Полiт.ua Государственная сеть Государственные люди Войти
17 декабря 2017, воскресенье, 09:32
Facebook Twitter LiveJournal VK.com RSS

НОВОСТИ

СТАТЬИ

АВТОРЫ

ЛЕКЦИИ

PRO SCIENCE

СКОЛКОВО

РЕГИОНЫ

10 сентября 2009, 23:07

В наши жестокие времена

Книга «Королева слова» (М.: ОГИ, 2009) норвежской журналистки Сигрун Слапгард рассказывает о жизни и творчестве Сигрид Унсет (1882—1949), выдающейся норвежской писательницы и правозащитницы, лауреата Нобелевской премии по литературе 1928 года. Все подробности ее непростой биографии исследовательница подтверждает ссылками на документы и малодоступные источники. Жизнеописание снабжено обширным сопроводительным аппаратом. «Полит.ру» публикует главу «В наши жестокие времена», в которой речь пойдет о последних годах жизни писательницы после ее возвращения на родину в 1945 году.

«Я должна вернуться, чтобы меня похоронили в Норвегии»[1].

«Сегодня утром Сигрид Унсет прибыла в Осло», — писала «Дагбладет» 30 июля 1945 года.

Уже в четыре утра Сигрид Унсет стояла на палубе, напряженно всматриваясь вперед. Корабль вошел в Осло-фьорд, и она не хотела упустить ни одного из своих любимых видов, по которым так скучала в изгнании. Показались голые красновато-серые скалы, каменистые пляжи и пещерки, где она в юности переодевалась, спрятавшись за «кустом, под которым черт свежевал козу». Она точно знала, где за Оксеном искать Хествикен, родину многострадального Улава, сына Аудуна, а скоро корабль миновал и места, где она — создательница Йенни и художник — тот самый певец Кристиании бродили летней ночью. Тогда они были молодоженами. Она стояла у борта и принюхивалась к воздуху. Возможно ли, чтобы летний бриз донес до нее аромат цветущих лип? Она ведь знала: никуда они не делись — дикие липы, что, осыпанные цветом, свешиваются вниз с обрыва, цепляясь корнями за скалы. Именно сейчас начиналась пора цветения лип, их медвяный аромат писательница вплетала в бесчисленное количество своих историй — об этих местах и о Калуннборге.

«Когда она сошла на пристань и стала оглядываться по сторонам, нетрудно было заметить, что на глазах у нее блестят слезы, — писала далее „Дагбладет“. — Она напряженно всматривалась в людей на пристани, выискивая сына, — тот приехал встречать мать из Англии, где был на военной службе. Она не выглядит ни в малейшей степени американизированной и кажется даже моложе, чем раньше, хотя седины в волосах и прибавилось. Зато в глазах по-прежнему светится острый ум. Великая писательница в кои-то веки не находила слов, чтобы выразить обуревавшие ее чувства. Судьба была к ней жестока — пять лет в изгнании, тоска по родине, по сыновьям, один из которых погиб в боях 1940 года, другой — служил в армии в Шотландии.

 — На самом деле мы себе места не находили на корабле, стоило только на горизонте показаться берегам Норвегии. Но мне удалось немного поспать, хотя и урывками, так что теперь я нормально себя чувствую. <…> Сейчас я хочу поскорее обнять родных и друзей. Я невероятно счастлива»[2].

Много народу пришло встречать ее, но она сразу заметила в толпе Сигне, энергично махавшую рукой, рядом с ней стояли Шарлотта и Сигрид. А вон Гунвор Хьеркин, которая должна была стать ей невесткой. Пришла и Эбба, но где же Ханс? Прошло уже немало времени с тех пор, как грузовое судно «Монтевидео» причалило к берегу, и вот наконец показалась бегущая фигура. Собравшиеся представители прессы стали свидетелями трогательной встречи: сын, «как галантный кавалер, подал матери руку» и немедленно взял на себя журналистов и таможенников. Ей пришлось вернуться к себе в кубрик с носильщиком, чтобы забрать все сумки и пакеты. Когда Унсет снова появилась на палубе, на ней была новенькая голубая шляпка с пером; согласно «Дагбладет», она еще больше помолодела. Репортер не оставил своим вниманием и встречающих: «Здесь мы увидели и фру доктор Томас, оживленно приветствующую писательницу, а также фрёкен Эббу Сварстад <…> все про себя молились, чтобы таможенник проявил снисходительность»[3].

К своему удивлению, Сигрид Унсет во время плавания подружилась с Гердой Эванг. Теперь, выслушивая от близких последние новости — а сестра Сигне внимательно следила за тем, чтобы пока звучали только самые радостные, — тетя Сигрид узнала о том, что племянница Сигрид вышла замуж за Трюгве Бротёя. Изумленная, она воскликнула:

 — Боже правый, я стала теткой Трюгве Бротёю! Нет, я просто должна рассказать об этом фру Эванг[4]. — С этими словами она поспешила к компании, собравшейся вокруг Эвангов, и немедленно сообщила им новость.

За пять лет в семье произошло много нового и по большей части счастливого: младшая сестра Сигрид Сигне успела стать не только дважды тещей, но уже и бабушкой — у нее появился внук Фредрик Оллендорф. Шарлотта собиралась выйти замуж за своего Мартина, который вот-вот должен был возвратиться домой из немецкого плена. Среди хороших новостей о друзьях было известие о том, что Уле Хенрик Му мог снова вернуться к своему фортепьяно. Ему тоже чудом удалось выжить в концлагере.

На пристани в тот день собралось много известных людей, но, как писала на следующий день «Моргенбладет», только Сигрид Унсет олицетворяла собой в Соединенных Штатах саму Норвегию: «Потихоньку Норвегия возвращается домой, вот и она приехала — а значит, одна из вершин нашего духовного пейзажа вновь заняла свое место»[5]. «Дагбладет» тоже не обошла стороной важную роль, которую Унсет играла в США: «Ведь она пользовалась непоколебимым уважением среди американских читателей. Она постоянно писала в крупные нью-йоркские газеты и их воскресные приложения.

Особенно ценным оказалось ее присутствие в Америке в тот момент, когда надо было опровергать измышления журналиста Лиланда Стоу. <…> Она совершенно заслуженно была избрана председателем общества „Свободная Норвегия“. <…> Сигрид Унсет присутствовала на большинстве собраний общества и всегда была его душой и вдохновителем»[6].

Ее спросили, не собирается ли она написать книгу о своем пребывании в Америке и о стране в целом, но на эту тему она высказываться отказалась. Зато сообщила, что к ней обратились с предложением написать книгу по истории Норвегии для американских детей. Эта новость на следующий день появилась среди заголовков «Верденс ганг», а подзаголовок гласил: «Писательница рассказывает о своей деятельности в Америке, где она писала и выступала от лица Норвегии — а также делала наброски вязов»[7].

Журналистов, конечно же, интересовало ее отношение к немцам. Ответ Унсет на этот вопрос стал заголовком теперь уже в «Моргенпостен»: «„Я никогда не любила ни немцев, ни то, что они писали, говорили или делали“, — утверждает Сигрид Унсет». Подзаголовок: «Гамсун в доме для престарелых, но отрадно, что в Гроттене[8] поселится достойный человек»[9].

«Верденс ганг» передает также следующий разговор, который состоялся между сестрами:

— Я же всегда была антинемецки настроена, так ведь? — обратилась Сигрид Унсет к сестре.

 — Да, — ответила Сигне Томас, — нам-то казалось, что Сигрид преувеличивает, но события впоследствии доказали ее правоту.

— Немцы всегда были такими, с самых древних времен, — заключила Сигрид Унсет[10].

После этого она решительно распрощалась с журналистами и приступила к завершающему этапу своего возвращения. Путь домой лежал сначала через город — что уже не походил ни на ее старую Кристианию, ни даже на тот Осло, из которого она уехала пять лет назад. Что-то сталось с ее Бьеркебеком?

Сигне рассказала, что Матея и Фредрик Бё затеяли там уборку, потихоньку возвращались и старые вещи Сигрид. Но — как она не раз повторяла в Америке — она сомневалась, что после всего случившегося из дома удастся выветрить смрад «немецкости». Теперь же она узнала, что в последний год в ее доме жили женщины, путавшиеся с немцами, что они блудили в ее кровати. Коляски с немецкими выродками стояли в ее собственном саду.

Но прежде всего Сигрид Унсет хотела преклонить колена в молитве. В тишине и покое церкви святого Улава она на мгновение почувствовала себя совсем дома. И «Дом святой Екатерины», казалось, ничуть не изменился. Однако война затронула и святых сестер. Сигрид рассказали, что среди католиков тоже нашлись те, кто выбрал сторону врага. В Хамаре их оказалось еще больше, чем в Осло. Еще перед отъездом в Америку до слуха Унсет доходили истории о пытках и расправах, о Грини и других немецких концлагерях, о 60 000 домов, разрушенных и сожженных в Северной Норвегии, так что писательница была готова увидеть разоренную землю. Тем удивительнее было ей видеть мирный, ни капельки не изменившийся пейзаж, который она наблюдала из окна автомобиля Фредрика Бё, несколько дней спустя приехавшего забрать ее в Лиллехаммер. Руины собора по-прежнему стояли на своем месте, повороты дороги среди лесистых холмов Брёттума оставались такими же крутыми, сами холмы мирно зеленели, да и Бьеркебек не производил впечатление разрушенного и разоренного.

А при виде двоих четырехлетних малышей, что весело выбежали ее встречать, все печальные думы по поводу возвращения окончательно вылетели у нее из головы. Арне и Фред носились наперегонки по саду, а Матея спешила показать «терновый венец»[11] в горшке, который ей удалось спасти. Сигрид Унсет боялась, что ее одолеет тоска по Андерсу и Моссе, но теперь она заново открывала для себя прелести Бьеркебека — оказалось, они никуда не делись. Близнецы ликовали, что «тетя Сиигрии с ними играет»[12]. Снова под окном звенели детские голоса. Правда, сад зарос, некоторые многолетники пропали, а сторожевой пес Типпа стал совсем старым и смирным. Бревенчатые стены, дверная ручка, такая приятная на ощупь, теплые камни очага — все это наполняло хозяйку тихой радостью. Наконец-то она дома. Везде пахло зеленым мылом, которым Матея отскребала каждую мелочь. Книжные полки с книгами исчезли, но Унсет знала, что книги в безопасности и скоро их привезут обратно. В общем и целом, она была восхищена результатами усилий супругов Бё и Му — и в том, что касалось спасения ее вещей, и возвращения дома в прежнее состояние. Правда, она отчаянно нуждалась в одеялах и постельном белье: движимое имущество немцы и их норвежские друзья решили прихватить с собой.

Радость радостью, но две лиллехаммерские подруги Сигрид были убиты горем. Хелена Фрёйсланн пыталась храбриться, но неизвестность успела совершенно ее вымотать. Сын почти год скрывался в горах, и только через две недели после освобождения ей сообщили: снег начал таять, и под ним показался труп Хельге Фрёйсланна. Его застрелили за две недели до освобождения. Хелена, казалось, полностью утратила волю к жизни. Во время ее встреч с Сигрид больше не звучала музыка, не пился портвейн, не велись задушевные беседы о римских деньках. Напрасно дочь Анна Мария пыталась взбодрить мать. В глазах той, что послужила прообразом жизнерадостной Франчески, как будто выключили свет. Они были очень близки с Сигрид Унсет, писательница была крестной матерью Хельге, а для ее собственных детей и племянниц подруга всегда оставалась «тетей Хеленой».

Ее подруге и вечной спутнице по прогулкам Луизе Му тоже приходилось нелегко, но у нее по крайней мере один сын спасся от, как она сначала считала, верной смерти. Однако старший, Тико, так и не вернулся домой, даже в гробу. Обе они — и Сигрид, и Луиза — скорбели по своим первенцам. Зато Ханс и Уле Хенрик, товарищи по детским играм, были живы и полны сил. Сигрид Унсет писала Кнопфу, что «мало кто из друзей моих сыновей пережил войну. Но Ханс приехал из Лондона без единой царапины. Он не хочет продолжать служить в армии и вернулся в университет»[13].

Все военные годы Эйлиф Му стоял как скала посреди бурь, волновавшихся вокруг Бьеркебека и Майхаугена. Теперь он взялся за срочное возвращение книг Унсет, а также пообещал разобраться с невыплаченными налогами писательницы. По мнению местного налогового инспектора, ей следовало заплатить 20 000 крон налогов за себя и Бьеркебек.

Вернувшаяся королева слова по-прежнему неохотно пускала к себе журналистов. Осенью она все же согласилась дать интервью Рут Альвсен из «Моргенбладет»:

«Сигрид Унсет выглядит более стройной, чем может показаться по фотографиям. Заметно, что годы оставили на ней свой след. В выражении глаз и во всем ее облике чувствуется что-то бесконечно печальное и глубоко серьезное. Волосы зачесаны назад и стянуты голубой лентой. В их прядях поблескивает серебро»[14]. Сигрид Унсет не собиралась говорить о своих личных потерях — ее потрясла судьба всей веселой компании из Вэшей:

— До войны к нам ходила целая орава мальчишек — из них уцелели только мой сын и один его приятель, — первое, что она сообщила Рут Альвсен. И принялась называть одну фамилию за другой. На вопрос, поддерживает ли она смертную казнь, последовало твердое: «Полностью поддерживаю». На это у писательницы нашелся даже библейский аргумент: «Ибо все, взявшие меч, мечом погибнут»[15]. «Мы можем прощать только зло, причиненное лично нам, прощать за других мы не имеем никакого права!»

Значит ли это, что она призывает приговорить, например, Гамсуна к смертной казни?

— За то, что он совершил, его вряд ли можно покарать смертью. Но его надо приговорить к лишению свободы, а имущество конфисковать. Или содержать под арестом в каком-нибудь доме для престарелых.

— Оказалось ли поведение Гамсуна для вас неожиданностью?

— Нет, как раз от него я ожидала чего-то в этом роде. Он же всю жизнь только и делал, что писал о своем комплексе неполноценности, о том, что англичане — нация торгашей и о величии немецкого сверхчеловека[16].

Хотя прошедшие пять лет сильно состарили Сигрид Унсет, она сияла. Наконец-то дома! Она приняла активное участие в дебатах о наказании для военных преступников, с радостью включилась в дела Союза писателей, с воодушевлением встретила Арнульфа Эверланна, вернувшегося из немецкого концлагеря несломленным и таким же острым на язык, как и прежде. Они полностью сходились во мнениях о Германии. Вообще дома Унсет встретила куда больше понимания своей слепой ненависти к немцам, чем это имело место в эмиграции. В письмах американским друзьям она подробно рассказывала о судьбе молодых парней из Лиллехаммера, о том, чего оккупация стоила Норвегии, и о ситуации в стране вообще. Но о своих личных потерях — почти ни слова. Ни одному человеку она не описала поход на кладбище Меснали, которое стало местом последнего упокоения и ее Андерса.

Вскоре после приезда она получила приглашение от молодоженов Бротёй. Племянница Сигрид, памятуя о том, что тетка склонна на публике надевать броню неприступности, боялась, что за столом воцарится молчание. Трюгве Бротёй, психиатр с радикальными воззрениями, не принадлежал к интеллектуальному кругу Сигрид Унсет, хотя они и были шапочно знакомы по Союзу писателей. Ученик Фрейда, Бротёй был отлично осведомлен, что Сигрид Унсет презирает австрийского психиатра. Молодая новобрачная подумала, что сможет привести «царственную тетку» в хорошее настроение, напомнив о фамильном призраке — Калуннборгской желтой собаке, чье появление по старому поверью предвещало смерть в семье Гютов. Сигрид знала, что тетка обожает истории о сверхъестественном, и как раз у нее в запасе оказалась такая история: знаменитую собаку видели в 1944 году, незадолго до того, как отец Сигрид умер от рака.

— Чушь, Сигрид, — сказала тетка, — да эта собака никогда не бывала за пределами Калуннборга![17]

Трюгве Бротёй чуть не свалился со стула. Он пришел в восхищение от новой родственницы. Лед тронулся, они стали оживленно обсуждать парапсихологию. Бротёй был среди тех, кто проводил эксперименты со знаменитым «оргоноскопом», изобретенным учеником Фрейда Вильгельмом Райхом. Закончился обед чтением стихов — они цитировали строфы из самых известных стихов Арнульфа Эверланна, поэта, которого очень уважали.

А вот приглашений от Союза писателей практически не поступало. Война поставила точку на ее председательстве, теперь к власти пришли новые люди. Возможно, в ее услугах больше не нуждались. Возможно, она была изумлена, что ее всего-навсего пригласили посидеть в первом ряду на праздновании пятидесятилетия Союза, даже не подумав выделить какой-либо более активной роли. Она первая поддержала бы назначение Арнульфа Эверланна почетным членом Союза. Но не чувствовала ли она, что ее саму обошли вниманием? Вопреки обыкновению, писательница тщательно подготовилась к празднику: сходила к парикмахеру, накрасилась. В битком набитый зал она вступила с гордо поднятой головой, и, завидев Трюгве Бротёя, тут же подошла к нему, и, вразрез со своим обычным королевским поведением, звучно чмокнула в щеку. А потом села на свое место. Тем самым Унсет будто продемонстрировала, что ей все равно, что она выше всех политических интриг и пришла на юбилей, как и полагается.

Однако близкие отметили, что после празднования она выглядела подавленной и несколько сбитой с толку. Она уклонялась от вопросов и никак не желала комментировать тот факт, что она, председатель Союза писателей, встретившая войну на своем посту, заплатившая высокую цену за свою бескомпромиссную борьбу с нацизмом, не заслужила признания — хотя бы в той же мере, что и Арнульф Эверланн. Близкие были уверены, что для Унсет это оказалось глубоким потрясением[18]. Страдая от тяжелого бронхита, она вернулась в Лиллехаммер.

Но как обычно, она и словом не обмолвилась о своих частных разочарованиях. В письмах она упоминала и торжества, и свой бронхит — но о том, что ее обошли, не говорила: «Много вина, сигарет, проливной дождь и ни одного автомобиля, но мы так радовались дождю, что не обращали ни малейшего внимания на промокшие ноги, переходя с одной вечеринки на другую»[19].

С тех пор, как Унсет приехала из Америки, прошло всего несколько месяцев. Тогда газеты приветствовали возвращение «той, которая олицетворяет Норвегию», называли ее «одной из вершин нашего духовного пейзажа». Теперь же ее выкинули из игры. Сигрид Унсет с иронией рассказывала Хоуп Аллен о новой послевоенной власти, о праздновании пятидесятилетнего юбилея Союза, называя новых героев «новой аристократией» с лагерными номерами и значками в виде национального флага[20]. В письме Альфреду Кнопфу она тоже поведала о торжествах и описывала новые «знаки отличия» — лагерные номера, которыми теперь украшала себя элита: «Наша новая аристократия — это бывшие узники норвежских и немецких тюрем».[21]

Сигрид Унсет перестала нетерпеливо ожидать знакомых конвертов с Пегасом — логотипом Союза писателей и больше не ходила на собрания. Она почти прекратила общение с другими писателями, за исключением нескольких верных друзей. Бывшая королева литературной Норвегии, первая женщина-председатель Союза писателей, управлявшая не по-женски твердой рукой, жила отшельницей в Бьеркебеке, полностью посвятив себя пишущей машинке и привезенным из Америки цветам. Самые приятные минуты ей доставляли двое малышей, которые, по счастью, пока не научились стучать, прежде чем войти.

Смена статуса оказалась таким ударом для бывшего председателя Союза писателей и члена многочисленных комитетов в Америке, что она ответила отказом на пришедшее несколько месяцев спустя предложение правления Международного ПЕН-клуба стать их новым президентом. В Нью-Йорке она считалась одним из ведущих писателей мирового масштаба. Здесь, дома, ей больше так не казалось. Двери Бьеркебека теперь открывались реже, чем когда-либо еще.

Быстрее всех ее состояние заметили близкие. Несмотря на удары судьбы, Унсет вернулась домой энергичной шестидесятитрехлетней женщиной, готовой к новым трудам; как всегда, с радостным воодушевлением раздавала подарки и раскрывала свои сундуки с сокровищами перед счастливыми племянницами и новыми членами семьи. Прошло всего шесть месяцев, и она казалась какой-то потухшей. Писательница запиралась в своем кабинете, часто сидела по ночам. Чтобы вызвать ее к столу, Матее приходилось посылать мальчиков. Когда поздней осенью скончалась Хелена Фрёйсланн, Сигрид Унсет сказала, что подруга умерла от горя.

Сама она засела за изучение материалов к истории об очередном святом, точнее святой — Екатерине Сиенской. Часть предварительной работы она уже провела будучи в Америке. Унсет листала свои огромные пачки с рукописями, многие из которых были рассчитаны на публикацию в американских журналах и писались на английском, и переводила их на норвежский. В статье, озаглавленной «Прекрасная Америка»[22], Сигрид Унсет писала:

«Надеюсь, что американские друзья не забудут меня, хотя я живу теперь в Норвегии. Надеюсь, они будут писать мне время от времени — и расскажут, рано или поздно в этом году зацвела скунсова капуста[23] — это ведь самый первый весенний цветок.

Она уже успела соскучиться по своим пешим прогулкам с Хоуп Аллен, которая умела свистом приманивать птиц. Хоть бы друзья рассказали мне, растут ли по-прежнему густым ковром белые фиалки в лесах вокруг озера Сансет-Лейк».

Жизнь в Норвегии была непростой, всем приходилось крутиться. Яиц и масла было почти не достать, зато рыбы хватало. Одежда и обувь считались дефицитом, кожаные ботинки и сапоги могли купить только лесорубы и рыбаки. Но люди с хорошими связями умудрялись по случаю приобрести что-то из «конфискованных» Сопротивлением вещей. Так, однажды Ханс появился дома в шикарном новом пальто, которое он купил у «лесных парней». Сигрид Унсет пустила в ход все свои связи — в частности, написала Алисе Лютткенс в Швецию, — чтобы достать обувь для близнецов Бё и снова наполнить свой шкаф постельным бельем, а также прочими предметами первой необходимости. Когда стали приходить письма из Америки с вопросом, чего ей не хватает больше всего, в числе первых пожеланий оказалось мыло — нормальное мыло, от которого не несло бы рыбьим жиром. Ее издатель Кнопф выслал ей и сигареты, и душистое мыло.

Начало нового года ознаменовалось еще одной смертью, заставившей Сигрид задуматься о прошлом. Умерла последняя родственница отца, старая тетя Хальма из Тронхейма.

«Сегодня Сигрид Унсет провожает в последний путь последнюю из Унсетов в Тронхейме», — писала «Адрессеависен»[24]. Правда, Сигрид все-таки успела с ней повидаться после приезда. Журналистам о своей неукротимой восьмидесятишестилетней тетушке писательница сообщила следующее: «Тетя прожила так долго, потому что хотела увидеть, как немцев погонят из Тронхейма». Еще Сигрид Унсет призналась, что никогда и нигде так много не работала, как в Америке. А вот о своем ощущении, что в новой Норвегии ей места не нашлось, не обмолвилась ни словом.

В профессиональной жизни — на обочине, зато что касается семьи, тут она оказалась в самой гуще событий, и это далеко не всегда было в радость. Семья со всеми своими «неурядицами» сплотилась вокруг нее. Судьба продолжала мстить ей за давнишнее украденное счастье — любовь к женатому мужчине с тремя детьми. Она почти не выносила больше напоминаний об этом — что стало ясно после выхода в 1946 году в свет книги Нини Ролл Анкер «Мой друг Сигрид Унсет».

Сигрид Унсет не собиралась складывать с себя бремя ответственности за приемных дочерей Эббу и Гуннхильд и «приемных внуков» Брит и Кнута, она искренне радовалась за Тронда, которому хорошо жилось у Аббы в Турстаде. Но когда не у всех членов клана дела шли хорошо, она снова вспоминала о старом грехе. Не удавалось ей и забыть о решении уйти от своего «украденного счастья» и отца своих детей, когда третий ребенок еще даже не родился. В раннем детстве Ханс почти не знал своего отца, и это, как ей пришлось осознать, начало сказываться позже. Ханс почти забросил учебу в университете и теперь занимался тем, что восстанавливал память об отце — путем подготовки большой ретроспективной выставки его работ. Он уже выяснил местонахождение разных картин и был готов представить на всеобщее обозрение также то, что унаследовал от отца. Ханс привлек к работе обеих сводных сестер и, конечно, Сигрид Унсет. Он засыпал ее вопросами, на которые было не так-то легко дать ответ. Например, как вышло, что она ни разу не побывала в Рёйсе, где прошло детство любви всей ее жизни, где жили его родители? Она защищалась, что-де она как раз хотела, но «твой отец ясно дал мне понять, что не хочет брать меня туда»[25].

Сварстад оставил после себя кругленькую сумму, в последние годы его картины хорошо продавались. К тому же была еще и квартира на Габельс гатен, где жила Эбба. Андерс Кастус Сварстад не просил себе пышного погребения: место его последнего упокоения на кладбище Христа Спасителя отмечала только покосившаяся надгробная плита. Но теперь его сын желал почтить его память, привлечь к фигуре художника внимание общественности, даже собирался написать книгу об отце. Сигрид Унсет не оставалось ничего другого, как поддержать сына в его начинании, хотя она всячески призывала его не забрасывать учебу: к двадцати семи годам Ханс успел сдать только предварительные экзамены.

Унсет по-прежнему относилась к Гунвор как к невестке и регулярно приглашала к себе в гости. Писательница позаботилась о том, чтобы та получила все, причитающееся ей и Андерсу. В свое время Сигрид Унсет отдала старшему сыну шесть акций издательства «Гюльдендал», теперь к этому наследству были прибавлены и ее собственные рукописи «Гимнадении» и «Неопалимой купины». Гунвор все еще носила траур по Андерсу, но это не мешало ей целыми днями работать в конторе для военных вдов. С Гунвор Сигрид Унсет могла обсудить крест из кованого железа для могилы Андерса — она заказала копию креста XIX века у кузнеца Баккена. Еще можно было поговорить о розах, которые она собиралась на зиму перенести в дом, и о собаках, которых любили обе женщины.

Из старых друзей, помимо супругов Му, она продолжала общаться с Ингеборг Мёллер. Изредка навещала Анну и Петера Эгге. Но на заседание Союза писателей в 1946 году не пошла. На этом заседании была исправлена прошлогодняя оплошность — ее и Петера Эгге признали почетными членами Союза. Зато Унсет очень порадовал поступок шведских писателей — они собрали и прислали ей столовое серебро в качестве компенсации за украденное во время войны имущество.

Организатором этой акции была Алиса Лютткенс, еще одна старинная подруга, с которой Сигрид поддерживала переписку. Возможно, ей не хватало Нини Ролл Анкер, однако всякий раз, когда при ней упоминали имя покойной подруги, писательница только пожимала плечами. Впрочем, упоминалась Ролл Анкер в основном в связи с недавно вышедшей книгой «Мой друг Сигрид Унсет». Еще до войны Унсет разрешила использовать в книге все письма — и даже когда собрание должно было перейти Университетской библиотеке, она не вытащила ни одного письма. Но сильно нервничала по поводу того, что попадет в печать, о чем свидетельствует и сестра Сигне: «Она настолько боялась того, что может быть написано о ее отношениях с мужем и детьми, что решилась прочитать книгу лишь много месяцев спустя»[26]. Страхи оказались беспочвенными; Нини Ролл Анкер очень бережно отнеслась к наиболее щекотливым моментам биографии знаменитой подруги, в особенности к тому, что касалось конфликтов, связанных со Сварстадом и детьми.

Общение Сигрид с Сигне не стало более тесным, даже теперь, когда сестра овдовела. Та была полностью поглощена первым внуком, а у Сигрид Унсет со своей стороны стало гораздо меньше поводов ездить в столицу. Ханс появлялся в Бьеркебеке редко.

Унсет писала письма друзьям в Америку на пожелтевшей почтовой бумаге. В свое время Матея припрятала ее бумагу и конверты с печатью «Бьеркебек, Лиллехаммер». Поэтому немцы их не использовали. Унсет жаловалась Хоуп Ален, что теперь так трудно приобрести книжные полки; зато постепенно привозили книги, и она радовалась встрече с каждой из них, как радовалась бы старому знакомому. Как ни странно, попадались и такие, про которые она совершенно забыла. А еще Сигрид могла похвастаться, что Ханс опубликовал статью и на удивление хорошо сдал экзамен. И это несмотря на то, что занимается несколькими делами одновременно! Из писем становится ясно, насколько трогательным она находила «вмешательство в ее жизнь» малышей. Например, как-то раз один из близнецов Бё прибежал к ней, чтобы позвать на обед:

 — А еще не забудь зайти в ванную и помыть руки, — велел он[27].

Наконец-то пришла весна, которую она всегда так ждала, а теперь, во времена перебоев с продовольствием, еще больше, чем раньше. К столу подавали свежие овощи, супы из молодых побегов тмина и прочие вкусности. Сигрид Унсет посадила привезенные из Америки клубни и заказала в Гаусдале новый повседневный бюнад[28]. На окне ванной ей удалось вырастить рассаду «черноглазой Сьюзен» и других сортов цветов. Теперь она волновалась, хватит ли им короткого норвежского лета. Очень хотелось, чтобы прижилась и форзиция, так полюбившаяся ей в Америке. Снова по саду бежал ручей, снова слышались крики плещущихся мальчишек.

«Человеческая природа не меняется», — писала Унсет Хоуп Аллен. Вообще-то они обменивались мнениями о средневековых беззакониях, но в конце концов перешли к свойствам немецкого характера. «В нашей стране попробуй хоть шепотом произнести „подавление“, как ученики Фрейда поднимут крик. Хотя мне-то что, пусть кричат…»[29] В сад повадился ходить лось, и в этом тоже оказались повинными немцы — не отпугнули вовремя: они даже не знают, когда действительно надо стрелять. Вороны и сороки разоряли гнезда ее любимых пташек, и она достала старое ружье покойного сына, чтобы самой попробовать пострелять в них из окна, писала Унсет Хоуп Аллен. А еще она вспоминала сад своего детства — ей хотелось писать, но пока вдохновение находило выход в задачах попроще, например в воспоминаниях. «Когда дома зима была еще в самом разгаре», — начала она и далее повествовала о двух старых датских тетушках, что каждую зиму, в феврале, присылали ей засушенные цветы весенника зимнего, подснежников и примул. Для нее эти цветы были напоминанием о саде ее детства, который с 1912 года никак не удавалось навестить — целых двенадцать лет! «Дети, приемные дети, большое хозяйство вкупе с моей работой и прочими обязанностями не позволяли мне отлучиться для поездки за границу».

Когда в двадцатые годы она снова посетила Калуннборг, сада больше не было, но тем не менее: «Я вдыхала тот же воздух, мягкий, влажный от близости моря, напоенный разнообразными ароматами: здесь и запах нагревшейся воды в канавах, терпкий запах жирной земли, удобренной отходами человеческой жизнедеятельности за несколько сотен лет, тяжелое дыхание бузины, одуряющий аромат белых лилий в цвету, чистый и свежий аромат флоксов и вьющихся роз. На фоне ночного неба резко выделяется силуэт церкви, над которой нависают черные тучи темнее самой тьмы». Так писала Сигрид Унсет, переносясь в воображении в другое время и окружение, забывая о напряженных буднях.

Она была возмущена, когда старые немецкие «друзья» пытались возобновить общение: «Я не понимаю таких людей. Если их и людьми-то назвать можно»[30]. Она ничего не забыла. Осенью ей представилась почетная возможность произнести речь на открытии в Лиллехаммере памятника павшим. В этот момент она чувствовала единение с теми, кто в недавние трагические годы понес тяжелую утрату: «Почти в каждом доме и хуторе стоят их <погибших> фотографии в рамочке, украшенной норвежским флагом или цветами. Почти в каждом доме не находят покоя родители, потерявшие сына».

Она напомнила, что, хотя в управлении страной далеко не все было идеально, все же народу удалось сплотиться против врага: «Обществу, состоящему из людей, никогда не удастся полностью избавиться от глупости и греха, отрицания мучительных истин и обязанностей. Ибо каждый человек идет к спасению самостоятельно и должен сам бороться со злом, подобно тому, как каждый ребенок приходит в мир самостоятельно. Но лучшие условия для роста создаются при общении с близкими, при опоре на традицию, которая хранит для нас то доброе и хорошее, что создавали и любили наши предки»[31].

Этой осенью Сигрид Унсет наконец нашла в себе силы написать Саге Хеммер в ответ на печальное известие о том, что муж подруги Ярл Хеммер покончил жизнь самоубийством. Писательница извинялась за то, что не отвечала так долго, объясняя, как ей было нелегко: «потому что Хеммер мне очень дорог <…> да и здесь случилось столько перемен, почти каждая семья потеряла сына». Далее она говорила, как «трагично», что пытливый разум Хеммера «не вынес ужаса нашего времени и того невозможного климата в обществе, от которого страдаем мы все»[32]. Кроме того, как замечала Сигрид Унсет, стало гораздо сложнее поддерживать контакт с Финляндией, которую она узнала и полюбила, когда ратовала за межскандинавское сотрудничество писателей. Теперь же их страны больше не принадлежали к единому духовному континенту. Но как бы то ни было, Сигрид Унсет послала вдове Саге норвежский козий сыр в подарок и возобновила с ней переписку.

Сигрид Унсет никогда не принадлежала к пацифистам. А уж после войны — тем более. Свою статью, опубликованную в ноябре 1946 года[33], она назвала «Не время быть Поллианнами[34]». Там она критиковала тех, кто выступал за разоружение и протестовал против введения обязательной воинской повинности для женщин. «Я еще помню детское недоверие к „военным“, царившее в обществе, когда я ходила в школу Рагны Нильсен и Ульман с Бьёрнсоном мечтали о „Норвегии без единого лейтенанта“. Меня поражает, что и в наше время находятся такие люди и их еще не посадили в сумасшедший дом». На это она получила неожиданный ответ — от психиатра Трюгве Бротёя. Он дал резкую отповедь тем, кто подобно Сигрид Унсет уже сейчас призывает готовиться к новой войне. Если уж зашла речь о мобилизации женщин, почему бы не начать сразу с детей, язвительно вопрошал он. И напоминал об угрозе, которую представляет для всего человечества атомная бомба[35]. Несколько дней спустя «Дагбладет» опубликовала ответ Сигрид Унсет: «пока никто еще не может предоставить гарантии, что войны не будет», а значит, лучше быть готовыми ко всему[36]. Что же касается вопроса военной обязанности для женщин, то она, Унсет, всегда твердила, что главной задачей женщины является материнство. Перепалка с Трюгве Бротёем ее развеселила. Она продолжала выполнять обязанности члена совета «Общества по предотвращению Третьей мировой войны». Сигрид Унсет считала важнейшей задачей воспрепятствовать объединению немцев.

Ее папка «Хорошие немцы» пополнялась новыми письмами. Письмами, которые не всегда отличались изяществом слога, — однако и ее высказывания, на которые эти письма были ответом, тоже грешили грубыми формулировками: в одной выпущенной в Америке брошюре Унсет заявила, что не стоит обижать свиней, сравнивая их с немцами.

Неизвестный читатель, чье письмо попало в папку для защитников немцев, отвечал: «Я ненавижу немцев. Но какой же злобной старухой надо быть, чтобы написать такое. Когда вы приехали к нам, мы были готовы вас полюбить. Но теперь мы от вас отворачиваемся. Это такие, как вы, воспитывают из невинных детей злобных чудовищ». Многие читатели спрашивали — неужели она больше не верит в добро? Неужели «любовь для нее пустой звук»? Ей писали немцы и объясняли, что многие из них не знали об уничтожении евреев и поэтому не могут быть «виновными» в той степени, в какой Сигрид Унсет пыталась возложить «коллективную вину» на весь народ. Самые отчаянные письма приходили от немецких католиков — одно из них от бывшего военнопленного. Он напоминал о том, что Гитлер заключил договор с католической церковью: «А когда у нас открылись глаза, было уже поздно. Мы, католики, молчавшие из страха перед нацистами, превратились в соучастников страшного террора». Одна немецкая учительница спрашивает ее в отчаянии: «После всего, что со мной случилось, — должна ли я молить Бога о милости — потому что я немка? Я могу только молить о милости потому, что я человек».

В письмах у Унсет вымаливали прощение, уверяли, что ее книги снова читают в Германии, упрашивали возобновить контакт со старинными немецкими друзьями. Молодой немецкий писатель Вальтер Кольбенхофф, встревоженный и шокированный тоном ее «Возвращения в будущее», опубликовал открытое письмо: «Я — один из тех, кого Вы так страстно ненавидите. <…> Чего Вы хотите добиться Вашей ненавистью?» Но Сигрид Унсет стояла на своем: она не имеет права прощать. Не похоже на то, чтобы она ответила хотя бы на одно из этих писем. Как и на предложение приехать в Германию и доказать на деле, что она умеет прощать[37].

«Человек, восхищающийся Гамсуном, но никак не Унсет», — подписался один шведский аноним. И яростная атака: «Мы считаем, что Вы кровожадная, отвратительная старуха. Вы плохо читали Вашу Библию <…> Вы не достойны завязывать шнурки на ботинках Гамсуна…» Неужели в ее «ледяной груди» не осталось других чувств, кроме ненависти и мести? Неужели она всего лишь патриотка с душой палача?

В письмах, которые Унсет получала от норвежцев и складывала в папку «Добренькие норвежцы», тоже часто упоминалось о Гамсуне. Некоторые верные читатели спешили сообщить, что они очистили свои полки от ее исторических романов, оставив Гамсуна с Гарборгом. «Вы нашли очень шаткое обоснование для смертной казни в Писании. Но все-таки хуже фальсифицировать Библию, чем историю Норвегии. Той, кто называет себя христианкой, не подобает быть такой кровожадной».

Тот же аноним писал о Гамсуне: «Вы исходите самой настоящей завистью по отношению к тому, кто намного Вас превосходит, — а теперь у Вас появилась возможность выплюнуть свой яд. Это просто проявление примитивной неприязни короткоголового по отношению к величественному нордическому вождю». В том же духе было и следующее письмо, угодившее в папку: «Если на одну чашу весов положить Ваши труды, а на другую — труды Гамсуна, увиденные даже в свете недавних событий, думаю, что одно-единственное его произведение («Плоды земли») перевесило бы <…> все Ваше собрание сочинений». Так писал аноним, подписавшийся «Противник портвейна». И добавлял: «Да, да, госпожа. Занимайтесь своими розовыми венками и святой водой, можете также пописывать пропагандистские безделушки для американцев, такое дерьмо как раз по ним, но избавьте нас, норвежцев, от ерунды вроде Вашего датского принца Чушса или как его там зовут».

Все письма от немцев она со вздохом оставляла на Эйлифа Му:

«Скоро мне будет приходить столько же писем из Германии, сколько я получала до той краткой паузы, вызванной небольшим недоразумением между нашими государствами. Можно ли у них поставить „К востоку от Солнца, к западу от Луны“, и как у меня дела, и не найдется ли у меня пары ободряющих слов для тех, кто все время был против нацистов. Держи карман шире»[38].

Отдельным разочарованием, не без примеси гордости, было то, что издательство «Аскехауг» не решилось опубликовать «Возвращение в будущее» на норвежском языке. Книга уже вышла в Швеции и Исландии. В Дании она была напечатана нелегально в 1943 году и с тех пор зачитана до дыр. Но советское посольство в Норвегии выразило протест и угрожало в случае публикации книги Унсет запретить норвежским издательствам печатать произведения советских писателей. Заключительную главу опубликовали в «Самтиден», но сам тираж задержали. Унсет позабавило, что левый радикал Трюгве Бротёй был возмущен не меньше ее. Племянница Сигрид Бротёй получила от нее в подарок шведское издание «Возвращения в будущее» с подписью: «Возможно, опасное чтиво — от тети Сигрид»[39].

Унсет с удовольствием возвращалась мыслями к Америке, описывая свои впечатления от поездок на поезде — природа за окном была так прекрасна, что ей никогда не надоедало любоваться: «Близ Олбани река Могавк впадает в Гудзон, и линии пейзажа смягчаются: глаз радуют низкие холмы и широкая открытая долина, по которой медленно течет спокойная блестящая река. <…> Многие места сразу же напомнят норвежцу Румерике»[40].

Нигде писательница так сильно не ощущала себя норвежкой, как в Америке, но Америка тоже заставила ее измениться. Во всяком случае в одном пункте она точно изменила свое мнение: ранее твердо противившаяся экранизации своих произведений, в 1946 году она согласилась на предложение Ричарда Ллевелина из «Кромвель продакшнз» и продала права на фильм по роману «Кристин, дочь Лавранса». Предполагалось, что 10 000 долларов она получит единовременно, а с процентами от проката сумма должна была возрасти до 50 000 долларов. Правда, конфликт духа и плоти в сценарии не очень-то удался, и авторы решили проблему с рассказчиком, выстроив историю так, будто Кристин вспоминает о своей жизни на смертном одре. Как было написано в отправленном Сигрид Унсет черновике сценария: «Фильм начинается с атмосферных явлений, предвещающих появление „Черной смерти“». Писательницу начали мучить самые нехорошие предчувствия. Тем не менее долгожданные доллары помогли заплатить долги по налогам. Ведь ей приходилось постоянно разочаровывать Кнопфа — она пока не придумала, о чем будет писать новую книгу. Зато издательство «Аскехауг» выразило желание вернуться к проекту «Женщины в мировой истории», часть подготовительной работы для которого Сигрид Унсет успела выполнить до войны. Писательница с энтузиазмом согласилась продолжить работу над исследованием о воспитании молодых девушек в эпоху позднего Средневековья.

Открывшаяся в начале 1947 года памятная выставка работ Сварстада длилась неделю, насыщенную событиями и мероприятиями, включая торжественные обеды, следующие за ними пирушки и в общем и целом свидание с утраченным временем. Разве кто-то мог сомневаться в том, что лучшие работы Сварстада создавались в период их тайной любви? Ее глаз знатока убеждал ее в этом, однако она была в равной степени убеждена, что часть работ выставлять все-таки не стоило. На ее взгляд, Сварстад, словно из непонятного упрямства, нередко смешивал законченное с незаконченным в одной картине. Таким же непредсказуемым, считала она, Сварстад бывал и в отношениях с друзьями. В отчете Марджори Роулингс о выставке она писала так: «Наш брак не сложился — у него был дар делать несчастными других людей и себя и превращать друзей и поклонников во врагов, что во многом помешало его своевременному признанию в качестве великого художника, каким он, бесспорно, являлся»[41].

Ханс отправил выставку по разным городам, а расходы оплатил из тех денег, что оставались у него на счету. Мать продолжала ежемесячно класть на счет определенную сумму, но не скрывала своего раздражения: Сварстаду в итоге удалось сделать так, чтобы заработанные им деньги пошли либо на его жизнь, либо на обеспечение посмертной репутации. И не могла удержаться, чтобы в очередной раз не пожаловаться сестрам: «Какая ирония судьбы — даже после смерти Сварстада мне приходится тянуть на себе его ношу»[42]. Да и дети, что родные, что приемные, выросли без царя в голове, считала она. Разве что Андерс и Гуннхильд могли похвастаться наличием здравого смысла, но ее единственный выживший сын — вряд ли: «Ханс на свой лад очень умен, но здравым смыслом не отличается»[43].

Странное у нее выходило шестидесятипятилетие. Торжественный обед в «Аскехауг» по причине болезни «сэра Вильяма» заменили скромным утренним приемом. И когда гости все-таки собрались, оказалось, что многих за столом не хватает: не только Нини Ролл Анкер, но и «дядюшки Мёллера». Мёллер, несмотря на свое еврейское происхождение, бесстрашно участвовал в деятельности Сопротивления. «Каждую ночь он готов был предоставить свою квартиру „для чего потребуется“, его карманы всегда были набиты нелегальными газетами. Именно он был душой фирмы, превратившейся в прославленное издательство „Аскехауг“»[44]. После его ухода осталось пустое место, и это только подчеркивало произошедшие в последние годы перемены.

Ханс подарил матери непонятно как раздобытую им картину кисти некоей фрёкен Хартманн Юхансен, которую, по его словам, много хвалили в последнее время. Унсет иронизировала над тем, как быстро он успел заделаться экспертом-искусствоведом. Ханс утверждал, что манера художницы напоминает его любимого Ялмара Холке, а Холке, в свою очередь, принадлежал к поклонникам Сварстада.

Сигрид Унсет вообще пребывала в саркастическом настроении. Будучи в Осло, она заглянула в гости к сестре и там тоже сыпала язвительными комментариями. Сигне спросила, как дела у супругов Эгге, возможно желая напомнить, что у нее еще остались старые друзья.

 — Я думаю, замечательно — ведь для Анны нет никого важнее Петера, и для Петера нет никого важнее Петера, так почему бы им не ладить?[45]

Писательницу пригласили выступить по радио, и предложенная тема опять-таки заставила всколыхнуться в душе прошлое. Действительно, сколько раз она отвечала на одновременно банальный и непростой вопрос: «Почему вы начали писать»?

«Если бы я ничего не написала, я была бы совсем другим человеком — не знаю, каким. Конечно, сущность писательской профессии и заключается в том, что ты проживаешь чужие жизни <…> хотя есть и такие авторы, у кого все герои обладают чертами явного семейного сходства, так что кажется — люди всю жизнь пишут только о себе». Сигрид Унсет к ним не относится, в своем творчестве она всегда исходила из жизненного опыта, и не из того, что видела в мире книг и искусства: «Если мне не изменяет память, я никогда не писала романов о поэтах или писательницах и только один раз — о людях искусства, где все герои — молодые художники, приехавшие на год в Рим. Это случилось еще в доисторические времена, до Первой мировой».

Сигрид Унсет до сих пор не забыла, с чего начинала, не забыла и первые юношеские мечты: «Насколько помню, больше всего мне хотелось стать ботаником или садовником, ботаника была моим самым любимым предметом в школе. Но мечта заниматься ботаникой не сбылась, потому что я не могла продолжить обучение без аттестата зрелости, а для этого надо было согласиться на предложение Рагны Нильсен о бесплатном месте в гимназии. Я же отказалась…» Но она в достаточной мере отдавала себе отчет в том, что основы ее мировоззрения и интеллектуальные особенности, позволившие стать той, кем она стала, проявили себя уже в юности, и сделала на этом особый акцент: «К концу средней школы я отлично осознавала, что у нас с ней <Рагной Нильсен> не совпадают мнения почти во всем». Выбор «писать или не писать» перед ней не стоял, наоборот, творчество ощущалось как неодолимая потребность, объясняла Сигрид Унсет: «Я не могла не писать. Так уж получилось, и я ничего не могла с этим поделать»[46].

Тем же летом близкие писательницы воочию убедились, насколько ей важно признание ее творчества. Матею заранее предупредили о Событии, и она отправила Сигрид к парикмахеру и посоветовала надеть платье, которое подходило бы к широкой ленте, лучше всего одноцветное. Сигрид Унсет, взволнованная и растроганная, позвонила Анне Марии, дочери Хелены Фрёйсланн, последней живой представительнице этой семьи, и попросила ту прийти помочь с платьем и прической. Молодая женщина с изумлением заметила, что «тетя Сигрид» не может застегнуть молнию — так у нее дрожат руки — и переживает, что недостаточно хорошо выглядит[47].

Сигрид Унсет собирались вручить высший орден Норвегии — Большой крест святого Улава. В час дня она ждала гостей — и вот на порог торжественно вступил глава королевской канцелярии Халворсен в сопровождении профессора Винснеса. За ними шли приехавшие по такому случаю Ханс и Сигне. Эйлиф и Луиза Му принесли шампанское. В особенности Сигрид Унсет должна была оценить то, как обосновали ее награждение орденом: «За выдающиеся заслуги в области литературы и верную службу отечеству». В своей благодарственной речи Сигрид снова использовала аллюзию на цитату Хейберга: «Не стоит так уж благодарить меня за написание „Кристин, дочери Лавранса“. Мне это было нетрудно, ведь я прожила в этой стране тысячу лет»[48]. Во время неформальной беседы ей передали привет от неожиданного поклонника. Король Хокон, с которым она встречалась только раз в жизни, горячо одобрил ее награждение Большим крестом:

— Она молодец, — сказал по-датски король.

В течение 1947 года писательница стала чаще выбираться в столицу, не от большого желания, а по настоянию врача. Ее странные недомогания по-прежнему не отпускали ее, и она проходила обследование в клинике Красного Креста. В конце июля, на время ремонта Бьеркебека, Сигрид Унсет переезжает в «Дом святой Екатерины» и остается там до середины осени. Крыша дома нуждалась в починке, а она сама — в покое для работы. История Святой Екатерины буксовала, и Унсет уже почти жалела об обещании, которое дала американскому издательству «Даблдэй». Но жизнь в оазисе тишины и покоя на Майорстюен и строгий распорядок дня оказались как раз тем, что ей было необходимо для работы. Она выходила из комнаты только на обед в полтретьего, завтрак и ужин ей приносили. Так с июля по октябрь Унсет проводила все свои дни наедине с Екатериной Сиенской.

Но время от времени ее покой все-таки нарушали. Например, вечером могла прийти сорокачетырехлетняя Эбба и начать жаловаться на всех подряд — в том числе на своих новых друзей, тех, кого Ханс водил в отцовский дом на улице Габельс гатен. Среди них были некий Туре Гамсун и некая Кристиана До-Нерос. Оба в глазах Сигрид Унсет — нацисты. Вряд ли ей так уж хотелось слушать об этих неприглядных знакомствах — не больше, чем о ссорах между приемными дочерьми и Хансом относительно права собственности на отцовские картины и раздела затрат на передвижную выставку. Вообще-то у Эббы были и хорошие новости — она собиралась пойти учиться на педагога. Что мачеха думает об этой идее? Та могла только одобрительно кивнуть и согласиться, как и раньше, перечислять на ее счет ежемесячную сумму. Каждый раз, когда семейные «неурядицы» таким образом давали о себе знать, она вздыхала в письмах своим американским подругам, что покоя ей, видимо, не дождаться. А что получится из Ханса, если вообще что-то получится? Ему вот-вот исполнится двадцать восемь лет, а за плечами по-прежнему всего несколько подготовительных экзаменов начатого курса юриспруденции.

Ханс написал для «Самтиден» статью о судах над военными преступниками. В ней он поставил под сомнение практику вынесения приговора по сокращенной судебной процедуре. Матери оставалось только похвалить его за умение аргументировать свою позицию, но сама она оставалась по-прежнему непримиримой: она поддерживала смертную казнь, и суд должен был быть суровым. Она отказалась участвовать в немецкой акции «Mütter sprechen zur Welt»[49]. Предполагалось, что это будет книга, написанная от имени разных матерей. В своем коротком и решительном письме Унсет сообщала, что, хотя она действительно потеряла сына и, следовательно, никогда не сможет быть счастливой, все же в жизни бывают вещи и похуже. Например, увидеть своего сына в рядах гитлерюгенда или комсомола[50].

Если ее сын Ханс призывал протянуть руку оступившимся, то Сигрид Унсет делала прямо противоположное. Когда духовник в качестве епитимьи за непримиримость велел ей отправить в Германию посылки с помощью, она отделалась мелочами и подписываться не стала. Еще не хватало получать письма благодарности от немцев!

Когда за ней приехал Фредрик Бё, осенний воздух уже стал совсем прозрачным, холмы окрасились в яркие цвета, а ей не терпелось вернуться домой к своим словарям. Как и всегда, поездка на машине по равнинам Хедмарка доставила ей огромное наслаждение. Унсет ждала новая зима в Бьеркебеке, переезжать она передумала. Астры радовали глаз буйством красок, а в доме хозяйку ждал письменный стол в рабочем беспорядке: «как я умудряюсь там хоть что-то найти, никто понять не в состоянии»[51]. Она внесла в рукопись последние изменения и отослала «Екатерину Сиенскую» в издательство. Окончание работы над книгой Унсет решила отметить тем, что связала сетчатые мешочки для сала и обрезков мяса, чтобы вывешивать их для птиц: «Мы стали пользоваться такими мешочками с тех пор, когда Андерс был совсем маленьким и даже всех букв не выговаривал. Да, еще в Ши»[52].

Она перенесла розы в подвал и подготовила сад к зиме, прежде чем сесть за работу над привычными рождественскими статьями и рассказами для журналов и рождественских приложений. «Сегодня несколько градусов мороза, иногда выглядывает солнце, а под окнами деловито скачут синицы»[53]. Сигрид развлекала малышей Бё рассказами об аллигаторах, которых видела во время поездки с Марджори Роулингс по Флориде. Казалось, у мальчиков был особый нюх на моменты, когда ее одолевало настроение пообщаться и совсем не тянуло сидеть за письменным столом. Она повествовала с такими животрепещущими подробностями, что в конце концов старший из братьев Бё не выдержал и спросил:

— И тебя не съели аллигаторы?[54]

Наступило еще одно скудное Рождество — приходилось всячески исхитряться, чтобы накрыть для родственников приличный стол. Гости щеголяли в новеньких, с иголочки костюмах, сшитых из извлеченной с чердака мебельной ткани или старых портьер. Многое по-прежнему приходилось покупать по талонам, и качество продукции оставляло желать лучшего. Сигрид Унсет была не слишком высокого мнения о правлении Рабочей партии и не делала секрета, что голосует за левых. Ханс тоже не скрывал своих симпатий к партии правых, так что за столом все время кипели оживленные стычки. На самое Рождество они остались вдвоем и вместе же побывали на всенощной в Хамаре. «В настоящее время мало кто настроен утверждать, что земля прекрасна. Хотя она-то как раз прекрасна, чего не скажешь о нас, людях», — вздыхала Унсет в рождественском письме сестре в Стокгольм. Она вспоминала детство, когда они испытывали такую же нужду, что и сейчас, — в период сразу после смерти отца. Соседи Винтер-Йельмы всегда приглашали их на Рождество в гости, и «вдосталь набегавшись, напившись пунша, налюбовавшись на елку и наигравшись в «Черного Пера» и «Голодного Лиса»[55], мы замечали, что до двенадцати осталось всего несколько минут. И тогда Винтер-Йельм-старший садился за фортепьяно и играл вариации на тему мелодии «Прекрасна земля»[56]. Но если тогда Сигрид действительно чувствовала ту красоту, о которой пелось в песне, и в этот момент под елкой жизнь и впрямь была прекрасной — как была она прекрасной и позже, когда при виде елки ликовала Моссе, — сейчас все куда-то ушло. И все-таки Сигрид продолжала искать в себе это ощущение, ведь где-то оно должно быть, вопреки всем невзгодам.

Как бы то ни было, когда Унсет выглядывала в окно, ее серьезное лицо смягчалось, на губах появлялась улыбка, а в глазах — веселый огонек. Именно на это Рождество у ее рождественских кормушек кишмя кишели птицы. Она поставила по кормушке за каждым окном и была вознаграждена облачками красных, желтых, черных и белых перьев. У маленьких мешочков, которые она связала, собрались снегири, овсянки, зеленушки и синицы всех мастей. Но пока она не видела ни одного ежика — должно быть, все замерзли. Писательница всегда беспокоилась о мелких животных, птицах и цветах; эта заботливость была хорошо известна ее близким, как и панцирь сдержанности, который она надевала в обществе.

Сигрид Унсет на пару с Ингеборг Мёллер когда-то организовали свой женский клуб и назвали его «Клуб золотого века». Теперь в качестве предмета изучения подруги выбрали Петера Дасса, с которым Сигрид, по ее утверждению, состояла в родстве, и принялись с наслаждением перечитывать «Нурланнский горн». Они планировали съездить в Данию, а больше всего, признавалась Сигрид Унсет в письме Кнопфу, она хотела снова увидеть Англию, но на такое путешествие сил у нее не хватит. Ингеборг Мёллер и Сигрид Унсет собирались лететь в Копенгаген на самолете.

Целью их поездки было посещение могил Эленшлегера и Рабека, музея Торвальдсена и самое главное — Калуннборга. Как знать, возможно, этой поездке суждено стать последним свиданием Сигрид Унсет с Данией. Встретить лето в родных краях — что может быть прекраснее? А вдруг там еще сохранился сад ее юности?

Постепенно и собственный сад писательницы приобретал желанный облик. Ей помогли обрезать плодовые деревья и заново посадить ягодные кустарники. Форзиция, которую она посадила в память об Америке, благополучно пережила две суровые зимы и теперь радовала хозяйку своим золотым фейерверком, ярко выделяющимся на фоне голых пока ветвей местных деревьев. Довольная Сигрид Унсет подробно расписывала свой сад Альфреду Кнопфу — про творчество у нее вышло гораздо меньше, но под конец она добавляет, как бы извиняясь: «Ничто не обрадует меня больше начала работы над новым большим романом»[57].

Путешествие в Данию закончилась для Сигрид Унсет в Калуннборге. По возвращении в Копенгаген ей стало плохо. Согласно первоначальному плану подруги собирались завершить поездку отдыхом на даче Лютткенсов на острове Вен в Эресунне. Теперь же Лютткенсам самим пришлось приехать за Унсет в Копенгаген. Ее апатическое состояние их сильно напугало. Казалось, Сигрид Унсет потеряла память. После нескольких дней отдыха ее посадили на поезд, а в Осло ее встретила сестра Сигне и отвезла в Лиллехаммер. Сестре было ясно, что речь идет не только о физическом недомогании. Больше всего Сигрид говорила о Хансе, о том, как она за него переживает. Ее тревожил сложный характер Ханса: с одной стороны, вспоминался ласковый ребенок, часы их горячих совместных молитв; веселый, остроумный молодой человек, чей блестящий ум не уступал ее собственному. С другой — никто не способен был так иронизировать над матерью, как он; «великая женщина, что исключительно по милосердной своей доброте взяла нас, слабых и безнадежных, под свое крыло», — говорил он. Из-под его уверенной руки рисовальщика нередко выходили более жестокие карикатуры на мать, чем те, которые появлялись в бытность Сигрид Унсет председателем Союза писателей. Видя противоречивые чувства, борющиеся в душе Ханса, она раз за разом напоминала сыну и себе, что всегда старалась поступать в его интересах. Она была уверена в том, что монастырская школа пойдет ему во благо, и теперь только осознала, что Ханс никогда не простил ей изгнание из дома. И как ему, идеализировавшему отца, понять, что Сварстад всегда пытался избежать ответственности? Сигне утешала сестру, пытаясь подобрать слова, но Сигрид Унсет пребывала в полном душевном разладе и отчаянии[58]. В Бьеркебеке ее ждал заботливый уход и отдых в кровати под балдахином под пение птиц в саду. На какое-то время Эйлиф Му взял на себя ее переписку. В частности, он объяснил Альфреду Кнопфу, что в ближайшее время ждать от писательницы новых рукописей не приходится. Му сообщил, что проблемы со здоровьем вызваны перенапряжением. После многочисленных обследований удалось выяснить — то, что сначала сочли опухолью, было «затвердением в мозге, возникшем в результате перенапряжения сил, связанного с работой». Унсет лечили витаминами и гормонами, но Му не испытывал оптимизма относительно способности писательницы в будущем заняться крупным творческим проектом. «Не думаю, что она сможет написать еще одну большую книгу. Полагаю, что она и сама это понимает, — писал ее ближайший помощник, бывший рядом с ней на протяжении всех лиллехаммерских лет. — На мой взгляд, болезнь ее не столько физического, сколько психического свойства»[59].

Му лучше остальных было известно, как Сигрид Унсет искала покоя, он видел, что она постоянно чем-то занята, причем чаще всего хозяйственными мелочами и небольшими текстами. Порой могло показаться, что она делает все это от переизбытка сил. Но Эйлиф и Луиза Му знали, что это не так. Они также хорошо знали Ханса. Они понимали, что Унсет нуждалась в маленьких радостях, когда внимание и концентрация подводили.

Среди таких забавных мелочей, которыми она себя занимала, было составление рецептов для Магни Ландстад-Йенсен из «Нурдиск тиденде». Баранина с капустой, блины с селедкой, разнообразные весенние салаты и салат ее собственного изобретения, «От Сигрид Унсет», — из кервеля, эстрагона, шнитт-лука и яиц вкрутую. Для заправки следовало взять 4 столовые ложки оливкового масла, 1 столовую ложку уксуса, 1 чайную ложку горчицы и размешивать салат, пока яйца не перестанут ощущаться. Еще одна ее фирменная хитрость — способ вызревания норвежского выдержанного сыра. Надо обмакивать обертку в чай с сахаром и менять ее каждый день в течение недели: «так ухаживают за своими сырами старые бергенские гурманы»[60].

В том году в «Нурдиск тиденде» вышла и статья о Бьеркебеке. Автором статьи, кстати изобилующей достоверными фактами, была Кристиана До-Нерос. Насколько было известно Сигрид Унсет, нога этой дамы никогда не переступала порога Бьеркебека. Писательница была с ней незнакома, да и Ханс никогда не заговаривал с матерью о людях, которые, как он предполагал, могли прийтись ей не по вкусу. Во время совместной поездки на курорт в Согн, которую они предприняли в конце лета, ни слова не было сказано ни о дружбе Ханса с Туре Гамсуном, ни о Кристиане Нерос. Зато мать горела желанием поговорить о будущем сына. Как продвигается изучение права? Ее одолевало беспокойство. Что у Ханса за друзья и что происходит с ним самим? Почему он никогда не упомянет какую-нибудь подругу, которая, возможно, станет в будущем ее невесткой? От проницательного взора писательницы не утаилось, что Ханс всегда нуждался в любви, что он готов пойти на многое, лишь бы быть в центре внимания. Но в каком направлении он движется, удалось ли ему обрести душевное равновесие? Наверняка ее терзали сомнения. Возможно, Ханса тоже.

Сигрид Унсет и хотела бы порадоваться за Эббу — та познакомилась с cолидным мужчиной старше ее, — но сомневалась, способна ли падчерица трезво оценить ситуацию. Зато ничто не омрачало радости писательницы, когда она узнала о помолвке своей «приемной внучки» Брит. Через знакомых католиков Унсет удалось приобрести столовое серебро в подарок Брит. Она не должна была вступать в брак с пустыми руками, а у ее матери Гуннхильд лишних денег не водилось. Сигрид Унсет искренне гордилась своей «внучкой», тем более что та показала себя мужественной помощницей семьи в военное время. «Она ухаживала за кроликами и помогала матери выращивать овощи и картофель, а раз в две недели ездила на велосипеде в Осло с едой, припрятанной для тетки, другой моей падчерицы, которая умирала с голоду».[61] Так, немного высокопарно, описывала Унсет заслуги Брит.

Осенью Сигрид Унсет писала друзьям о замечательном отпуске, который провела с Хансом. Однако дома ее ожидали проблемы и осложнения. Во-первых, издательство «Даблдэй» вернуло рукопись «Екатерины Сиенской». Во-вторых, Му, не зная, что Сигрид Унсет не известила Кнопфа об этом заказе, ошибочно предположил, что за издательством стоит именно Кнопф, и связался с ним. К счастью, Кнопфу хватило великодушия проглотить обиду. На Рождество он, как и раньше, прислал Унсет мыло и сигареты. Самые большие букеты и самые сердечные пожелания выздоровления приходили от ее «киноухажеров» из «Кромвель продакшнз».

Близилась новая зима, и Сигрид Унсет решила провести ее в покое в Бьеркебеке. Сестрам из «Дома святой Екатерины» она писала в основном о птицах: «В эти дни чижи облюбовали березы — они всегда прилетают осенью большими стаями и склевывают березовое семя. Летом где-то здесь свили гнездо снегири — я так и не нашла где, они очень ловко прячутся. Теперь же они тут как тут со всем выводком… но они не очень дружные, особенно самочки любят нападать на самцов и друг на друга»[62].

Темой для доклада в Школе Нансена Унсет тоже выбрала птиц. Общество «Аудюбон»[63] недавно прислало ей из Нью-Йорка два ящика фотографий, и она, бормоча себе под нос, погрузилась в бесконечные пояснения относительно видов птиц. Она даже не заметила, что ректор спрятал второй ящик и постарался как можно деликатнее подвести доклад к концу. Некоторые решили, что она была пьяна, но близкие люди знали за ней эту привычку, появившуюся в последнее время: она могла увлечься цветами или птицами и часами пребывать как бы в другом мире. После удара она стала еще меньше внимания обращать на окружающих.

Сигрид Унсет чувствовала себя неважно, однако желание сразиться на интеллектуальном поприще ее еще не покинуло. Не меньше, чем любимые жития, писательницу занимала борьба с тоталитарным образом мыслей. И даже не посещая заседания Союза писателей, своих коллег она забывать не собиралась. Близкие друзья, читая статью за статьей, недоумевали, откуда она берет силы. У Сигрид Унсет вызывало опасения даже тогдашнее норвежское правительство, большинство в котором составляла Рабочая партия: «она легко может присвоить себе диктаторские полномочия и уже пытается ввести в широкую практику меры, которые мы терпели, когда надо было поставить страну на ноги. Я имею в виду национализацию всего подряд — например, рыбных промыслов»[64]. Она вступила в оживленную дискуссию о коммунизме, которую вели датские газеты, а позже перепечатали норвежские.

Здоровье Унсет постепенно ухудшалось, но она неутомимо вставляла в пишущую машинку один лист бумаги за другим. «У нас и так уже воцарился тоталитаризм, правда, в мягкой форме — государство желает заниматься буквально всем», — снова писала она Саге Хеммер[65]. В своих полемических выпадах против тоталитарного мышления Унсет черпала вдохновение у философа Эдмунда Бёрка. Постепенно отказавшись от планов написать историю Америки, она теперь загорелась идеей изобразить жизнь этого классического философа консервативного толка, которого признавала своим учителем в области политической науки.

Унсет также написала для «Самтиден» новую статью на тему христианства и половой морали, где в своем фирменном полемическом стиле выступила в защиту целибата: «Тому, кто чувствует в себе призвание вступить на крестный путь, не следует приглашать с собой и даму»[66]. В своем эссе о Бёрке она не преминула пройтись и по последователям руссоистской морали: «неаппетитная и грубая смесь педантизма и распущенности — эта безвкусица, под воздействием которой все дебаты о сексуальности с тех пор неизменно окружаются невыносимым запахом мела и тряпки для доски»[67].

Странный год, странная семейка. Сигрид Унсет удивлялась и необычно теплой погоде, и расточительности Матеи. Там, где та выкидывала картофельные очистки и остатки, Сигрид находила картофелины величиной с грецкий орех. Ханс сообщил, что собирается провести Рождество с Гуннхильд и ее семьей, но, возможно, приедет к матери на всенощную. Писательница продолжала следить за новыми книгами, но считала, что большинство из них не заслуживают внимания — за исключением книг ее друзей Петера Эгге и Ингеборг Мёллер. Ей также понравилась Боргхильд Кране, и они обменялись несколькими письмами. Она писала, что больше не чувствует потребности в обществе писателей: «Я выпала из их круга»[68].

Унсет больше не видела, какую может принести пользу. Хотя эта жалоба Кнопфу и писалась одновременно с появлением в печати очередной ее статьи, после возвращения из Америки она действительно чувствовала себя ненужной. Когда Унсет не писала о цветах, птицах или забавных выходках малышей, американские друзья могли прочитать следующие строки: «Бывает, что я так устану и мне так надоест работать, что хочется просто сидеть и думать о прошлом»[69].

Временами, случалось, прежний огонь вспыхивал в груди старого борца. Например, когда к ней обратились с просьбой выступить в поддержку «Хадсон-Ривер дэй лайн» на страницах нью-йоркских газет. «Хадсон-Ривер дэй лайн» — так назывался ежедневный пароходный маршрут по ее любимой реке Гудзон, и теперь его собирались отменить. Сигрид Унсет написала энергичный протест. Еще она в очередной раз подписалась под протестом против помилования одного из осужденных на смертную казнь военных преступников. Здесь она соглашалась с Арнульфом Эверланном: никакие изменения в общественном мнении не оправдывают помилования. Очевидно, что писательница не собиралась соглашаться со своим единственным сыном.

Той зимой Унсет не подготовила рассаду для сезона 1949 года, и сама сочла это дурным предзнаменованием. Писательницу мучил бронхит. В марте она напрасно ждала появления подснежников. Форзиция мучительно пыталась распуститься. Опять эта длинная, холодная лиллехаммерская весна, вздыхала хозяйка. Еще более неприятным знаком Унсет сочла то, что не смогла сама вынести растения из погреба. И последнюю точку в этой несчастливой весне поставил визит Ханса. Как у них дело дошло до ссоры, неизвестно. Как обычно, все началось с обсуждения планов Ханса на будущее. Унсет отказалась от его предложения стать для нее своего рода киноменеджером и отправиться представлять ее интересы в США. Правда, ранее она действительно поручила Хансу и Эйлифу Му проследить за ходом работы над сценарием. Но это! Неужели Ханс думал просто так, за здорово живешь, получить процент с ее роялти? А как насчет учебы? И вдобавок ко всему она услышала, что Ханс собирается в Париж с женщиной, о которой она не могла сказать ни одного доброго слова, с бывшей «сотрудницей-информатором» национал-социалистов, а ныне «журналистом-импресарио» Кристианой До-Нерос. Учитывая нестабильную личную жизнь Ханса, это было почти признанием в помолвке. Закончилось все тем, что Ханс в ярости покинул Бьеркебек, а Сигрид Унсет в отчаянии принялась звонить сестре Сигне. Та отнеслась к сенсационным новостям гораздо спокойнее. Унсет, по ее собственным словам, ясно дала Хансу понять — если он все же собирается жить с этой молодой дамой, он обязан на ней жениться, чтобы сделать из нее честную женщину[70]. Вскоре Ханс уехал в Париж, и больше мать от него вестей не получала.

Теперь она практически не вставала из-за письменного стола. Ее внимание целиком поглотил Бёрк и его идеи управления обществом, основанные на свободе и любви. Важнейшие из его выводов она решила изложить в своем эссе: «Для меня свобода непредставима вне связи с порядочностью и справедливостью»[71]. Той весной Матея нечасто слышала мелкие шажки хозяйки по лестнице. Сигрид Унсет писала письма, возможно, поглядывала на портрет Линнея, но от планов создать биографию отказалась. Оставила она в покое и генерала Ли — историю Америки так и не суждено было дописать, как, впрочем, и историю Норвегии для американских детей. Но временами она как будто снова становилась собой прежней, и ее острый ум просыпался ото сна. Например, когда отвечала на письмо Турвальда Сульберга, интересовавшегося, насколько часто в сагах встречаются описания природы. «Цитирую по памяти, так как некогда искать книгу», — писала Унсет, и действительно ее светлая голова не подвела:

Хорошо тебе, ива,

стоишь ты у моря,

пышна твоя крона,

Человек стряхивает с тебя росу,

а я сражаюсь мечом

день и ночь.

На этом примере из «Саги об Ане-лучнике» она подтверждала, что в сагах «много изумительных свободных вис, в которых передается любование природой…»[72]

Матею и Сигне беспокоило состояние Унсет. Вид ковра из лесных анемонов больше не зажигал в ее глазах былого огня. «Даже сад и цветы не радуют, когда не с кем разделить эту радость», — вздыхала писательница[73]. Братья Бё больше не просили ее рассказывать об аллигаторах. «Тетя Сигрид» все чаще сидела, сложив руки на коленях и глядя перед собой невидящим взором. Ее последней опорой в жизни оставалось общение с монахинями из Хамара. Там в часовне она впервые преклонила колена перед алтарем, дабы почтить память святого Торфинна. Туда, в построенную десять лет назад церковь, она ходила преклонить колена так часто, как только могла, а мечтала — каждый день. Несмотря на плохое самочувствие, она пошла туда на церковный праздник 29 мая 1949 года. Несколько дней спустя у Сигрид Унсет были готовы две статьи для «Верденс ганг». Первая была рецензией на американскую книгу «Святые движут миром»[74]. Во второй писательница призывала почтить Юхана Фалкбергета подарком, собранным на народные средства. Год назад она предложила кандидатуру писателя, с которым дебютировала в один год, на Нобелевскую премию по литературе. За границей ее по-прежнему причисляли к ведущим интеллектуалам и писателям. Мало кто знал правду о ее здоровье. А еще через несколько дней Сигрид Унсет не смогла встать с постели — ее мучили боли и лихорадка.

В начале июня Унсет стало так плохо, что ее пришлось положить в Лиллехаммерскую больницу. Для ухода за ней из Хамара вызвали сестру Ксавье. Никому тогда и в голову не могло прийти, что пора известить семью. В ночь на 10 июня больная почувствовала себя немного лучше, настолько, что даже отослала сестру Ксавье домой отдохнуть. И больничный персонал, и сестра Ксавье, и Матея были твердо уверены, что скоро Сигрид Унсет снова будет гулять по своему цветущему саду. Но когда медсестра-стажер Кирстен Ос заступила на утреннюю смену, она обнаружила кровать пустой. Сигрид Унсет лежала рядом, на полу, и не подавала признаков жизни. По всей вероятности она даже не пыталась позвать на помощь. В тишине и в полном одиночестве, не приняв последнего причастия, покинула Сигрид Унсет этот мир.

Ее письменный стол в Бьеркебеке выглядел так, будто она всего лишь вышла на прогулку. В пишущую машинку был заправлен лист бумаги с концовкой статьи о Минерве. «Бёрк был настоящим знатоком человеческих душ, он любил людей такими, какие они есть, со всеми их грехами и добродетелями», — стояло на одной из последних написанных ею в жизни страниц.

Унсет часто разговаривала с друзьями о смерти. Нильсу Коллетту Фогту она признавалась, что нередко мечтала умереть. В молодости она неоднократно думала о самоубийстве. Позже, когда на ее плечи легла ответственность за других и особенно после обращения в католичество, самоубийство как решение уже не рассматривалось, однако сама мысль продолжала занимать писательницу. В последнее же время она действительно ждала смерти. Но, как она признавалась еще одному другу, ждала со смешанными чувствами. Умереть быстро значило бы слишком легко отделаться. Нет, сказала она Петеру Эгге, который был почти на пятнадцать лет ее старше:

 — Надеюсь, что буду умирать долго, и у меня хватит времени покаяться во всех моих грехах[75].

Эгге знал, что, предложи он ей начать покаяние прямо сейчас и надеяться лучше на скоропостижную смерть, она с ледяным видом объявит его образ мыслей плоским и циничным. Поэтому он промолчал.

Надежды Унсет на долгую болезнь не сбылись. В последний день ее жизни одновременно отказали и сердце, и почки. Пока семья отчаянно пыталась связаться с Хансом, газеты полнились хвалебными некрологами. «Как будто умерла мать» — гласил написанный Арнульфом Эверланном. «Будто умерло лето» — вторил ему Херман Вильденвей.

«Окинув взглядом ее жизнь, мы увидим, что у нее было все. Здоровье, душевная красота, щедрое сердце, талант. Много творческих побед, потом Нобелевская премия, мировая известность, королевские доходы и под конец жизни Большой крест святого Улава. Она обладала ясным и мощным умом, сильной волей и была очень упряма», — резюмировал ее жизнь старинный друг Петер Эгге[76].

Однако в последние годы своей жизни, оглядываясь назад, Унсет далеко не всегда чувствовала себя победительницей. Да, ей удалось сделать карьеру в литературе, удалось стать фигурой крупного масштаба. В этом ее творческий проект состоялся. И, как она говорила в своем выступлении по хамарскому радио, у нее не было выбора — писать или не писать, хотя нередко и хотелось заняться чем-нибудь другим: «Временами мне вообще не хотелось писать, ведь было столько дел, которыми меня тянуло заняться: ухаживать за детьми, смотреть за домом и садом, прясть и ткать. Все это казалось мне куда более увлекательным, нежели сочинительство»[77].

Эта другая мечта, мечта стать сельской хозяйкой из Гудбрандсдала с кучей детей, мечта о подлинной женской жизни, ведь она все-таки женщина, — не отпускала Сигрид Унсет. До самого конца своей жизни она мечтала о старости в Бьеркебеке в окружении собственных детей и внуков, а не только соседских детей. Возможно, именно в последние дни ее мучила мысль: она с радостью обменяла бы все свои успехи в литературе на судьбу любой хозяйки, что сейчас посиживает на крылечке и вяжет в окружении детей и внуков.

Наконец удалось связаться с Хансом в Париже. Уле Хенрик Му выехал ему навстречу в Копенгаген с подходящей для похорон одеждой. Ханс был вне себя от горя, что самая последняя его встреча с матерью закончилась ссорой, и искренне раскаивался.

Не всем участникам похоронной процессии хватило места в церкви святого Торфинна. Гроб несла внушительная делегация от Союза писателей в лице Арне Скоуэна, Клэса Гилла, Нильса Юхана Рюда, Эйнара Шэросена, Тарьея Весоса, Турульфа Эльстера, Одда Эйдема и Георга Брокманна. Гроб торжественно перенесли на кладбище Меснали и похоронили на выбранном ею самой месте рядом с могилами ее старших детей.

— Смерть Сигрид Унсет не была неожиданной ни для нее, ни для нас, хорошо знавших ее, — сказал в своей речи епископ Якоб Мангерс.

Мартин Блиннхейм и Уле Хенрик Му стояли в почетном карауле перед гробом. Петер Эгге, возлагая венок от лица близких друзей покойной, прочувствованно сказал:

— Любой, кому удалось проникнуть в ее закрытый мир, может с уверенностью утверждать, что нас покинула благороднейшая душа.

Теперь, когда неоспоримая, но в последнее время оттесненная с трона королева литературной Норвегии умерла, люди стали задаваться вопросом — кем она была на самом деле? Кем она была, эта женщина с крутым характером, в юности — утонченная девушка? Со школьных лет она объявляла себя атеисткой, но пришел день — и она встала на колени перед Богом, «моля его дать сил, чтобы не упасть в засасывающую ее бездну»[78]. Большинство коллег-писателей восприняли ее обращение как признание капитуляции со стороны той, кого признавали одной из самых сильных. И что ей дает католичество, спрашивали они друг друга, не осмеливаясь задать свой вопрос ей в глаза. Многие были убеждены, что Сигрид Унсет так и не удалось достичь внутренней гармонии, что она так и не стала свободной, никогда не выглядела счастливой, даже участвуя в веселых писательских посиделках за полночь. Да, многие полагали, что ее обращение принесло ей не мир, но новые битвы. Во многих вопросах она шла наперекор большинству. Сигрид Унсет редко подставляла другую щеку, чаще она предпочитала миру — меч. Но как они могли понять ее, те, кто никогда не видел, как она преклоняет колена в молитве рано поутру — пусть даже всю ночь пировала? Те, кто никогда не видел, как она разговаривает с птицами, ухаживает за цветами, рассказывает сказки и рисует странные маленькие картинки для близнецов Бё или покупает изысканное шелковое белье племянницам? Где был в эти моменты ее меч?

Даже после смерти Сигрид Унсет вызывала жаркие споры. Ее оживленно обсуждали коллеги и старые друзья.

— Она была высокомерной, — сказал один писатель коллеге Петеру Эгге после похорон.

— Нет, — отозвался Эгге. Он-то знал ее еще неуклюжей фрёкен Унсет, секретаршей, с которой он танцевал на балу и которая тогда не осмелилась признаться ему в своем стремлении стать писательницей. — Так только казалось. Она была застенчивой и не умела вести светскую беседу. Не умела болтать о пустяках[79].

Люди, близко знавшие Унсет, отлично помнили, как она умела замыкаться в себе, а потом внезапно разражалась остроумными репликами и меткими наблюдениями. И, как однажды выразился Фредрик Поске, хотя Сигрид Унсет была, несомненно, религиозной, благочестивой ее назвать было нельзя. Как-то раз духовник укорил ее за то, что она слишком много ругается; она не должна забывать, что ее ангел-хранитель все записывает.

— Тогда будем надеяться, что ангел умеет стенографировать, — ответила Сигрид Унсет[80].

Не случайно самые близкие и старинные друзья Унсет сравнивали ее с ее героиней Кристин, дочерью Лавранса — Лаврансдаттер. Последнее письмо, которое ей отправил Фредрик Поске, было адресовано «Кристин Улáве Лаврансдаттер». И не только потому, что он хотел обмануть цензуру. Теперь, подведя итоги жизни Сигрид Унсет, многие вспоминали Кристин, дочь Лавранса. Сигрид наделила Кристин своими печалями и чувством вины, заставила ее перебираться через Доврские горы с годовалым ребенком на руках. Показала, как за старый грех приходится расплачиваться все новыми и новыми бедами. Сигрид Унсет самой пришлось исходить много тропок по овеянным мифами Доврским горам, не один час она провела на коленях в покаянии и молитвах, да и новые печали постоянно добавлялись к старым. Но до самого конца жизни она продолжала бороться — прежде всего силой своего могучего интеллекта.

Когда на закате своих дней Унсет в одиночестве сидела в Бьеркебеке и мечтала об ином мире, ее настигла последняя печаль. Наверное, с этой печалью бороться было сложнее, чем с прочими. В чем был смысл ее жизни, если единственный сын отвернулся от матери? Может быть, это ее вина? Но Бог не судил, чтобы она переживала за Ханса на своем смертном ложе. Смерть настигла ее как милосердие.


[1] «My 1American Garden», Harper’s Bazaar, mai 1944

[2] Dagbladet, 30.7.1945

[3] Dagbladet, 30.7.1945

[4] Sigrid Braatøy/Blindheim 1982

[5] Morgenposten, 31.7.1945

[6] Dagbladet, 30.7.1945

[7] Verdens Gang, 31.7.1945

[8] Гротен — вилла в Дворцовом парке Осло, которую государство предоставляет выдающемуся деятелю культуры Норвегии. С 1946 года там жил Арнульф Эверланн.

[9] Morgenposten, 31.7.45

[10] Verdens Gang, 31.7.1945

[11] «Терновый венец» — молочай Миля (Euphorbia milii).

[12] Blindheim 1982, s. 88

[13] Til Knopf, 6.12.1945, Harry Ransom Center

[14] Morgenbladet, 8.9.1945

[15] Мат. 26, 52.

[16] Morgenbladet, 8.9.1945

[17] Blindheim 1982/Sigrid Braatøy

[18] Sigrid Braatøy

[19] Brev til Strømsted, Astri, 30.10.1945, NBO, 348

[20] Brev til Allen, 6.12.1945, NBO, 348

[21] Til Knopf, 6.12.1945, Harry Ransom Center

[22] Magasinet nr. 51–52, 1946

[23] Симплокарпус вонючий.

[24] Adresseavisen, 3.1.1946

[25] Brev fra Signe Undset Thomas til Forsberg, 15.6.1964, privat eie

[26] Brev til Hans B. Undset Svarstad, 20.9.1945, NBO, 742

[27] Brev til Forsberg, 15.6.1964, Sigrid Braatøys arkiv

[28] Бюнад — норвежский национальный костюм. В каждом регионе есть свой вариант такого костюма, который должен быть пошит в соответствии с традициями.

[29] Brev til Allen, 1.5.1946, NBO, 348

[30] Brev til Allen, 26.7.1946, NBO, 348

[31] Manus i NBO, MS. fol. 4235

[32] Brev til Saga Hemmer, 26.10.1946, Åbo Akademis bibliotek

[33] Verdens Gang, 23.11.1946

[34] Поллианна — героиня одноименного романа Элинор Портер, девочка, изменяющая мир и людей вокруг себя любовью и добротой.

[35] Dagbladet, 27.11.1946

[36] Dagbladet, 3.12.1946

[37] NBO, MS. fol. 4235

[38] Brev til Moe, udatert, boks 41 Opplandsarkivet

[39] Sigrid Braatøy

[40] «Amerikansk valfart», Kimer I Klokker 1946, Winsnes 1952, s. 214

[41] Til Rawlings, 16.2.1947, NBO, 348

[42] Brev til Ragnhild, 11.7.1947, NBO, 742

[43] Brev til Ragnhild, 11.7.1947, NBO, 742

[44] Til Magny Landstad Jensen 23.3.1947, NBO, MS. fol. 4235

[45] Sigrid Braatøy

[46] Kringkastet fra Hamar langfredag 1947, gjengitt i Krane 1970, s. 272

[47] Anne Marie Weidemann

[48] Gjengitt i Berlingske Tidende, trolig 9.7.1947

[49] «Матери говорят с миром» — нем.

[50] Brev til Barbara Nordhaus-Lüdecke, 4.2.1948, NBO, MS. fol. 4235

[51] Brev til Hjørdis Schøien, 6.11.1947, Katarinahjemmets arkiv

[52] Brev til Hjørdis Schøien, 6.11.1947, Katarinahjemmets arkiv

[53] Brev til Hjørdis Schøien, 27.11.1947, Katarinahjemmets arkiv

[54] Til Rawlings, 21.1.1947, NBO, 348

[55] «Черный Пер» — карточная игра наподобие «Пьяницы»; «Голодный Лис» — карточная игра наподобие «Фофана».

[56] Brev til Ragnhild, nyttårsdag 1948, NBO 742

[57] Til Knopf, 28.4.1948, Harry Ransom Center

[58] Charlotte Blindheim

[59] Moe til Knopf, 23.8.1948, Harry Ransom Center

[60] Brev til Hjørdis Schøien, 14.1.1948. Katarinahjemmet

[61] Brev til Saga Hemmer, 15.3.1947, Åbo Akademis bibliotek

[62] Brev til Hjørdis Schøien, 29.10.1948, Katarinahjemmet

[63] «Аудюбон» (Audubon) — американское общество охраны и восстановления природных экосистем, в особенности птичьего поголовья и естественной среды обитания птиц.

[64] Brev til Saga Hemmer, 15.3.1947, Åbo Akademis bibliotek

[65] 4.12.1948, Åbo Akademis bibliotek

[66] Bliksrud 1982, s. 56

[67] Undset 2007: Essays og artikler, s. 297

[68] Til Borghild Krane, 3.12.1948, gjengitt i Krane 1970

[69] Brev til Allen, 5.12.1948, NBO, 348

[70] Intervju med Charlotte Blindheim

[71] Undset 2007: Essays og artikler, bind 4, s. 297

[72] Brev til Solberg, 23.5.1949, NBO, Håndskriftsamlingen

[73] Brev til Saga Hemmer, 4.12.1948, Åbos Akademis bibliotek

[74] Skrevet av forskeren René Fülöp-Miller, jf. Åslund 2007: Liv Bliksrud: «Sigrid ndset — bøker og lesning»

[75] Egge 1952, bind 3, 171

[76] Egge 1952, bind 3, 170

[77] Krane 1970, s. 295

[78] Egge 1952, bind 3, 171

[79] Egge 1952, bind 3, 175

[80] Ørjasæter 1993, s. 349

Обсудите в соцсетях

Система Orphus

Главные новости

09:24 Источник рассказал о переносе с Байконура пилотируемых пусков
09:12 В Дагестане силовики вступили в бой с боевиками
16.12 22:07 Курс биткоина превысил 19 тысяч долларов и вернулся обратно
16.12 21:03 СМИ узнали о «мирном» письме Саакашвили к Порошенко
16.12 19:56 Собчак заявила о готовности не участвовать в выборах
16.12 19:45 ПАРНАС отказался от выдвижения своего кандидата в президенты
16.12 19:28 Галерея-банкрот потребовала 27 млн рублей из Фонда храма Христа Спасителя
16.12 19:14 Российский биатлонист принес сборной первую медаль Кубка мира
16.12 17:07 Володин призвал власти РФ и Белоруссии уравнять граждан в правах
16.12 16:18 Фигуранта дела о контрабанде алкоголя нашли убитым в Ленобласти
16.12 15:13 Экс-сотрудник ФСБ отверг обвинения в хакерских атаках против США
16.12 15:11 Украина составила план покорения Крыма телевидением
16.12 14:07 Ученые из США выложили в сеть видео с ядерным испытанием
16.12 13:55 Овечкина признали одним из величайших игроков в истории НХЛ
16.12 13:12 Борис Джонсон снялся в «рекламе» сока с Фукусимы
16.12 12:53 Глава Минтруда анонсировал выделение 49 млрд рублей на ясли
16.12 11:40 В Москве мошенники забрали 20 млн рублей у покупателя биткоинов
16.12 11:29 Норвегия первой в мире «похоронила» FM-радио
16.12 10:51 Российские военные обвинили США в подготовке «Новой сирийской армии» боевиков
16.12 10:00 Россия вложила в госдолг США 1,1 млрд долларов за месяц
16.12 09:51 Собянин позвал москвичей оценить новогоднюю подсветку
16.12 09:21 Трамп включит «агрессию» КНР в стратегию нацбезопасности
15.12 21:08 Отца предполагаемых организаторов теракта в метро Петербурга выслали в Киргизию
15.12 20:57 Майкл Джордан назван самым высокооплачиваемым спортсменом всех времен
15.12 20:36 Вероника Скворцова обсудила с Элтоном Джоном борьбу с ВИЧ
15.12 20:23 Полиция открыла огонь по мужчине с ножом в аэропорту Амстердама
15.12 20:07 Falcon 9 отправила груз на МКС и вернулась на космодром в США
15.12 19:47 В Пентагоне рассказали о новом сближении с российской авиацией в Сирии
15.12 19:44 ЦБ оценил объем докапитализации Промсвязьбанка в 100-200 млрд рублей
15.12 19:27 Пожизненно отстраненная от Игр скелетонистка Елена Никитина выиграла ЧЕ
15.12 19:18 Косово объявило о создании собственной армии к марту 2018 года
15.12 19:03 В Назарете отменили Рождество
15.12 18:51 В Испании не поверили в угрозу отстранения от ЧМ-2018
15.12 18:35 Программу безопасности на дорогах увеличили на 2 млрд рублей
15.12 18:25 ФАС проверит частичную отмену роуминга сотовыми операторами
15.12 18:25 РФ и Египет подписали соглашение о возобновлении авиасообщения
15.12 18:19 Трамп попросил у России помощи с КНДР
15.12 18:03 Курс биткоина приблизился к 18 тысячам долларов
15.12 17:54 Промсвязьбанк сообщил о проблемах в работе интернет-банка
15.12 17:48 ФИФА пригрозила отстранить сборную Испании от ЧМ-2018 из-за действий властей
15.12 17:28 Задержанный в Петербурге планировал взорвать Казанский собор
15.12 17:25 Промпроизводство в РФ в ноябре упало максимальными темпами за 8 лет
15.12 17:01 Турция потребует в ООН отменить решение США по Иерусалиму
15.12 16:43 В посольстве США назвали ложью обвинение во вмешательстве в российскую политику
15.12 16:33 Букингемский дворец назвал дату свадьбы принца Гарри
15.12 16:29 Журналист сообщил о готовности Захарченко внедрить на Украину 3 тысячи партизан
15.12 16:14 МИД Украины опроверг ведение переговоров об экстрадиции Саакашвили
15.12 16:08 Страны ЕС согласились начать вторую фазу переговоров по выходу Великобритании
15.12 15:49 Дипломатов из США не пустят наблюдать за российскими выборами
15.12 15:47 Глава ЦИК назвала стоимость информирования избирателей о выборах
Apple Boeing Facebook Google iPhone IT NATO PRO SCIENCE видео ProScience Театр Pussy Riot Twitter Абхазия аварии на железной дороге авиакатастрофа Австралия Австрия автопром администрация президента Азербайджан акции протеста Александр Лукашенко Алексей Кудрин Алексей Навальный Алексей Улюкаев алкоголь амнистия Анатолий Сердюков Ангела Меркель Антимайдан Аргентина Аркадий Дворкович Арктика Армения армия Арсений Яценюк археология астрономия атомная энергия аукционы Афганистан Аэрофлот баллистические ракеты банковский сектор банкротство Барак Обама Башар Асад Башкирия беженцы Белоруссия Белый дом Бельгия беспорядки биатлон бизнес биология ближневосточный конфликт бокс болельщики «болотное дело» большой теннис Борис Немцов борьба с курением Бразилия Валентина Матвиенко вандализм Ватикан ВВП Великая Отечественная война Великобритания Венесуэла Верховная Рада Верховный суд взрыв взятка видеозаписи публичных лекций «Полит.ру» видео «Полит.ру» визовый режим Виктор Янукович вирусы Виталий Мутко «ВКонтакте» ВКС Владивосток Владимир Жириновский Владимир Маркин Владимир Мединский Владимир Путин ВМФ военная авиация Волгоград ВТБ Вторая мировая война вузы ВЦИОМ выборы выборы губернаторов выборы мэра Москвы Вячеслав Володин гаджеты газовая промышленность «Газпром» генетика Генпрокуратура Германия ГИБДД ГЛОНАСС Голливуд гомосексуализм госбюджет Госдеп Госдума госзакупки гражданская авиация Греция Гринпис Грузия гуманитарная помощь гуманитарные и социальные науки Дагестан Дальний Восток декларации чиновников деньги День Победы дети Дмитрий Медведев Дмитрий Песков Дмитрий Рогозин доллар Домодедово Дональд Трамп Донецк допинг дороги России драка ДТП Евгения Васильева евро Евровидение Еврокомиссия Евромайдан Евросоюз Египет ЕГЭ «Единая Россия» Екатеринбург ЕСПЧ естественные и точные науки ЖКХ журналисты Забайкальский край закон об «иностранных агентах» законотворчество здравоохранение в России землетрясение «Зенит» Израиль Ингушетия Индия Индонезия инновации Интервью ученых интернет инфляция Ирак Ирак после войны Иран Иркутская область искусство ислам «Исламское государство» Испания история История человечества Италия Йемен Казань Казахстан казнь Калининград Камчатка Канада Киев кино Киргизия Китай климат Земли КНДР Книга. Знание Компьютеры, программное обеспечение Конституционный суд Конституция кораблекрушение коррупция космодром Восточный космос КПРФ кража Краснодарский край Красноярский край кредиты Кремль крушение вертолета Крым крымский кризис Куба культура Латвия ЛГБТ ЛДПР Левада-Центр легкая атлетика Ленинградская область лесные пожары Ливия лингвистика Литва литература Лондон Луганск Малайзия Мария Захарова МВД МВФ медиа медицина междисциплинарные исследования Мексика Мемория метро мигранты МИД России Минздрав Минкомсвязи Минкульт Минобороны Минобрнауки Минсельхоз Минтранспорта Минтруд Минфин Минэкономразвития Минэнерго Минюст «Мистраль» Михаил Саакашвили Михаил Ходорковский МКС мобильные приложения МОК Молдавия Мосгорсуд Москва Московская область мошенничество музыка Мурманская область МЧС наводнение Надежда Савченко налоги нанотехнологии наркотики НАСА наука Наука в современной России «Нафтогаз Украины» недвижимость некоммерческие организации некролог Нерусский бунт нефть Нигерия Нидерланды Нобелевская премия Новосибирск Новые технологии, инновации Новый год Норвегия Нью-Йорк «Оборонсервис» образование обрушение ОБСЕ общественный транспорт общество ограбление Одесса Олимпийские игры ООН ОПЕК оппозиция опросы оружие отставки-назначения офшор Пакистан палеонтология Палестинская автономия Папа Римский Париж ПДД педофилия пенсионная реформа Пентагон Петр Порошенко пищевая промышленность погранвойска пожар полиция Польша похищение Почта России права человека правительство Право правозащитное движение православие «Правый сектор» преступления полицейских преступность Приморский край Продовольствие происшествия публичные лекции Рамзан Кадыров РАН Революция в Киргизии Реджеп Эрдоган рейтинги религия Республика Карелия Реформа армии РЖД ритейл Роскомнадзор Роскосмос «Роснефть» Роспотребнадзор Россельхознадзор Российская академия наук Россия Ростов-на-Дону Ростовская область РПЦ рубль русские националисты РФС Санкт-Петербург санкции Саудовская Аравия Сахалин Сбербанк Свердловская область связь связь и телекоммуникации Севастополь сельское хозяйство сепаратизм Сербия Сергей Лавров Сергей Полонский Сергей Собянин Сергей Шойгу Сирия Сколково Славянск Следственный комитет следствие смартфоны СМИ Совбез ООН Совет по правам человека Совет Федерации сотовая связь социальные сети социология Социология в России Сочи Сочи 2014 «Спартак» спецслужбы «Справедливая Россия» спутники СССР Ставропольский край стихийные бедствия Стихотворения на случай страхование стрельба строительство суды суицид Счетная палата США Таджикистан Таиланд Татарстан театр телевидение телефонный терроризм теракт терроризм технологии Трансаэро транспорт туризм Турция тюрьмы и колонии убийство уголовный кодекс УЕФА Узбекистан Украина Условия труда фармакология ФАС ФБР Федеральная миграционная служба физика Филиппины Финляндия ФИФА фондовая биржа фоторепортаж Франсуа Олланд Франция ФСБ ФСИН ФСКН футбол Хабаровский край хакеры Харьков Хиллари Клинтон химическое оружие химия хоккей хулиганство цензура Центробанк ЦИК Цикл бесед "Взрослые люди" ЦРУ ЦСКА Челябинская область Чехия Чечня ЧМ-2018 шахты Швейцария Швеция школа шоу-бизнес шпионаж Эбола эволюция Эдвард Сноуден экология экономика экономический кризис экстремизм Эстония Южная Корея ЮКОС Юлия Тимошенко ядерное оружие Якутия Яндекс Япония

Редакция

Электронная почта: politru.edit1@gmail.com
Адрес: 129090, г. Москва, Проспект Мира, дом 19, стр.1, пом.1, ком.5
Телефон: +7 495 980 1894.
Яндекс.Метрика
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003г. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2014.