незавивимых государств ограничивает и их свободу.

[4] Herz J. The Rise and Demise of the Territorial State // World Politics. July 1957. Обзор новейшей критики суверенитета см.: Кустарёв А. Кризис государственного суверенитета // Космополис. 2003. Весна. № 3.

[5] Концепции суверенитета и государства, возможно, очень важны для международного права (хотя подозреваю, что, приняв их за основу, мы сделаем бессодержательной саму идею международного права), но для рассмотрения проблематики внутреннего законодательного порядка они бесполезны и даже дезориентируют. «Вся история конституционализма... или, что то же самое, либерализма есть история борьбы либерализма против позитивистской концепции суверенитета и сопутствующей ей концепции всемогущего государства» (Hayek F. von. Law, Legislation and Liberty. Vol. 2. L.: Routledge and Kegan, 1982. P. 61).

[6] Mairet G. Le principe de souveraineté. P.: Gallimar, 1997. P. 162—163. Жерар Мерэ делает ностальгический акцент на том, что идея народа-суверена уже отыграла свою роль в истории, и нынешний принцип суверенитета продолжает существовать не более чем по инерции. Мы здесь смещаем акцент и подчеркиваем, что он существует не менее чем по инерции, чем и объясняется продолжительность его существования.

[7] Brown Ch., Ainley K. Understanding International Relations. Houndmills e. a.: Palgrave Macmillan, 2005. P. 47—48.

[8] Gvosdev N., Simes D. America Cannot Have It Both Ways with Russia // Financial Times. 2006. Apr. 6.

[9] Критики считают нелепым, что голоса «лилипутов» в ООН приравниваются к голосам «гулливеров». Но по этому поводу уместно напомнить аргумент Макса Вебера в пользу всеобщего избирательного права. Он говорил, что суммирование голосов на основе принципа «один человек — один голос» уравнивает хотя бы в одном отношении тех, кто не равен во всех остальных отношениях. Это не последний и не решающий довод в пользу демократически-поголовного голосования, но игнорировать его тоже было бы опрометчиво.

[10] Одна школа понимает суверенитет как монолит. Другая рассматривает суверенитет как «корзину». Обе точки зрения подробно сопоставляют М. Фаулер и Дж. Банк (Fowler M., Bunck J. Law, Power, and the Sovereign State. The Pennsylvania State Univ. Press, 1996. P. 63—82), но они не предпринимают попытку синтезировать оба представления. Между тем это нетрудно сделать, если рассматривать суверенитет как «право» и как «ресурс», что мы и делаем.

[11] В этом много лицемерия, что трудно не заметить и что охотно включает в свою концептуализацию международных отношений «радикальная школа». В духе «радикальной школы» можно даже рассматривать  доктрину неприкосновенности государственного суверенитета как орудие неоколониализма. Это увлекательный парадокс. Но наши рассуждения на этот раз пойдут в ином русле.

[12] Кустарёв А. Туманная безопасность Альбиона // Civitas. 2004. № 2 (4).

[13] Hinsley F.H. Sovereignty. Cambridge, UK: Cambridge Univ. Press, 1986.

[14] «Радикальная школа», вероятно, не сомневается, что они лицемерны.

[15] Я воздерживаюсь от их перечисления и обсуждения. Замечу только, что эти соображения имеют как своих защитников, так и критиков. Дискуссия по этому поводу сильно политизирована и нескончаема.

[16] В этом сойдутся и «радикалы», и «реалисты».

[17] Назвать в качестве образцов «неэкономического» самоопределения Северную Корею, Кубу и Мьянму (Бирму) мешают сильные сомнения в легитимности их режимов (особенно последней). Более убедительный прецедент — Бутан, хотя и он уязвим из-за своего изолированного географического положения.  

[18] Weiss L. The Myth of the Powerless State. Cambridge: Polity Press, 1998. P. 209. Линда Вайсс указывает, что первым это понятие предложил Майкл Линд (Lind M. The Catalytic State // The National Interest. 1992. Spring. No 27).

[19] Ruggie J. Territoriality and Beyond // International Organization. 1993. No 1. P. 149, 165.

[20] Недавняя вспышка «экономического патриотизма» в некоторых странах Евросоюза, в США и в России вызвала к жизни риторику, поминутно использующую понятия «суверенитет» и «безопасность», но есть основания полагать, что в ходе масштабных международных слияний возникают конфликты не столько между государствами, сколько между ТНК, или между государством и ТНК. Государства, конечно, ни в коем случае не стоят в стороне от этих слияний, но их роль в них скорее пассивна. В крайнем случае двусмысленна. Кто кем тут крутит — государство компаниями или компании государством, неясно. Это — новая коллизия, и ее обсуждение нам здесь не под силу. 

[21] Reinventing Government for the XXI Сentury: State Capacity in a Globalizing Society / D. Rondinelly, G. S. Cheema (eds). Connecticut: Kumatian Press, 2003. Авторы перечисляют сферы, где государство, скорее всего, более компетентно, чем другие агенты: базовое образование, здоровье, поддержка малого бизнеса, политическая стабильность, безопасность собственности, инновационные инвестиции, усовершенствование менеджмента (р. 247). Все это параметры «штандортной» политики.

[22] Kohr L. Op. cit.; Alesina A., Spolaore E. The Size of Nations. Cambridge, MA: The MIT Press, 2003. Леопольд Кор (1909—1993) был оригинальным мыслителем и настоящим пионером этой тематики. Его книга, переизданная в 2002—2003 годах по-английски и по-немецки (Das Ende der Grossen), и сейчас выглядит интеллектуально свежее и мощнее книги двух современных американских авторов. Они, кстати, ни разу не упоминают своего выдающегося предшественника, хотя многие темы их работы выглядят парафразами тематики Кора.

[23] Financial Times. 2002. Dec. 3. 

[24] Кустарёв А. Лихтенштейн — гибридный конститут // Космополис. 2003/2004. Зима. № 4 (6).

Обсудите в соцсетях

Система Orphus

Главные новости

14.12 23:20 В Москве пройдет обсуждение книги Павла Уварова о Франции XVI в.
14.12 22:53 Минобороны РФ изложило свою версию «перехвата» Су-25 над Сирией
14.12 22:43 Россияне обыграли шведов на домашнем этапе Еврохоккейтура
14.12 21:35 «Современник» отложил спектакль из-за госпитализации Гафта
14.12 21:26 Захарова назвала ответственных за гибель людей в Донбассе
14.12 21:16 CNN сообщил о перехвате российских истребителей над Сирией
14.12 21:07 Четверо детей погибли при столкновении автобуса с поездом во Франции
14.12 20:04 Россельхознадзор запретил ввоз чая из Шри-Ланки из-за вредного жука
14.12 19:52 Apple начала продажи самого дорогого компьютера
14.12 19:30 Минтранс попросил Медведева уволить главу Росавиации
14.12 19:17 Дисквалифицированный лыжник Легков вошел в Putin Team
14.12 19:13 Биатлонистка из РФ выиграла спринтерскую гонку для Словакии
14.12 18:47 ЦИК насчитал 13-15 желающих баллотироваться в президенты
14.12 18:35 В московском воздухе зафиксировали тройное превышение сероводорода
14.12 18:19 КНДР пообещала США жесткие контрмеры за морскую блокаду
14.12 18:18 ЕЦБ и Банк Англии не стали менять ключевые ставки
14.12 18:12 Роскомнадзор пригрозил блокировать СМИ за «нежелательные» ссылки
14.12 17:44 WADA объявило о новом расследовании в отношении россиян
14.12 17:33 Прокурор напомнил Яшину о последствиях несанкционированной акции
14.12 17:25 Роскомнадзор пообещал постараться избежать блокировки YouTube
14.12 17:04 СКР открестился от дела в отношении Родченкова 2011 года
14.12 17:00 Сбербанк посулил акционерам триллион рублей дивидендов
14.12 16:48 Disney покупает кинокомпанию Twentieth Century Fox
14.12 16:27 Саакашвили отреагировал на критику Путина
14.12 16:17 Госдума отказалась сокращать новогодние каникулы
14.12 15:58 Тараканы меняют аллюр в зависимости от скорости движения
14.12 15:58 Греф признал наличие двух преемников
14.12 15:40 В употреблении допинга заподозрили 300 российских спортсменов
14.12 15:39 Суд в Бельгии закрыл дело об экстрадиции Пучдемона
14.12 15:37 Путин высказался о проблеме абортов
14.12 15:23 Сатурн обзавелся кольцами сравнительно недавно
14.12 15:16 Суд приговорил вербовщика террористов в Петербурге
14.12 15:15 Путин ответил Собчак на вопрос о страхе перед оппозицией
14.12 15:13 Рособрнадзор нашел нарушения на сайтах 95% вузов
14.12 15:03 Президент России назвал способ победить мировой терроризм
14.12 15:00 Британский суд признал WikiLeaks средством массовой информации
14.12 14:51 Парламент Британии получил право наложить вето на решение о Brexit
14.12 14:41 Путин обвинил Польшу в провокации конфликта из-за крушения самолета Качиньского
14.12 14:39 Путин отказался отвечать на вопрос о новом составе правительства
14.12 14:34 Путин назвал Китай основным стратегическим партнером
14.12 14:33 Роскомнадзор пригрозил YouTube блокировкой из-за «Открытой России»
14.12 14:26 Президент РФ назвал ЕАЭС выгодным для всех участников
14.12 14:17 В Думе обвинили Канаду в нежелании мира на Украине
14.12 14:11 Путин призвал к обмену заключенными и пленными с Украиной
14.12 14:08 Путин обвинил США в провокации по отношению к КНДР
14.12 14:00 Дума приняла закон о наказании за воровство на гособоронзаказе
14.12 13:53 Путин предложил ограничить кредиты коммерческих банков для регионов
14.12 13:42 Путин ответил на вопрос о Трампе и «российском следе» в президентских выборах в США
14.12 13:41 В Пхеньяне впервые собралась российско-корейская военная комиссия
14.12 13:34 СМИ назвали неполадки причиной взрыва на газовом хабе в Австрии
Apple Boeing Facebook Google iPhone IT NATO PRO SCIENCE видео ProScience Театр Pussy Riot Twitter Абхазия аварии на железной дороге авиакатастрофа Австралия Австрия автопром администрация президента Азербайджан акции протеста Александр Лукашенко Алексей Кудрин Алексей Навальный Алексей Улюкаев алкоголь амнистия Анатолий Сердюков Ангела Меркель Антимайдан Аргентина Аркадий Дворкович Арктика Армения армия Арсений Яценюк археология астрономия атомная энергия аукционы Афганистан Аэрофлот баллистические ракеты банковский сектор банкротство Барак Обама Башар Асад Башкирия беженцы Белоруссия Белый дом Бельгия беспорядки биатлон бизнес биология ближневосточный конфликт бокс болельщики «болотное дело» большой теннис Борис Немцов борьба с курением Бразилия Валентина Матвиенко вандализм Ватикан ВВП Великая Отечественная война Великобритания Венесуэла Верховная Рада Верховный суд взрыв взятка видеозаписи публичных лекций «Полит.ру» видео «Полит.ру» визовый режим Виктор Янукович вирусы Виталий Мутко «ВКонтакте» ВКС Владивосток Владимир Жириновский Владимир Маркин Владимир Мединский Владимир Путин ВМФ военная авиация Волгоград ВТБ Вторая мировая война вузы ВЦИОМ выборы выборы губернаторов выборы мэра Москвы Вячеслав Володин гаджеты газовая промышленность «Газпром» генетика Генпрокуратура Германия ГИБДД ГЛОНАСС Голливуд гомосексуализм госбюджет Госдеп Госдума госзакупки гражданская авиация Греция Гринпис Грузия гуманитарная помощь гуманитарные и социальные науки Дагестан Дальний Восток декларации чиновников деньги День Победы дети Дмитрий Медведев Дмитрий Песков Дмитрий Рогозин доллар Домодедово Дональд Трамп Донецк допинг дороги России драка ДТП Евгения Васильева евро Евровидение Еврокомиссия Евромайдан Евросоюз Египет ЕГЭ «Единая Россия» Екатеринбург ЕСПЧ естественные и точные науки ЖКХ журналисты Забайкальский край закон об «иностранных агентах» законотворчество здравоохранение в России землетрясение «Зенит» Израиль Ингушетия Индия Индонезия инновации Интервью ученых интернет инфляция Ирак Ирак после войны Иран Иркутская область искусство ислам «Исламское государство» Испания история История человечества Италия Йемен Казань Казахстан казнь Калининград Камчатка Канада Киев кино Киргизия Китай климат Земли КНДР Книга. Знание Компьютеры, программное обеспечение Конституционный суд Конституция кораблекрушение коррупция космодром Восточный космос КПРФ кража Краснодарский край Красноярский край кредиты Кремль крушение вертолета Крым крымский кризис Куба культура Латвия ЛГБТ ЛДПР Левада-Центр легкая атлетика Ленинградская область лесные пожары Ливия лингвистика Литва литература Лондон Луганск Малайзия Мария Захарова МВД МВФ медиа медицина междисциплинарные исследования Мексика Мемория метро мигранты МИД России Минздрав Минкомсвязи Минкульт Минобороны Минобрнауки Минсельхоз Минтранспорта Минтруд Минфин Минэкономразвития Минэнерго Минюст «Мистраль» Михаил Саакашвили Михаил Ходорковский МКС мобильные приложения МОК Молдавия Мосгорсуд Москва Московская область мошенничество музыка Мурманская область МЧС наводнение Надежда Савченко налоги нанотехнологии наркотики НАСА наука Наука в современной России «Нафтогаз Украины» недвижимость некоммерческие организации некролог Нерусский бунт нефть Нигерия Нидерланды Нобелевская премия Новосибирск Новые технологии, инновации Новый год Норвегия Нью-Йорк «Оборонсервис» образование обрушение ОБСЕ общественный транспорт общество ограбление Одесса Олимпийские игры ООН ОПЕК оппозиция опросы оружие отставки-назначения офшор Пакистан палеонтология Палестинская автономия Папа Римский Париж ПДД педофилия пенсионная реформа Пентагон Петр Порошенко пищевая промышленность погранвойска пожар полиция Польша похищение Почта России права человека правительство Право правозащитное движение православие «Правый сектор» преступления полицейских преступность Приморский край Продовольствие происшествия публичные лекции Рамзан Кадыров РАН Революция в Киргизии Реджеп Эрдоган рейтинги религия Республика Карелия Реформа армии РЖД ритейл Роскомнадзор Роскосмос «Роснефть» Роспотребнадзор Россельхознадзор Российская академия наук Россия Ростов-на-Дону Ростовская область РПЦ рубль русские националисты РФС Санкт-Петербург санкции Саудовская Аравия Сахалин Сбербанк Свердловская область связь связь и телекоммуникации Севастополь сельское хозяйство сепаратизм Сербия Сергей Лавров Сергей Полонский Сергей Собянин Сергей Шойгу Сирия Сколково Славянск Следственный комитет следствие смартфоны СМИ Совбез ООН Совет по правам человека Совет Федерации сотовая связь социальные сети социология Социология в России Сочи Сочи 2014 «Спартак» спецслужбы «Справедливая Россия» спутники СССР Ставропольский край стихийные бедствия Стихотворения на случай страхование стрельба строительство суды суицид Счетная палата США Таджикистан Таиланд Татарстан театр телевидение телефонный терроризм теракт терроризм технологии Трансаэро транспорт туризм Турция тюрьмы и колонии убийство уголовный кодекс УЕФА Узбекистан Украина Условия труда фармакология ФАС ФБР Федеральная миграционная служба физика Филиппины Финляндия ФИФА фондовая биржа фоторепортаж Франсуа Олланд Франция ФСБ ФСИН ФСКН футбол Хабаровский край хакеры Харьков Хиллари Клинтон химическое оружие химия хоккей хулиганство цензура Центробанк ЦИК Цикл бесед "Взрослые люди" ЦРУ ЦСКА Челябинская область Чехия Чечня ЧМ-2018 шахты Швейцария Швеция школа шоу-бизнес шпионаж Эбола эволюция Эдвард Сноуден экология экономика экономический кризис экстремизм Эстония Южная Корея ЮКОС Юлия Тимошенко ядерное оружие Якутия Яндекс Япония

Редакция

Электронная почта: politru.edit1@gmail.com
Адрес: 129090, г. Москва, Проспект Мира, дом 19, стр.1, пом.1, ком.5
Телефон: +7 495 980 1894.
Яндекс.Метрика
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003г. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2014.