Полiт.ua Государственная сеть Государственные люди Войти
18 декабря 2017, понедельник, 08:21
Facebook Twitter LiveJournal VK.com RSS

НОВОСТИ

СТАТЬИ

АВТОРЫ

ЛЕКЦИИ

PRO SCIENCE

СКОЛКОВО

РЕГИОНЫ

05 февраля 2009, 18:32

Искусство: какие художественные практики сегодня актуальны, какие – нет?

28 января в театре "Практика" состоялся диспут на тему "Современное искусство и политика". Поводом для диспута стал спектакль "Небожители" (режиссер Руслан Маликов). Участниками обсуждения стали: Игоря Симонов, драматург, автор пьесы, Леонид Гозман, сопредседатель партии "Правые силы", Даниил Дондурей, искусствовед, социолог, культуролог, главный редактор журнала "Искусство кино", Валерий Фадеев, главный редактор журнала "Эксперт", член Общественной палаты; Евгений Бунимович, поэт, депутат Московской городской думы; Андрей Архангельский, редактор отдела культуры журнала "Огонек"; один из самых интересных по нашему мнению российских драматургов Максим Курочкин; Ольга Лопухова, арт-директор культурного центра "Арт-стрелка" и куратор многих очень важных артистических проектов; Штефан Шоль, представитель группы изданий "Франкфурт Раншау" и другие.

Стенограмма диспута

 

Эдуард Бояков: Я думаю, что с определением того, что есть современное искусство, возникает много интересных проблем и вопросов. В рамках наших интеллектуальных семинаров в театре «Практика»  делали доклады два наиболее «политически ангажированных» поэта Дмитрий Александрович Пригов и Илья Кормильцев, к огромному нашему  горю, ушедшие из жизни. Мы слушали философа и музыканта Владимира Мартынова. Но, к сожалению, тему политической актуальности искусства мы так и не затронули. 

Итак, я вижу в зале друзей, и, тем не менее, понимаю, что есть люди, которые первый раз пришли к нам, поэтому  хочу немного рассказать о нашем театральном центре. Театр «Практика» - это театр современной пьесы, мы ставим исключительно тексты живых авторов. Это принцип нашего театра, подобных театров в Москве нет, поэтому очень часто нас упрекают в излишней социальности и политичности. Для «Практики» политика – одна из тем, одна из реальностей, которая нас интересует так же, как судьба бедной парикмахерши из провинциального города, которая ищет свою любовь. И такие спектакли такая же важная часть нашего репертуара. Мы можем гордиться тем, что мы открыли нескольких авторов: Юрий Клавдиев, безусловно, очень серьезная, значительная фигура в современной литературе и драматургии, мы поставили его первую пьесу. Мы поставили первыми пьесу Михаила Дурненкова. Иван Вырыпаев представил несколько своих спектаклей на нашей сцене. И так далее. Не буду долго говорить о нашем театре, скажу только, что два года назад мы встретились с писателем Игорем Симоновым. Он принес в театр свою первую пьесу. Мы ее немедленно приняли к постановке, так возник спектакль «Небожители» (режиссер - Руслан Маликов). Мы любим этот спектакль, и, тем не менее, несколько раз Игорь, как человек чрезвычайно деликатный и щепетильный, задавал мне вопрос: «Не потеряна ли актуальность, не устарел ли этот текст, не устарела ли эта история?». Во всяком случае, года полтора тому назад я эти вопросы слышал от него, и он требовал от меня ответа, потому что самостоятельно принимать решение о закрытии спектакля драматург не мог. Но полгода назад мы признались друг другу, что, то ли к счастью, а может, к сожалению, но «Небожители» только набирают актуальность и становятся для нас все более и более значимым. Для нас, я имею в виду, для тех, кто работает в театре «Практика». Поэтому было принято решение провести сегодняшний диспут. Мы не будем говорить только о спектакле, и я надеюсь, что темы, которые будут затрагивать выступающие, будут значительно шире, тем более тема диспута - взаимодействие политики и современной культуры вообще.

Что касается стульев на сцене и участников нашего диспута - мы подумали, что один из них будет предложен литератору, другой – политику, третий – автору пьесы, четвертый - искусствоведу. Я прошу Игоря Симонова, драматурга, автора пьесы, Леонида Гозмана, сопредседателя партии «Правая сила», и  Даниила Дондурея, искусствоведа, социолога, культуролога, главного редактора журнала «Искусство кино», занять стулья. Я надеюсь, что сегодня в дискуссии примут участие Валерий Фадеев, главный редактор журнала «Эксперт», член Общественной палаты; Евгений Бунимович, поэт, депутат Московской городской думы;  Андрей Архангельский, журнал «Огонек»; один из самых интересных по нашему мнению российских драматургов Максим Курочкин; Ольга Лопухова, арт-директор культурного центра «Арт-стрелка» и куратор многих очень важных артистических проектов; Олег Попов, директор по развитию портала «Полит.ру»; Штефан Шоль, представитель группы изданий «Франкфурт Раншау».

Я вижу в зале большое количество журналистов, критиков, актеров и режиссеров, не буду всех представлять. Думаю, что они сами смогут проявить активность. Собственно мне осталось в качестве затравки, прежде чем я попрошу наших уважаемых членов президиума высказать свои точки зрения, привести несколько цитат, которые, по-моему, дают интересное пространство для начала дискуссии. Дмитрий Александрович Пригов: «Художник все-таки вполне член человеческого содружества. Так что если рассматривать искусство в его модельной частоте социо-культурных функций, эстетических и поведенческих, то оно вполне самодостаточно и имеет собственные, ни с чем другим не спутываемые, не имитируемые и незаменимые функции. Если же рассматривать художника как агента, медиатора, реализатора этих функций, политика, то он, конечно, слаб, нечист и полон всевозможной антропологической мути. Можно печалиться над этим, можно делать вид, что этого не существует, а можно принять это как данность». Марат Гельман: «Политическая жизнь – это яркий костер, после которого остается маленькая кучка пепла, а художественная - это тлеющие угли, которые никогда не прогорают до конца. Вообще меня очень интересует сходство и различие искусства и политики, они не в масштабах. Понятно, что у них общее: и там, и там во главе процесса стоит амбициозная, эгоцентричная фигура, у которой есть месседж, который она хочет сделать всеобщим. Второе сходство: и политик, и художник, если они хотят добиться своих целей, должны быть очень плохими христианами. Художник преодолевает табу, политик берет на себя неподобающую христианину ответственность. Но система ответственности- это главное, что разделяет художника и политика. Художник находится в пространстве жеста, политик-  поступка. Критерии разные, у жеста – новизна и интересность, у поступка – польза. Но если говорить о молодой российской политике и молодом российском искусстве, то они пытаются делать набеги в зоны друг друга. Абсолютно артистичная и бесполезная политика, и художники, которые пытаются совершать поступки». Марат Гельман сейчас в Перми, и я думаю, что если бы не это обстоятельство, он принял бы участие в дискуссии. Лично мне было бы интересно его послушать. Другой эксперт, который, по-моему, имеет полное право высказаться на эту тему, Борис Гройс, философ, культуролог, живущий в Германии: «В последнее время политическое искусство все больше и больше входит в моду, находится в центре внимания художественной общественности, если сейчас кого-то приглашают на выставки на Западе, то чаще всего – это выставки политического искусства. Практически все симпозиумы и конференции посвящены соотношению между искусством и политическим радикализмом». Ну, наверное, начнем.

Даниил Дондурей: Начинать всегда трудно, в первую очередь я бы хотел сказать о спектакле. Мне кажется, что это очень удачная работа, по крайней мере, одно из лучших произведении, которые я видел в «Практике». Достаточно актуальное, или, по крайней мере, касающееся каких-то смысловых процессов, которые могут восприниматься и расширять свои горизонты в сферы актуального. Я поздравляю театр, Руслана Маликова, и актеров с удачей. Очень хороший кастинг, минимализм, гламурность. Он ясный, и в сущности, сейчас скажу ужасное слово, не проблемный. Всвязи с этим спектаклем сложно говорить о процессах, связанных с нашим театром, скорее, с общим духовным климатом в стране, с общей атмосферой, невероятно тяжкой и гнетущей. Она отсылает нас к стереотипами, объясняющими реальность, с которыми нас учат работать самые разные и вполне даже незапрещенные источники типа «Эха Москвы», «Новой газеты», и так далее. Они разрыхлили эту почву и очень активно участвуют в этом угнетении. Очень здорово, аккуратно, точно, эффективно. И утешают, и будоражат. Все это очевидно. Все в стране с этим смирились и не видят альтернатив. Поэтому мне не вполне ясно, о чем мы можем сейчас говорить. Все здесь присутствующие прекрасно понимают, как  устроена наша жизнь, каждому известны законы. Есть более хитрые техники, когда все не подтверждения  активно подтверждают устройство этой жизни, ее законы, ее правила, работу всех институций, потрясающую неизведанную и столь понятную работу телевизора, да и работу театра, в том числе. Есть какие-то вещи, которые иногда могут предварительно по-детски удивлять. Например, в нашем журнале «Искусство кино» мы иногда задаем глупый вопрос: «Почему в России не снимаются фильмы на политические темы?». Их снимали даже в советское время, а сейчас вдруг, особенно после девяносто восьмого  года, они не снимаются, таких фильмов вообще нет. Конечно, появляются картины на историко-политические темы - про Сталина, Гитлера, Черчилля – это Бога ради, Японского императора Хирохито – пожалуйста. И дело не в том, что их кто-то запрещает снимать. Никто не запрещает. Их можно снимать, и даже можно получить деньги, если кому надо, я  скажу где.
Из зала: И всем так дают?

Даниил Дондурей: Не всем и не так, но дают… Есть у российских кинематографистов какое-то чудесно точное знание, что снимать не надо. И мне кажется и политикам, и левым, и правым, это понятно. Они все друг друга стоят, говорят в одних и тех же программах, с одной и той же интонацией, с той же истерикой. И вот от этого лично мне становится плохо. От того, что все силы находятся в колоссальном заговоре согласия, и все политические краски, в том числе, и самые оппозиционные, замечательно на этой палитре расположены. Если позже мне представится возможность, я расскажу, как и почему это происходит.

Эдуард Бояков: Я думаю, что уместно попросить автора пьесы сейчас сказать какие-то слова. Если Игорь не возражает, потому что высказывание Даниила Дондурея очень полемично, с ним хочется спорить, спорить и спорить. Но я все-таки модератор и  надеюсь, что нам с Игорем есть, что противопоставить  упаднической картине, которая сейчас была нарисована.

Игорь Симонов: Вы знаете, я хочу сказать, что мы с Эдуардом вообще редко соглашаемся, обычно мы больше спорим. Одну тему мы сразу с ним закрыли, он сказал мне как-то в шутку: «Я не представлял, что бывают люди настолько невежественные, как ты». И я с ним сразу же согласился. Я признаюсь вам в этом потому, что из тех слов, которые прозвучали ранее, я половину просто не понял. Но в целом, как мне кажется, смысл для меня понятен …

Даниил Дондурей: Слушайте интонацию, а  не слова.

Игорь Симонов: Абсолютно верно. Все сказанное вызывает во мне большое чувство протеста. Во-первых, я не согласен с заявлением «все всё знают». Человек, который знает все – большая иллюзия. Я сам для себя недавно дал определение глупости. Глупость – это разница между тем, как человек оценивает сам себя и тем, что он реально из себя представляет. Поэтому очень многие люди, которых мы считаем умными, на самом деле, способны на очень глупые поступки.

Я против заявления, что «все всё знают», равно как и против заявления того, что все разложено: мне не ясно, кем разложено, на какой палитре, по каким краскам: левые, правые, оппозиционные, не оппозиционные?  И все всё понимают, и поэтому не снимают кино о политике. Я думаю, что не снимают совершенно по другим причинам. Вот вы говорите, что можете указать место, где дают деньги, такое место все знают и даже знают, сколько нужно откатить, для того, чтобы эти деньги получить. Да, да, да, я знаю это место тоже. Но… Самое главное не это. Можно согласиться, что ничего сделать нельзя, потому что вещает «Эхо Москвы», работает телевидение и так далее. «Эхо Москвы» я слушал в 91-ом году, первый  и последний раз. Не потому что оно плохое, а потому что я не понимаю, зачем его слушать. Так же как не понимаю, зачем смотреть телевизор. Есть много хороших книг, их можно читать, есть много хороших фильмов, которые нужно смотреть, есть прекрасная музыка, есть прекрасная живопись. И здесь дело не  в оппозиционности живописи, музыки, фильмов, книг. А дело в том, что они хорошие. Как минимум, что мы можем сделать, вместо того, чтобы заниматься обсуждением процентов и денег на съемки фильмов, просто читать хорошие книги, смотреть хорошие фильмы, слушать хорошую музыку. Это как минимум. А как максимум, если Бог дал крупицу таланта, взять и попробовать написать книгу или снять фильм. Я не хочу много говорить на эту тему, я закончу просто фразой: если мир не можешь изменить, попробуй, по крайней мере, его описать. На этом я и закончу, спасибо.

Леонид Гозман: Во-первых, я хочу поблагодарить за спектакль. Я не искусствовед, я  не могу грамотно ответить на вопрос: почему он хороший, а не наоборот. Я  не могу выделить отдельно текст, игру, постановку, свет и так далее. Я могу говорить об общем впечатлении, которое он произвел на меня. Мне было интересно смотреть. Знаете, меня всегда поражало, откуда люди, которые делают хорошие фильмы, хорошие спектакли, пишут хорошие книжки, всё знают. Неужели вы до конца понимаете, о чем пишите? Вряд ли вы до конца осознаете, но, тем не менее, в спектакле есть фантастически точные вещи. Это просто удивительно, насколько они точны. Я не знаю, откуда это знание берется. Например, я не знаю мира телевидения, я не знаю мира теле-шоу, звезд, бизнеса. Я  ничего в этом не понимаю, этот мир, честно говоря, вызывает у меня совершенно искреннее отвращение. Но, допустим, некоторые вещи в пьесе связанные с политикой, с бизнесом, на самом деле очень точны. И поэтому я выражаю благодарность автору.

А теперь я хочу сказать одну вещь. Уже как потребитель, как читатель, зритель и так далее. Есть замечательная присказка «в наше тяжелое время». Я не знаю, мы живем в тяжелые времена или не тяжелые, в хорошие или плохие, потому что это  вопрос оценок. Еще слишком мало времени прошло, чтобы  судить. Но в чем я абсолютно убежден, нам всем ужасно повезло, нам выпала огромная удача – жить в фантастически интересное время.  Вспомните конец восьмидесятых - совершенно другая жизнь, другое напряжение. И это время сложно сводить исключительно к злодействам, уркаганам, проституткам, олигархам, продажным депутатам и так далее. Они все, разумеется, были и есть, но есть и другие. Есть реальная жизнь. Знаете, я десять лет работал в РАО ЕЭС Россия, членом правления, то, что было сделано за эти десять лет – удивительно интересно, на моих глазах разворачивалась фантастическая драма. Это была драма, о которой редко говорят, и эта драма сводилась не только к подкупам, криминалу и так далее. Я не видел ни одной книги о том, как строится новое, не смотря ни на что, несмотря на телевидение, несмотря на политику, проституток, олигархов, бандитов и откатов. Оно все равно строится, понимаете. Я читал триллеры, где все сводится к убийствам, откатам, но я не читал ни одной книжки, а я хотел прочесть, которая бы показала что-то похожее на то, что происходило у нас в РАО ЕЭС. Вы знаете, как у нас глаза горели!? Я помню в советское время был идиотский разговор про то, что не ставят спектакли о современнике, о рабочем классе. Я понимаю, почему тогда этого старались не делать. То, что было настоящее, нельзя было ставить, а выдавать слащавый бред, понятное дело, никто не хотел из талантливых людей, кроме секретарей Союза Писателей.

Вот я как читатель и зритель, могу сказать, что сейчас мне не хватает актуальных спектаклей в театре. Мне жаль, что искусство не фиксирует время. Потому что время уходит, оно кончается. Время уйдет и возникнет настоящая стабильность, она не обязательно будет хорошая, она, может, будет отвратительная, я не знаю, но она возникнет. А бурное время перемен пройдет. И я боюсь, что не останется зафиксированным – как люди жили в этих условиях возросшей свободы, когда выбор стал шире, когда жизнь стала непредсказуемой. Знаете, я помню ситуацию, свою, личную. Я поступил в институт, и дома собрались родители. Отец был очень доволен, я поступил в очень хороший институт. И отец мне говорил: теперь ты знаешь свою жизнь наперед, что ты в таком-то году окончишь институт, а потом будешь работать инженером, потом – старшим инженером и так далее. Отец описал мне мое будущее, он был очень доволен. Я помню чувство ужаса, которое меня охватило, просто ужаса. Я ушел из этого института через два года. Я там не смог оставаться. Эта предсказуемая жизнь была совершенно невозможна. Так вот, я хочу, чтобы уходящая натура осталась, была зафиксирована искусством. Девяностых уже нет, это уже легенда, это уже мифология. Причем посмотрите, как легко заполнить в сознании людей реальную память совершенно бредовыми конструкциями о лихих девяностых. Мне очень жаль, что время не фиксируется в той единственной форме,  которая способна существовать вечно: книги, спектакли, фильмы. Никакие социологи, никакие мемуары, конечно, не передадут атмосферу времени. Почему этого не происходит, я не знаю. Спасибо.

Эдуард Бояков: Друзья, теперь мы можем приступить к дискуссии. Те, кто сидят в зале, могут поднимать руку и высказываться. Но прежде чем предложить зрителям и нашим гостям участвовать в сегодняшнем диспуте, хочу сделать одно уточнение. Потому что сводить наш разговор к обсуждению либо политических, либо социальных реалий, и даже социо-культурных аспектов мне было бы не очень интересно. Я надеюсь, что мы сможем поговорить про искусство, которое находится сегодня в очень интересном положении. Я со многими тезисами Даниила Борисовича не согласен. В той полемической картине, которую он нарисовал, я вижу много изъянов. Реальность не такова. Желающих получить деньги на спектакль, на фестиваль или на кинофильм и готовых сделать откат значительно больше, чем возможностей у государства. Ко всем вышеперечисленным вещам нужно еще добавить то, что для меня очевидно: лояльность художников. Даниил Борисович говорит, если я правильно его понял, что никто не хочет заниматься политическим кино. Я не соглашаюсь.  Я думаю, что людей, которые хотят снимать политическое кино, очень много. Но деньги выделяются либо заслуженным и народным артистам, которые не могут не получить эти деньги, либо лояльным людям, которые выступают на соответствующих съездах, с соответствующими призывами. И потом получают возможность снимать даже антитоталитарное кино.

Уже десять лет мы делаем фестиваль «Новая драма». Фестиваль не имеет таких возможностей, которые получают заслуженные, народные и лояльные. Тем не менее, за эти годы мы представили российской культуре целый ряд важнейших имен. Эти люди и есть лицо культуры, а не режиссеры тех фильмов, о которых мы, видимо, еще долго будем говорить. Это серьезные имена. Но из года в год, даже во время расцвета и жирования на нефтяных деньгах,  на фестиваль выделяется все меньше и меньше денег. Мы не переживаем из-за этого. Мы работаем. Тем интереснее работать, тем интереснее делать фестиваль. И я сейчас говорю не для того, чтобы пожаловаться, а  чтобы обозначить ситуацию, в которой находятся все люди, которые хотят работать честно.

Таких людей, по-моему, немного. Все начинают с кем-то договариваться, против кого-то дружить. А те, кто занимается искусством, в общем-то, продолжают заниматься искусством. Так что, мне кажется, никаких денег нельзя получить и места, в которых дают деньги, закрыты для тех, кто действительно способен не имитировать, а снимать, например, политическое кино. Даже не политическое, а просто честное и состоятельное.

Мы-то уверены, что, например, сегодняшний спектакль – это не спектакль про политические реалии. Я думаю, что и Игорь, и мои любимые актеры, и Руслан со мной согласятся. Это спектакль про то, что происходит с  людьми, про любовь, про невозможность любви. Для меня это понятно. И в этом отношении то, что происходит с этим олигархом совершенно не важно. Его фигура – лишь фон. То, что современная актуальная культура чурается изысков и современное кино, кстати, тоже… Зачем? Лучше Голливуда не сделать.

Поэтому режиссер Хомерики снимает очень простое кино, статичной камерой, не заботится о цветовой коррекции, без компьютерной графики. Но он и не снимает про непонятные времена, про японского императора, потому что его волнует то, что сейчас  с нами происходит. Он снимает про себя. Вот эта боязнь современного художника сказать про себя и от себя - страшная болезнь, страшная онкология, которая нас пожирает. И мы должны этому сопротивляться.

Если позволите, сейчас Евгений Бунимович выступит, а потом я попросил бы сказать Андрея Архангельского. Потому что, на мой взгляд, он очень точно сказал в тексте, который прислал нам перед дискуссией: «Моя позиция такова: важно - поскольку в России искусство всегда было единственной свободной дискуссионной площадкой, заменой парламента и политических партий. Недаром вся литература XIX века столь идеологична и политически ангажирована. Недаром театр 1960-х - единственное легальное достижение хрущевской демократии. Просто кроме искусства в России и говорить-то о политике некому. Нет традиции политической дискуссии:  власть всякое проявление политических свобод пытается контролировать или не допускать. Только искусству в России и позволено говорить о политике - все другие боятся или не хотят. А художник - может, хотя бы и немного, и намеком - а все же у него свободы и совестливости больше, чем у политика».

Здесь, кажется, нет тех слов, которых боялся Игорь Львович, мне кажется, здесь все предельно просто и понятно, и я разделяю это убеждение. Действительно, криво, непонятно, но художник может говорить на эти  темы, художнику никто не запрещает.

Евгений Бунимович: У нас не получится дискуссия о спектакле, поскольку он обладает очень ясным реализованным месседжем. В этом смысле я согласен с Даниилом, но когда я его смотрел, у меня возник внутренний вопрос, который, собственно говоря, и был произнесен в этом спектакле: «Разве о таком театре я мечтал?» Я как Карабас Барабас из анекдота, примерно об этом и думал, когда меня уже достал театр на Таганке своими политическими намеками, и меня, и все мое поколение, и  когда мы уже понимали, что, как говорил Толстой, все настоящие двери открываются внутрь. Вот такой был парадокс. Поскольку мы еще учились в кондовой школе, все помнят дату, когда отменили крепостное право. Но обратите внимание, что  писатели об этом закончили писать гораздо раньше. Потому что достало. Было ясно, что крепостное право –  это чудовищно, но это уже было не дело искусства… А его все не отменяли. Такая вот особенность русской политики. И в этом смысле, ну да, чудовищной была советская власть, все понятно. Но, сколько можно быть или «за», или «против». Мы уходили куда-то еще, хотя все равно нас не печатали.

У меня первая книжка стихов вышла во Франции, а потом какой-то цензор напечатал мемуары (гениально, что в нашу эпоху и цензоры печатают мемуары), и на моих стихах объяснял почему, если нельзя было напечатать «сын в коляске едет стоя, как министр обороны». Потому что я позволил себе своего сына сравнить с министром обороны. Но дело в  том, что у меня было совершенно другое ощущение, я не потому написал, что это было остро политично, а наоборот, насколько важнее для меня был мой сын, чем министр обороны! Поэтому я как бы польстил внутренне. И вот это уже было третье понимание.

Наше политическое поколение было другим. Это был очень тяжелый и странный момент, когда произошло все, что произошло. Я помню в девяносто первом году, когда мне было легко (я как раз очередную книгу презентовал в Париже во время путча), здесь были мои друзья. По «Эху Москвы» (которое с девяносто первого года автор этой пьесы не слушал) как раз в это время я с комом в горле слушал своих друзей (и покойных ныне, и  непокойных), которые стояли там, говорили. Это были замечательные поэты. А потом было предложение написать книгу об этом. И оказалось, что слов нет. Ни у Дмитрия Александровича Пригова, ни у Юрия Арабова… Мне было очень легко написать из Парижа, у  меня был текст, который назывался «Меня здесь не стояло». И все было нормально, все было понятно, а вот им…  Как это было описать? Эта потеря языка, да и поиск нового языка, честного, который мог бы это делать – это был очень тяжелый и мучительный процесс. Когда не пишешь, один спивается, другой вешается, третий вот оказался в таком странном положении, как я. Как это ни странно, хотя среди круга поэтов, не просто поэтов, а художников, это выглядело странно, Дмитрий Александрович Пригов сказал мне: правильно, там сегодня драйв, а не здесь. И я помню, поскольку это для меня важный дорогой человек, помню эти слова. И меня поразило, что Ерема, Александр Еременко с таким его жестом сказал мне практически то же самое. И сегодня я вижу другое, следующее поэтическое поколение.

Я понимаю, что Дондурею сложнее, потому что кино – это такая конструкция, такое производство, что всегда сложно понять – где истина, где искусство. Но поэзия сегодня абсолютно политична, и та, настоящая поэзия, которая в том числе звучит здесь, на которую почему-то продают билеты  и их почему-то покупают – это Андрей Родионов, Елена Фанайлова, и так далее – это абсолютно политические поэты. Я никогда этого не ожидал. И Маша Степанова… я никогда не ожидал, что в русскую поэзию снова придет баллада, которая, казалось, еще со времен Гренады уже завязла в зубах, и казалось, что она никогда не вернется.

Это неправда, что сегодня нет политического текста. Сегодня есть абсолютно внятный политический текст. И даже книжка была поэтическая, которая называлась «Время Ч», о Чечне. Ну что может быть более ясным? Это была книга очень сильных талантливых современных и внятных поэтов.

То есть я хочу сказать, что вообще у нас все нормально, просто кино – это особое дело, в  нем нужны большие деньги, поэтому не все страны его снимают, это очень специфическая вещь. Я думаю, драйв вернулся снова в искусство, и этот драйв дает сегодня любая настоящая пьеса - политическая, экономическая. Я помню, когда меня стукнуло проверить своего сына в 11 классе, прочитал он «Вишневый сад» или нет, он мне стал рассказывать содержание, от которого у меня глаза полезли на лоб. Потому что он  рассказывал экономическую подоплеку, что предлагал Лопахин, какие-то акции, облигации, куда он  предлагал все это сдавать. В общем, он предлагал собственно то, что написано у Чехова. Причем написано очень точно. В отличие от учебников экономики, где ничего понять нельзя, вот он очень хорошо все понимал. Это была абсолютно актуальная в этом смысле экономически-политическая пьеса, как та, которая сегодня идет здесь. Я не говорю о масштабах, это вопрос не сегодняшний, но это так.

Сегодня ко мне пришел один из довольно сильных моих выпускников, сегодня полковник ФСБ, который не может при этом прокормить пять своих детей, поэтому дает уроки английского языка, только скрывает, что он полковник. Это уже пьеса, согласитесь. Это уже гениальная пьеса. Я узнал, что он сейчас построил под Москвой дом, и оказалось, что этот дом он построил, потому что какой-то его прадед в 16 году купил землю и, как Лопахин, разделил на дачные участки. Потом  у него все отобрали, но последний кусочек так и остался. И вот на этом последнем Лопахинском кусочке вот этот полковник  ФСБ, чтобы прокормить своих детей, строит сегодня этот дом. Это же какая-то абсолютно безумная политическо-социальная, продолжающая русское искусство, тема.

Честно говоря, сегодня я хочу поставить один вопрос, вопрос о позиции художника. При советской власти, я  был в каких-то подпольных студиях, там все понятно было, и к нам приходили поэты, которые как бы печатались, но с цензурой. Они читали и говорили: «Ребята, вот если бы мне дали возможность напечатать книжку без цензуры, вот это было бы…» Одна из самых страшных драм случалась, когда дали возможность напечатать без цензуры, и оказалось то, что оказалось. Оказалось, что у каждого есть свой масштаб и жест литературный, художественный, какой-то еще. И поскольку Эдуард Бояков запутался в своем логически красивом выступлении, я могу сказать, что, конечно, выступление младшего Бондарчука на съезде «Единой России» и выступление его в кино – это, в  общем, два художественных жеста. И они не могут быть отдельными друг от друга. Это еще в моей молодости, я помню, говорили: «это я сейчас такой, вот я завтра напишу!» Этого не бывает. Нельзя сегодня утром говорить так, а вечером наконец-то сделать что-то гениальное, так не может быть. Это очевидно для автора, я не знаю, кстати, вот я сижу в театре, и я честно говорю. Я  убежден в литературе это невозможно. Невозможно заниматься конъюнктурой, а потом снова писать что-то, я думаю, что и в театре это не может делать какой-то автор. Иногда мне кажется, что, возможно, актер может? Или не может? Актер, или художник. Другое дело, что загламуривают всех, это понятно. Я недавно у Елены Фанайловой увидел ее фотографию со стихотворением, и сказал ей: «Стихотворение уже не нужно. Так красиво, такой потрясающий фотограф, что уже всё, достаточно». И вот сегодня, когда Кулик там, в Париже ставит что-то такое, мистерию, я  уже не знаю – это еще искусство или уже  гламур?

Андрей Архангельский: Нынешняя ситуация, критически описанная Даниилом Борисовичем Дондуреем, – я с ней совершенно согласен. Я, в отличие от предыдущих выступающих, все понял в его речи. Все так и есть. Это можно было назвать заговором искусствоведов. Ситуация чрезвычайно печальна, но она проста. В отличие от советского времени, ситуация с искусством и с политикой крайне проста. Как писал буржуазный философ Жан Бодрийяр, политика становится тотальной. У тебя нет возможности не участвовать в политике в нынешнем современно обществе, в прозрачном обществе. Ты слишком на виду, ты слишком зависим от своей жизни, не смотря на то, что тебе постоянно говорят о твоей свободе, на самом деле, ты в политику вовлечен даже в большей степени, чем житель, скажем, второй половины двадцатого века или первой половины двадцатого века.  Мы более политичны. И в этом смысле искусство тоже стало политическим, в России в особенности. Дело в том, что сегодня любое не просто политическое заявление, а любая попытка художника быть самостоятельным, мыслить оригинально, отстаивать, что называется, вечные ценности или, по крайней мере, серьезные темы. Это уже создает ситуацию вызова. Таким образом, художник уже бросает вызов. И этот вызов становится политическим, потому что в нашей ситуации, как только художник хочет заниматься серьезным делом, как только для него какие-то вещи являются важнее, чем деньги – это уже вызов современному состоянию общества, это конфликт, намеренный конфликт. Такой человек потенциальный враг, если в Оруэлловской традиции, транскрипции все это интерпретировать – это враг народа. Человек, который занимается искусством, человек, который не хочет делать шоу, принимать участие в этой вакханалии – он уже враг. И в этом смысле любое серьезное высказывание художника уже становится политическим, потому что нынешняя власть, нынешняя политика в России она оставляет за искусством, в сущности, только две функции – отвлекать и развлекать. Как только художник отказывается отвлекать и развлекать, как только он хочет заниматься серьезным делом, он автоматически уже становится политически опасен. Это не значит, конечно, что его ловят, забирают, сажают. Нет, все гораздо проще, ему не дают денег, ему не дают  возможности ставить, его душат экономическими методами, душат элементарно. Это все очень просто делается.

И, наконец, последняя тема, которая касается именно фильмов, спектаклей и книг на политические темы. Они присутствуют. То есть это и да, и нет. Невозможно представить в России спектакль о Путине, точно так же, как, допустим… да-да, я знаю, что сейчас вы мне напомните о спектакле, который идет в театре, который находится неподалеку отсюда, в Театре Сатиры, если не ошибаюсь, там был спектакль, такой шуточный и добрый спектакль о Путине. Я говорю не об этих спектаклях, я  говорю о том, что называется острая социально-политическая драма, то, что вообще в современном искусстве сейчас это, можно сказать, фишка и последний писк моды. В Германии могут поставить этот спектакль и, в общем, он там даже вызывает какие-то конфликты, претензии. В Германии могут поставить такой спектакль, у нас такой спектакль поставить не могут, соответственно, и фильм тоже такой снять не могут. В данном случае я говорю совершенно безотносительно к тем или иным политическим деятелям. У нас в принципе не принято, нет  культуры, нет практики прямого разговора о политике. У нас это традиция, традиция, которую хотелось бы изменить, но она не измениться раньше, чем изменится осознание художником ценностей свободы, первичной ценности свободы высказывания, а потом уже все остальное. Спасибо.

Ольга Лопухова: Я попытаюсь проследить на материале современного искусства и попрошу сразу заметить, что под современным искусством я понимаю несколько узкую область. Я веду речь о художниках, а не о сфере современной культуры в целом.  Настоящее время, отличается от конца восьмидесятых, когда соотношение искусства и политики не было равноправным. Тогда скорее какая-то сила была на стороне искусства. На протяжении девяностых годов очень многие люди, связанные с современным искусством, в частности, отсутствующий здесь Марат Гельман, активно пытались заигрывать с политикой, получали от нее деньги… Тот же Марат Гельман достаточно много сделал для продвижения современно искусства, используя на это политические деньги. Но, наверное, не всем известно, что в свое время он активно заигрывал с Российским Национальным Союзом или Союзом Национальных Общин, потом он поддерживал партию СПС, и благодаря его деятельности в регионах партия СПС получила достаточно большое количество процентов. Такие же игры происходили в Питере, в Нижнем Новгороде, причем в данной  ситуации современное искусство несколько отошло от своих руководящих позиций и больше шло на поводу у политики. Но особенно это проявилось в Украине на Украинских выборах начала этого тысячелетия, когда, с моей точки зрения, Марат поддерживал просто современным искусством очень неоднозначную партию, я уж не знаю в  чем там суть, я не специалист в политике, Социал-демократическая партия  Украины объединенная. Кстати, между прочим, Эдуард Владиславович, все-таки то, чем вы собираетесь заниматься в Перми в ближайшее время, насколько я знаю, Марат там сейчас активно работает по поднятию культурного имиджа Перми – это тоже, является политикой, работой на политику. Поэтому перед каждым действительно сейчас встает вопрос, где вы, кто вы, с кем вы? В современном искусстве, которое является очень маленькой областью, потому что, на самом деле, актуальных художников в России человек триста, пятьсот.

Как раз в последние месяцы разгорелся сильнейший скандал на тему ответственности художника. Дело в том, что есть такая очень крупная премия, премия Кандинского, победитель ее получает 40 тысяч евро, в  декабре этого года прошла во второй раз. Первый раз победителем стал такой  человек, признанный в художественной тусовке, в тусовке современного актуального искусства, Анатолий Осмоловский, человек, обладающий ярко выраженными ультрарадикальными взглядами, правда со своими странными выражениями, например, в купированном вагоне радикалы не ездят, он ездит только в СВ или летает первым классом самолета, но это неважно. Но в декабре этого года произошло очень странное событие, которое всю художественную тусовку актуального искусства разделило на два лагеря, потому что премию получил Алексей Беляев-Гинтовт, художник неплохой, есть лучше, есть хуже. Художник, который находится в этой художественной тусовке с конца 80-х годов, но человек, который достаточно искренне придерживается ультраправых взглядов. Он работает стилистом в ультраправой партии, пишет им лозунги, он ходит в специфической одежде, в черных башмаках на шнуровке, внешне выглядит несколько таким фашиствующим человеком. И притом, что вся художественная тусовка в момент отбора long-листа, когда он попал среди 46 людей в long-лист, не предъявляла к нему никаких претензий, начались определенные разговоры, когда он попал в short-лист, и тогда Катя Деготь, известный художественный критик, написала две статьи. Одна из них до окончательного решения – может ли ультраправый националист стать лауреатом в области современного искусства? И после его победы – мог ли ультраправый националист не стать. Мнение художественного сообщества современного искусства очень сильно разделилось. Была куча дискуссий в блогах, в прессе. Также был ряд дискуссий в области литературы, где премию получил Михаил Елизаров. В романе «Библиотекарь», который был номинирован на Буккер я, в силу своей глупости, может быть, невнимания или незнания политики не почувствовала никаких таких ярких политических высказываний, а восприняла как яркое художественное произведение. Тем не менее, к Михаилу Елизарову были предъявлены те же самые претензии.

Не кажется ли вам, что в разных областях культуры, в силу тех или иных обстоятельств, разные жюри, в которых, наверное, не самые глупые и ангажированные люди, получается так, что лауреатами становятся люди, которые придерживаются не левых взглядов. Хотя все мы привыкли считать, что, по крайне мере, в художественном мире, цензуры не существует, существует только возможность всякого высказывания. Но как-то негласно понимается, что это высказывание должно быть левым. Насколько мы можем судить о художественном высказывании того или иного автора, творца с точки зрения его политических взглядов? Насколько эти политические взгляды являются реально осознаваемыми, реально декларируемыми, или это является художественным жестом? Возьмем, к примеру, ту же Лени Рифеншталь, которая является талантливейшим автором, кинорежиссером, но которая благодаря сотрудничеству с Нацистской Германий все-таки испортила себе художественную карьеру и не смогла создавать после войны свои замечательные произведения. Такой вопрос сейчас стоит, и мне все-таки кажется, этот уклон, который негласно появляется в нашей реакции, негласно отражает нашу теперешнюю ситуацию. Когда, кстати, я пыталась эту тему обсудить с одним моим приятелем, художником Антоном Литвиным, он сказал мне странную фразу относительно нашей художественной тусовки: к сожалению, в настоящий момент совершенно ясно, что правые скомпрометировали себя кровью, а левые, к сожалению, беспомощностью.

Эдуард Бояков: Спасибо. Валерий Фадеев.

Валерий Фадеев: Я бы хотел оттолкнуться от предыдущего выступления, относительно респектабельности правых, левых. Возьмем Марата Гельмана, его, к счастью, здесь нет. Он очень респектабельный. Я хорошо помню, как Марат Гельман помогал на кремлевские деньги создавать блок под названием «Товарищ», который потом был назван «Родина», партия «Родина». Через некоторое время партию Родина пришлось прессовать из Кремля, поскольку, как вы помните все, они шли на выборы с лозунгом, простите за грубое слово, «Черножопых вон из Москвы». Это произошло за полгода, это респектабельный человек, он из вашей тусовки. Вот к нему я отношусь однозначно и говорю ему в лицо. В такие вещи не играют, это очень серьезные вещи, это не искусство, это то, что потом приводит к тому, о чем пьеса Игоря Симонова. Эти игрушки в постмодернизм далеко заходят. Конечно, постмодернизм как форма хороша, но надо помнить еще о чем-то более важном. Потом, что значит, отношения  с властью? Я, к сожалению, в художественной среде человек почти чужой, у меня есть приятели художники знакомые, скажем, Николай Полисский, я считаю, что это выдающийся художник, абсолютно мирового уровня. Да плевать ему на власть, он  в своей деревне Николо-Ленивец, вы знаете, сначала снеговиков построил, потом башню. Построил гениальную абсолютно Жар-птицу, если кто-то видел, метров десять железная штука, которую разогревают, угли горят,  и это абсолютная Жар-птица, с двумя головами, как водится, русская Жар-птица должны быть с двумя головами, конечно. Что ему все эти потуги? Институт Общественного Проектирования выдал грант Николаю Полисскому. Институт Общественного Проектирования имеет отношение к власти, как бы ему помогает власть получать деньги от крупных компаний и выдавать гранты. Тем не менее, власть нисколько не смущает, что мы выдаем гранты совсем не тем людям, которые ее поддерживают, особенно  философам. Мы премию завели в части политической литературы, никто не спрашивал, кому мы выдали премию. Степень нашего страха избыточна, все на самом деле не так.

Другой вопрос про пьесу. И я очень благодарен Игорю, потому что он пытается сейчас осмыслить то, что произошло в девяностые годы. И то, что происходит очень серьезно, потому что нас свобода обжигает, мы ведь не умеем ею пользоваться. Мы не освоили ту свободу, которая на нас свалилась, и девочка эта, которая взорвалась, простите, она же просто обожглась, она подошла слишком близко к тому месту, куда не надо было бы ей подходить. И мы вот эти границы, вот эти зоны разной жизни, разных рисков, разных смыслов еще не очень осознали. Мы должны понимать, что есть места, куда не надо соваться, потому что там страшно и там могут убить. Мы как бы дети в этой сложной жизни. И очень хорошо сказал Леонид, в Советское время жизнь была известна, и понятно было, как надо жить. Вот эта новая жизнь не вполне нам понятна и известна.  И это, несомненно, есть предмет искусства, предмет исследования самыми разными методами. Да, есть очень сильные элементы авторитаризма  в сегодняшней нашей политической системе, ну и что? Они были всегда. А во Флоренции какой-нибудь, там что, не было элементов авторитаризма? Вешали, сожгли на костре. Народ собрался и аплодировал, как на центральной площади очередного какого-нибудь художника жгут. Тем не менее, вы съездите, кто не был, посмотрите, это интересно. Спасибо.

Эдуард Бояков: Если позволите, я отвечу на этот вопрос, который прозвучал у Ольги по поводу Перми, по поводу игр, заигрываний с властью, обслуживания чьих-то политических интересов. Мне кажется, тут большая логическая ошибка. Если мы живем в нашем государстве, если мы получаем зарплату из государственного бюджета, что происходит в  театре «Практика», если я не рву свой паспорт, то тогда я отвечаю за свою художественную практику. И, если говорить, на какие деньги я это делаю –  получить от Гельмана, мне кажется, так же прекрасно, как получить и от Суркова. Вопрос – что мы сделаем? Начнем ли мы обслуживать интересы Гельмана, интересы Суркова, интересы еще кого-то. Художник, особенно если речь идет о советской реальности, потому что говорить, что наша власть компетентна – смешно. И конечно, у каждого, включая даже героя нашего спектакля,  у каждого Ходорковского, Потанина, Дерипаски и  так далее, у них у каждого был, есть и будет какой-то фонд, какой-то институт, который будет давать Полисскому грант. Только почему-то это произойдет после того, как Полисский сделал павильон в Венеции, после того, как про него написал статью Сурков, понимаете? В известном журнале анекдот есть такой. Вот после этого Полисскому начнут давать гранты. Надо найти семнадцатилетних, восемнадцатилетних «полисских», которые живут не в деревне Николо-Ленивец. Мы очень любим Полисского, но надо найти людей, которые и в городе могут что-то делать. И, в том числе, занимаясь искусством, будучи серьезно политически ангажированным. И когда наша власть поймет необходимость поддерживать именно этих художников, а не Полисского, Астафьева и прочих достойных людей, тогда, мне кажется, мы получим более здоровую ситуацию, потому что в противном случае культура  и художники будут мстить этой власти, и эта месть страшная. Потому что искусство, на самом деле, определяет политику значительно в большей степени, нежели наоборот – это моя частная позиция. Кто-то хочет еще сказать?

Максим Курочкин: Мне очень понравилась пьеса и постановка, и игра актеров. Я думаю, что драматурги имеют право быть самыми глупыми в такой аудитории, и я попробую этим правом воспользоваться в полной мере, на 100 процентов. Поэтому скажу, как человек практикующий, который каждое утро просыпается и раньше потребности сходить в туалет,  испытывает потребность написать пьесу, описывающую тот мир, в котором я живу, который я на огромный процент ненавижу. По крайне мере, на тот процент, который имеет отношение к политике, искусству управления государством. Я несколько раз пытался выйти как бы на бой, как практикующий боксер. Я выходил, и каждый раз оказывался побежденным, потому что в определенный момент прекрасных девяностых, когда я ездил с друзьями по эскалатору в Киеве, и они мне рассказывали, когда мы ехали вверх, что они открыли фонд, а потом я встречался с ними через день и ехали вниз по эскалатору, и они рассказывали, что закрыли фонд. Я принял для себя решение ничего не знать,  не проживать жизнь вместе с ними, как бы, иммигрировать в какую-то другую реальность, которая мне была интересна, то есть археология, драматургия, что-нибудь такое. И, конечно же, эта позиция поражения, отступления, за которую я теперь расплачиваюсь, но, вместе с тем, она более продуктивна, чем позиция тех моих друзей, которые выбрали для себя провернуть несколько бизнес-операций, а потом снять на эти деньги фильм или поставить спектакль. В этом смысле, я  выиграл, как драматург украинский, правильно отметил Эдуард. И что хочу еще сказать: я бы хотел быть автором этой пьесы, но я бы не хотел ее писать, потому что это было бы скучно для меня, для моего художественного метода. Но я считаю, что мы должны как звери защищать пространство для таких спектаклей.

Одно меня смущает: я оскорблен обсуждением больше, чем спектаклем. Здесь для меня подозрителен Дондурей Даниил Борисович, потому что я не знаю, в чем его компромисс. Я догадываюсь, что, наверное, какой-то есть, про всех остальных я знаю. И как же они гладко говорят, понимаете. То есть как бы эта гладкопись, она и есть природа вот этой нашей распределенной подлости, против которой, в общем-то, должен был восстать спектакль. А спектакль восстал опять против конкретной личности. И на самом деле это здорово, это лучше. Это перенесение врага куда-то, хотя там соблюден баланс, замазаны все, виноваты все, нет системы чистоты, но нет радикальных высказываний на уровне моего любимого поэта Ивана Волкова: «и пока у военных есть дочки, обязательно будет война». Это единственная системная позиция сегодня, позиция тотального поражения, тотального пессимизма. Пока мы не пройдем вот этот этап, пока мы не уничтожим друг друга как компромиссных политиков, как компромиссных организаторов театрального процесса, как компромиссных депутатов в Мосгордуму. Вообще неприлично принимать такие названия, а мне неприлично вставать на «российский драматург». Это  мой компромисс, я замазан. Мы здесь не видим ни одного радикала, и ни одну радикальную позицию мы не можем озвучить. Мы такой продукт селекции. И пока не произойдет художественное высказывание, где была бы война против всех, тотальная и абсолютно безумная…

Почему нужны такие пьесы? Я бесконечное количество времени провожу в Интернете, на всем нам известных сайтах. Читаешь, читаешь… Это для того, чтобы не писать пьесу, нормальная практика. Но что я заметил (не могу присвоить себе эту информацию), это мысли замечательного Шендеровича, это мысли замечательной Новодворской, это мысли умных людей об ужасе, который происходит. Но когда происходил ужас в Украине, когда уничтожали в общем-то мою страну с помощью нашего любимого Марата Гельмана… Я же тоже поеду в Пермь, тоже должен буду находить какой-то компромисс, потому что дело-то хорошее…

Из зала: Ну, может быть, даже легче с Калягиным находить тебе компромисс, в театре которого ты работаешь?

Максим Курочкин: Вот тоже система, такая интересная. Был момент, когда я уже решил выступить публицистом. Мне нужно было что-то сказать. И вот что я могу говорить? При отсутствии опыта, при отсутствии знаний, при отсутствии какой-то информации из достоверных источников. Только одна информация была мной присвоена, то есть она одна была мной лично пережита. Эта та информация, которую я получил из спектакля находящейся здесь Ольги Дарфи «Трезвый PR», который шел в Театре.doc и говорил о политтехнологах, о том, как устроен их мир. Все то, что я читал в статьях – это все было мимо, а вот то, что я узнал благодаря этому спектаклю, это все было пережито мной. Поэтому не безумны эти попытки. Чем больше этих лобовых кавалерийский атак, тем быстрее, я думаю, мы перестанем сочувствовать полковнику ФСБ. Вот и все.

Эдуард Бояков: Мы хотели какого радикализма..

Максим Курочкин: Ну это такой soft-радикализм.

Эдуард Бояков: Да, это и soft-радикализм  и очень какой-то запутывающий. Потому что говорить об отдельных жестах сегодня, мне кажется, нельзя. Сегодня нужно говорить о биографии и если мы говорим про актеров, которые вынуждены чем-то заниматься, это одна ситуация, а если мы говорим про авторов, про кураторов, например… Вот пусть Гельман отвечает и за выдающуюся выставку «Русское бедное», которую я видел и за то, чем он занимается или занимался на Украине. Вот пусть драматург  Курочкин отвечает и за выдающуюся пьесу «Титий Безупречный», я считаю, это один из важнейших сегодня текстов, и за то, что он пишет сериалы. И вот здесь раздвоенность, нужно просто стремиться к цельности, и такие люди есть. Есть люди, которые отвечают за все, что они делают. И я убеждаю вас, что они есть в этом зале.

Максим Курочкин: Я  просто не отделяю себя от зала, то есть здесь все сидят Максимы Курочкины, я говорю, что надо воевать с Максимами Курочкиными.

Эдуард Бояков: Не все. Пожалуйста, вот Вы хотели сказать. Друзья, еще несколько реплик и мы будем заканчивать нашу дискуссию. Я попрошу президиум высказаться.

Из зала: Я бы хотел ответить сначала Эдуарду по поводу того, что нужно плодить художников, которые на территории Москвы будут заниматься политическим искусством. Это невозможно до тех пор, пока в России нет либерального общества и нет когнитивной индустрии, потребности в когнитивной индустрии. Только когда она будет, государство сможет поддерживать политические проекты. Пока они не знают, что это надо. Пока у нас, у  нашего государства нет на это ни сил, ни времени. Сейчас другая обстановка, они борются с другими проблемами. Когнитивная индустрия слишком от нас далеко, мы не Европа и не Америка, это нереально. С другой стороны, европейское политическое искусство, максимально соглашусь я с позицией Даниила Дондурея, есть правое и левое, и левое, возможно, еще более декоративное, чем правое. Даже появился термин left-pop или левые декоративные. А по поводу Николая Полисского, который не является политическим художником, я тотально не согласен с этим, я считаю, что Николай Полисский – это буквально политический художник, это художник, который конструирует ту утопию и тот опыт, осмысляет советский опыт, который у нас был, и которого мы не увидели. Я очень люблю этого художника, считаю его одним из талантливейших, и я не согласен насчет его аполитичности. Спасибо.

Эдуард Бояков: Я соглашусь с последним полностью… Я говорил, что он не политический, я говорил, я думаю, что и Вы, Андрей, понимаете, что я имел в виду. Я имел в виду именно такой вот лево-радикалистский западнический какой-то, ну такой вот известный жест, дискурс. Если кто-то хочет задать вопросы тем, кто сегодня выступал, пожалуйста.

Из зала: Спасибо. Я бы хотел коснутся проблемы положения художника, назовем его интеллигенция. Положение интеллигенции в России всегда было печальным, и власть никогда не любила художников, настоящих свободных художников. Всегда были придворные художники, не будем сейчас называть этих людей, особенно в советское время, кто неплохо поднялся на этом. И всегда были люди, которые шил против каких-то общих правил, устанавливаемых государством, и их никогда не жаловали. Это и тот же самый Солженицын, недавно от нас ушедший. Поэтому, я считаю, власти не нужны те люди, которые будут говорить, что что-то не так, какие есть минусы. Нет, ей нужны те люди, которые будут говорить, которые будут снимать фильмы вроде «Обитаемого острова», антитоталитарного фильма, где я не увидел никакого антитоталитаризма. Ей будут нужны именно такие люди. Это было всегда, это есть. А то, что иногда проскальзывают неплохие фильмы, непонятно как попавшие в эфир, наверное, это связано с тем, что кто-то где-то недосмотрел. Так же, как было в царской России, когда цензура допускала ошибки и пропускала многие произведения литературы и постановки. В этом-то вся и проблема, что интеллигент всегда был одинок. И он останется одиноким.

Йоэл Лехтонен: Я слежу за тем, что происходит в Москве, и меня поразила, конечно, премия Кандинского, которую вручили Алексею Беляеву. Я не знаю, правый он или левый. Я стал копать сайт евразийского общества и нашел там справку: «наша цель – создать славянское государство от Финляндии до Персидского залива». Понимаете, если человек входит в такое общество, разве он не правый?  Мне интересно, почему ему вручили эту премию? Премия Кандинского - главнейшее художественное, политическое событие в России… Я думаю, это решение иностранных кураторов…. Приехали западные кураторы и отследили некий тренд, который существует на Западе… Плюс радикализация, которую поддерживают западники в искусстве. Власть понимает, что нужны как раз такие художники, которые с этой властью будут не соглашаться. Тогда власть будет здоровая, тогда энергия будет канализироваться в эстетические формы.

Эдуард Бояков: Я как художественный руководитель государственного театра и как профессионал скажу, что художники могут больше дать власти, потому что у художника нет обязательств перед властью, которая дает деньги. Единственное обязательство художника: быть  честным и свободным. А у «Эха Москвы» обязательство обслуживать чьи-то интересы, даже маргинальные, будет сохраняться всегда.

Игорь Симонов: Вы знаете, у меня много всего накопилось, пока я слушал. Поскольку я деньги ни от кого не получаю за то, что делаю, то обычно делаю то, что хочу. И говорю то, что хочу и даже в тех аудиториях, где этого лучше не делать.

Обычно, когда еду с работы, я слушаю радио «Спорт». Периодически на радиостанцию звонят болельщики разных команд. Болельщики «Торпедо» все время ругают «Спартак». Потом звонит болельщик ЦСК и начинает поливать болельщика «Торпедо», и, в принципе, если они заведутся, то час они могут об этом говорить, а комментатор только успевает переключать разговор с одного на другого: «Здравствуйте, Александр». И Александр говорит: «А вот предыдущий оратор…» И так далее. Я думаю всем понятно, что я имею ввиду.

А теперь, если можно, о позиции художника. Вы знаете, мне кажется, что наше государство, как и впрочем и все другие, прекрасно освоило, как нужно манипулировать массовым сознанием при помощи средств массовой информации. Эти техники доведены до совершенства. Проблема заключается в том, что у нас пока не до конца осознают, что существует группа людей, которыми манипулировать просто нельзя. Людьми, которые не смотрят телевизор и не слушают радио манипулировать нельзя. Эти люди живут во всех странах, и в нашей стране таких людей очень много, гораздо больше, чем вы себе можете представить. Искусство нужно для того, чтобы наладить диалог между властью и этой частью населения. Эта часть населения очень маленькая, но она, в общем, имеет достаточно большое значение. Для этого, с моей точки зрения, и нужно искусство.

На самом деле все, что нам необходимо - стараться поддерживать баланс. А не паниковать по поводу того, что премию получил не тот человек, и по этой причине кто-то отберет Финляндию у финнов. Если это случится, я на ваших глазах себе вскрою вены. Но никто Финляндию у финнов не отберет, не бойтесь. Все, на этом я закончил, спасибо.

Леонид Гозман: Вы знаете, по-моему, из всех выступавших я единственный человек, который не пишет. Поэтому я  могу назвать себя профессиональным зрителем и читателем. Но вы, кто пишет, кто создает, я не имею в виду тех, кто снимает фильм «Александр Невский» или «Адмирал». Так вот, вы, которые создаете нечто настоящее, вы понимаете, что именно вы создаете мир? Вы попробуйте сегодня кого-нибудь убедить, что не было штурма Зимнего, который, по сути, придумал Эйзенштейн.

Война двенадцатого года. Кто про нее что знает, кроме того, что написал Лев Николаевич Толстой? Кроме специалистов, разумеется. Вы создаете мир. И я не согласен с тем миром, который вы создаете. Мне кажется, что мир не такой. Я же в нем живу, понимаете? Когда вы пишите про войну двенадцатого года, меня это мало касается, я не был свидетелем тех исторических событий, тут я могу принять ваш художественный вымысел. А когда я читаю про сегодня?  Я, правда, не согласен, я вижу другой мир. Я вижу мир трагический, страшный. Но его трагичность вовсе не сводятся к картинным бандитам с золотом, или губернаторам, которые изъясняются на фене, или к проституткам и олигархам. Эти трагедии, успехи, победы – это трагедии, счастье, катастрофы нормальных людей. А люди во все времена одинаковы. И при советской власти, и при крепостном праве. Но мы оказались в новой ситуации, и эту новую ситуацию никто до сих пор не описал. Почему? Не знаю. Наверное, если это просто сейчас невозможно. Спасибо.

Даниил Дондурей: По-моему, сегодня состоялся очень интересный разговор. Мне кажется, очень симптоматичный. Мне чрезвычайно понравился рассказ Игоря Симонова о радиостанции «Спорт».  В нем заложена очень важная метафора происходящего. Потому что на самом деле, с цензурой у нас в стране все не так просто. Многое можно сказать, о многом можно писать, и даже о многом можно было бы и снять, если бы хотелось. Но  на телевидении есть свои заморочки. Мне кажется, основная проблема – это колоссальная, невероятно животворная, и она же опасная, чудовищная неопределенность нашего смыслового пространства.

Я, кстати, тоже  был на премии Кандинского и обратил внимание на некоторые знаки будущего. Так как я считаю, что художники современного изобразительного искусства ничего не читают, не пишут,  а только чувствуют, соответственно они всегда свой черный квадрат предчувствуют. Так вот, сейчас мы наблюдаем неопределенность, при том, что обо всем можно говорить, почти о многом можно высказываться, при этом находясь в каком-то невероятном гетто авторской культуры с одним процента потенциальной аудитории. Притом, что в стране идет колоссальный процесс ухудшения качества аудитории во всех видах искусства. Но эта неопределенность,  эти сбитые мушки, эта невероятная сложность понимания: кто левый, кто правый, кто предчувствует, а кто уже занимается послесловием. Я, конечно, готов согласиться с теми, кто рад приходу интереса к политике. Потому что интерес к политике – признак тоталитаризм, а, как известно, если возникает тоталитаризм, то есть шансы появления настоящего искусства. Но это слишком простое объяснение тех сложных ситуаций, в которых мы живем и находимся, поэтому призываю всех заниматься больше рефлексией.

Эдуард Бояков: Спасибо большое, я благодарю вас, дорогие зрители театра «Практика». Спасибо.

Обсудите в соцсетях

Система Orphus
Loading...

Главные новости

08:07 В ЦРУ отказались обсуждать помощь в предотвращении теракта в Петербурге
07:50 18 декабря официально началась президентская кампания
17.12 21:00 Президент Финляндии ответил на информацию о слежке за военными РФ
17.12 20:27 Компания Ковальчука претендует на крымский завод шампанского «Новый свет»
17.12 20:04 Сборная РФ по хоккею выиграла Кубок Первого канала
17.12 19:44 ЦРУ передало Москве данные о подготовке теракта в Петербурге
17.12 19:16 При столкновениях со сторонниками Саакашвили пострадали десятки полицейских
17.12 18:35 СМИ назвали место содержания главаря ИГ
17.12 18:08 Опубликовано видео ликвидации боевиков в Дагестане
17.12 17:25 Между сторонниками Саакашвили и полицией произошли столкновения
17.12 16:47 Прокуратура впервые запросила пожизненный срок для торговца наркотиками
17.12 16:24 Курс биткоина превысил 20 тысяч долларов
17.12 16:16 Спортсменам РФ разрешили использовать два цвета флага на Олимпиаде
17.12 15:13 В Госдуме назвали неожиданностью слежку Финляндии за Россией
17.12 14:54 Скончался Георгий Натансон
17.12 14:15 В Крыму работы на трассе «Таврида» привели к перебоям с интернетом
17.12 13:44 В Москве снова побит температурный рекорд
17.12 13:15 СМИ сообщили об убийстве плененного ИГ казака
17.12 12:39 Губернатор Подмосковья пообещал избавить жителей региона от вони в начале года
17.12 12:07 Правительство Австрии поддержало смягчение санкций против РФ
17.12 11:35 Глава МИД Великобритании не увидел фактов влияния РФ на Brexit
17.12 11:15 СМИ рассказали о затрате Пентагоном 20 млн долларов на изучение НЛО
17.12 10:52 В Финляндии возбуждено дело после публикации данных о контроле разведки над интернетом
17.12 10:20 Представители Трампа обвинили спецпрокурора по РФ в незаконном получении документов
17.12 09:53 Завершилось голосование по названию моста в Крым
17.12 09:34 В Москве побит абсолютный температурный рекорд с 1879 года
17.12 09:24 Источник рассказал о переносе с Байконура пилотируемых пусков
17.12 09:12 В Дагестане силовики вступили в бой с боевиками
16.12 22:07 Курс биткоина превысил 19 тысяч долларов и вернулся обратно
16.12 21:03 СМИ узнали о «мирном» письме Саакашвили к Порошенко
16.12 19:56 Собчак заявила о готовности не участвовать в выборах
16.12 19:45 ПАРНАС отказался от выдвижения своего кандидата в президенты
16.12 19:28 Галерея-банкрот потребовала 27 млн рублей из Фонда храма Христа Спасителя
16.12 19:14 Российский биатлонист принес сборной первую медаль Кубка мира
16.12 17:07 Володин призвал власти РФ и Белоруссии уравнять граждан в правах
16.12 16:18 Фигуранта дела о контрабанде алкоголя нашли убитым в Ленобласти
16.12 15:13 Экс-сотрудник ФСБ отверг обвинения в хакерских атаках против США
16.12 15:11 Украина составила план покорения Крыма телевидением
16.12 14:07 Ученые из США выложили в сеть видео с ядерным испытанием
16.12 13:55 Овечкина признали одним из величайших игроков в истории НХЛ
16.12 13:12 Борис Джонсон снялся в «рекламе» сока с Фукусимы
16.12 12:53 Глава Минтруда анонсировал выделение 49 млрд рублей на ясли
16.12 11:40 В Москве мошенники забрали 20 млн рублей у покупателя биткоинов
16.12 11:29 Норвегия первой в мире «похоронила» FM-радио
16.12 10:51 Российские военные обвинили США в подготовке «Новой сирийской армии» боевиков
16.12 10:00 Россия вложила в госдолг США 1,1 млрд долларов за месяц
16.12 09:51 Собянин позвал москвичей оценить новогоднюю подсветку
16.12 09:21 Трамп включит «агрессию» КНР в стратегию нацбезопасности
15.12 21:08 Отца предполагаемых организаторов теракта в метро Петербурга выслали в Киргизию
15.12 20:57 Майкл Джордан назван самым высокооплачиваемым спортсменом всех времен
Apple Boeing Facebook Google IT NATO PRO SCIENCE видео ProScience Театр Pussy Riot Twitter аварии на железной дороге авиакатастрофа Австралия Австрия автопром администрация президента Азербайджан акции протеста Александр Лукашенко Алексей Кудрин Алексей Навальный Алексей Улюкаев алкоголь амнистия Анатолий Сердюков Ангела Меркель Антимайдан Армения армия Арсений Яценюк археология астрономия атомная энергия аукционы Афганистан Аэрофлот баллистические ракеты банковский сектор банкротство Барак Обама Башар Асад Башкирия беженцы Белоруссия Белый дом Бельгия беспорядки бизнес биология ближневосточный конфликт бокс болельщики «болотное дело» большой теннис Борис Немцов Бразилия ВВП Великая Отечественная война Великобритания Венесуэла Верховная Рада Верховный суд взрыв взятка видеозаписи публичных лекций «Полит.ру» видео «Полит.ру» визовый режим Виктор Янукович вирусы Виталий Мутко «ВКонтакте» ВКС Владивосток Владимир Жириновский Владимир Маркин Владимир Мединский Владимир Путин ВМФ военная авиация Волгоград ВТБ Вторая мировая война вузы выборы выборы губернаторов выборы мэра Москвы газовая промышленность «Газпром» генетика Генпрокуратура Германия ГИБДД ГЛОНАСС Голливуд гомосексуализм госбюджет Госдеп Госдума госзакупки гражданская авиация Греция Гринпис Грузия гуманитарная помощь гуманитарные и социальные науки Дагестан Дальний Восток деньги День Победы дети Дмитрий Медведев Дмитрий Песков Дмитрий Рогозин доллар Домодедово Дональд Трамп Донецк допинг дороги России драка ДТП Евгения Васильева евро Евровидение Еврокомиссия Евромайдан Евросоюз Египет ЕГЭ «Единая Россия» Екатеринбург ЕСПЧ естественные и точные науки ЖКХ журналисты Забайкальский край закон об «иностранных агентах» законотворчество здравоохранение в России землетрясение «Зенит» Израиль Индия Индонезия инновации Интервью ученых интернет инфляция Ирак Ирак после войны Иран Иркутская область искусство ислам «Исламское государство» Испания история История человечества Италия Йемен Казань Казахстан казнь Калининград Камчатка Канада Киев кино Киргизия Китай Климат Земли, атмосферные явления КНДР Книга. Знание Компьютеры, программное обеспечение кораблекрушение коррупция космодром Восточный космос КПРФ кража Краснодарский край Красноярский край кредиты Кремль крушение вертолета Крым крымский кризис Куба культура Латвия ЛГБТ ЛДПР Левада-Центр легкая атлетика лесные пожары Ливия лингвистика Литва литература Лондон Луганск Малайзия МВД МВФ медиа медицина междисциплинарные исследования Мексика Мемория метро мигранты МИД России Минздрав Минкомсвязи Минкульт Минобороны Минобрнауки Минтранспорта Минтруд Минфин Минэкономразвития Минюст мировой экономический кризис «Мистраль» Михаил Саакашвили Михаил Ходорковский МКС Молдавия Мосгорсуд Москва Московская область мошенничество музыка МЧС наводнение Надежда Савченко налоги нанотехнологии наркотики НАСА наука Наука в современной России «Нафтогаз Украины» недвижимость некоммерческие организации некролог Нерусский бунт нефть Нигерия Нидерланды Нобелевская премия Новосибирск Новые технологии, инновации Новый год Норвегия Нью-Йорк «Оборонсервис» образование обрушение ОБСЕ общественный транспорт общество ограбление Одесса Олимпийские игры ООН оппозиция опросы оружие отставки-назначения Пакистан палеонтология Палестинская автономия Папа Римский Париж ПДД педофилия пенсионная реформа Пентагон Петр Порошенко пищевая промышленность погранвойска пожар полиция Польша похищение права человека правительство Право правозащитное движение «Правый сектор» преступления полицейских преступность Приморский край происшествия публичные лекции Рамзан Кадыров РАН Революция в Киргизии Реджеп Эрдоган рейтинги религия Реформа армии РЖД ритейл Роскомнадзор Роскосмос Роспотребнадзор Россельхознадзор Российская академия наук Россия Ростов-на-Дону Ростовская область РПЦ рубль русские националисты РФС Санкт-Петербург санкции Саудовская Аравия Сахалин Сбербанк Свердловская область связь связь и телекоммуникации Севастополь сельское хозяйство сепаратизм Сербия Сергей Лавров Сергей Собянин Сергей Шойгу Сирия Сколково Славянск Следственный комитет следствие смартфоны СМИ Совбез ООН Совет по правам человека Совет Федерации сотовая связь социальные сети социология Социология в России Сочи Сочи 2014 «Спартак» спецслужбы «Справедливая Россия» спутники СССР Ставропольский край стихийные бедствия Стихотворения на случай страхование стрельба строительство суды суицид США Таджикистан Таиланд Татарстан театр телевидение телефонный терроризм теракт терроризм технологии транспорт туризм Турция тюрьмы и колонии убийство УЕФА Украина Условия труда ФАС Федеральная миграционная служба физика Филиппины Финляндия ФИФА фондовая биржа фоторепортаж Франсуа Олланд Франция ФСБ ФСИН ФСКН футбол Хабаровский край хакеры Харьков Хиллари Клинтон химическое оружие хоккей хулиганство Центробанк ЦИК Цикл бесед "Взрослые люди" ЦСКА Челябинская область Чехия Чечня ЧМ-2018 шахты Швейцария Швеция школа шоу-бизнес шпионаж Эбола Эдвард Сноуден экология экономика экономический кризис экстремизм Эстония Южная Корея ЮКОС Юлия Тимошенко ядерное оружие Япония

Редакция

Электронная почта: politru.edit1@gmail.com
Адрес: 129090, г. Москва, Проспект Мира, дом 19, стр.1, пом.1, ком.5
Телефон: +7 495 980 1894.
Яндекс.Метрика
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003г. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2014.