Полiт.ua Государственная сеть Государственные люди Войти
15 декабря 2017, пятница, 02:02
Facebook Twitter LiveJournal VK.com RSS

НОВОСТИ

СТАТЬИ

АВТОРЫ

ЛЕКЦИИ

PRO SCIENCE

СКОЛКОВО

РЕГИОНЫ

Между наукой и поэзией. Беседа с Ольгой Седаковой. Часть 1

Продолжая цикл видеобесед «Взрослые люди» с классиками – учеными, деятелями культуры, общественными деятелями, ставшими национальным достоянием, – мы поговорили с поэтом, филологом, культурологом Ольгой Седаковой. Беседовала Любовь Борусяк.

Л.Б.: Сегодня мы в гостях у Ольги Александровны Седаковой – поэта, философа, культуролога, филолога. Недавно Ольга Александровна отметила свой юбилей, с чем я насколько запоздало хочу ее сердечно поздравить от себя и нашего издания. Ольга Александровна – человек очень известный, по крайней мере, в последние двадцать лет ее имя на слуху, ее приглашают выступать в разные города и страны, читать лекции, стихи, и это становится культурным событием. Еще нужно сказать, что Ольга Александровна много лет работает в МГУ, лауреат огромного количества премий. Первой была премия имени Андрея Белого – это, по-моему, был 1983 год. Потом была премия в Париже – «Русскому поэту», Европейская премия в Риме, и премия в Ватикане имени Владимира Соловьева.

О.С.: И еще премия Александра Солженицына.

Л.Б.: Да, еще была премия Александра Солженицына, еще звание Женщина года. Перечислять можно очень долго. Ничего существенного я не упустила?

О.С.: Я очень люблю французскую награду: я – кавалер Ордена искусств Французской республики.

Л.Б.: Признание, блистательные награды, но давайте вернемся к началу. Начиналось все не так блистательно, если говорить о внешних обстоятельствах. А началось, наверное, с университета, с выбора филологического факультета. Что было сначала: поэзия или интерес к филологии? Насколько я знаю, писать стихи и публиковаться вы начали в раннем детстве, кажется, в «Пионерской правде». Вы были таким поэтом-вундеркиндом.

О.С.: К тому времени, когда люди поступают в университет, я уже для себя решила, что буду поэтом. А почему я выбрала не Литературный институт, а университет? Потому что мне хотелось получить хорошее образование, и я думала, что в университете это получится лучше. Ну, и меня привлекал язык: хотелось изучить язык по-настоящему. Причем, больше всего хотелось изучить именно русский язык, поэтому я поступила на русское отделение. Я занималась историей русского языка, церковнославянским, диалектами – так что, это моя профессия. Среди всего, что я знаю и чем мне приходилось заниматься, история русского языка, – это то, в чем я наиболее профессиональна.

Л.Б.: Вы, в отличие от Нины Владимировны Брагинской, выбрали русское отделение, а она хотела заниматься классикой, античностью. Ваш выбор был связан с тем, что уже тогда вы были девушкой религиозной, с интересом к текстам священным, к православию?

О.С.: Исходя из этого, можно было бы поступить на классическое отделение, потому что для этого надо хорошо знать греческий язык, а я его учила уже значительно позже. Нет, я выбирала, исходя из того, что мне хотелось очень хорошо знать свой язык. Я думала, что буду переводить.

Л.Б.: Но вы потом и стали переводить.

О.С.: Да, потом я стала переводить. Но я советовалась тогда с одной преподавательницей с романо-германского отделения, моей родственницей Софьей Андреевной Григорьевой: куда бы мне пойти, чтобы переводить? Тогда было так принято, что поэты живут переводами.

Л.Б.: Насколько я знаю, переводами мало кто мог прожить.

О.С.: Мне и не пришлось жить переводами. Во всяком случае, я думала, что писать я буду, а вот постоянным занятием могли бы стать переводы. Я еще не думала, что буду заниматься наукой.

Л.Б.: А иностранные языки уже были у вас какие-то?

О.С.: Я учила английский с детства, но так, как учили его тогда, то есть за железным занавесом. И когда потом я приехала в Англию как гостящий поэт, то я поняла: несмотря на то, что я со школьных лет читаю по-английски, я ничего не понимаю из того, что говорится. Это было драматическое переживание.

Софья Андреевна мне сказала, что переводчику лучше всего нужно знать собственный язык, какие-то другие языки не так важны. И я ей поверила. Думаю, что это на самом деле так, потому что от переводчика зависит, какой получится эта вещь на его родном языке. Знание оригинала, конечно, важно, но еще важнее знать свой язык и владеть им.

Л.Б.: В университете все складывалось так, как вы и хотели? Вас устраивало то, что вы там получали? Вы не пожалели, что выбрали именно это отделение?

О.С.: Нет, я никогда об этом не жалела. У меня очень счастливо сложились обстоятельства – в университете были прекрасные учителя. В это время там было, у кого учиться. Русской фонетике я начала учиться у гениального фонетиста Михаила Викторовича Панова, который к тому же вел у нас и семинар по поэтике. Славянским древностям я училась у Никиты Ильича Толстого, который оставался моим руководителем. Я у него и диплом защищала по славянским древностям. В это же время в университете можно было послушать многих наших великих гуманитариев. Читал лекции Сергей Сергеевич Аверинцев: они не были в программе, он факультативно читал курс по византийской эстетике.

Л.Б.: У меня подруги в это время на историческом факультете учились, и они бегали слушать эти лекции.

О.С.: Да, вся Москва бегала. Мамардашвили там читал свои философские курсы, читал Пятигорский историю индийской мысли, то есть – весь цвет. Это было недолгое время совсем, еще два года – и все это рассыпалось, все куда-то исчезли, уехали. Лекции Аверинцева вскоре были просто прекращены, ему сказали, что достаточно. Но когда я в университете училась, был такой период, когда все это можно было видеть и слушать. А потом, уже на старших курсах, я познакомилась с тартуской школой.

Л.Б.: Как это получилось?

О.С.: Впервые я поехала в Тарту на студенческую конференцию. Там был сам Юрий Михайлович Лотман, который очень живо всегда в этих студенческих конференциях участвовал. А дальше я познакомилась с кругом этой тартуской школы, с московским структурным ее отделением или, можно сказать, с другим направлением структурализма – с Вячеславом Всеволодовичем Ивановым и с Владимиром Николаевичем Топоровым. В общем, моя юность прошла в этом кругу, и я думаю, что это просто чудо – найти такое хорошее общество в той темной, косноязычной советской жизни.

Л.Б.: Действительно поразительно, что у вас был шанс воспользоваться такой счастливой возможностью. Но раз уж вы заговорили об этом, расскажите про этот круг, про Лотмана, что там происходило?

О.С.: По-настоящему я познакомилась с ним, когда уже закончила университет. Точнее, в первый год после университета, когда я впервые участвовала в их конференциях и встречах как взрослый человек. Мы с Ниной Владимировной Брагинской как раз были младшие, остальные там были отцы-основатели структурализма.

Как это проходило в Тарту? Все жили вместе, и несколько дней продолжались все эти бдения, доклады и обсуждения. Это был, конечно, пир ума. С тех пор я ничего подобного не видела. Мне пришлось много повидать интересного и в Москве, и по всему миру, но вот то, что было тогда в Тарту, этого больше я не встречала. Это действительно был праздник. Во-первых, потому что все это было полузапрещенным. Обычно накануне конференции вызывали Лотмана, и он получал известие о том, что конференция закрывается. А к этому времени уже все были приглашены, все купили билеты. В общем-то, за это он поплатился: кажется, один раз у него именно из-за этого был инфаркт. Получив такое известие, он мчался куда-то в Таллин, в правительство, добиваться того, чтобы все-таки конференцию разрешили.

То, что было возможно в Тарту, было совершенно невозможно в Москве или в Петербурге. Говорили, что у Лотмана, как у Герцена, территория свободной русской мысли. Естественно, это не были политические обсуждения, но само собой разумелось, что участники в этом смысле были вполне единодушны. Никому из нас это идеологическое государство, ну, никак не нравилось.

Л.Б.: А вы о чем рассказывали в Тарту, о теме своей будущей диссертации?

О.С.: Да. Тема моего диплома называлась каким-то потайным именем, потому что моя работа была посвящена погребальному обряду, поверьям о мертвых, о загробном мире и так далее. Все это считалось абсолютно немыслимой темой.

Л.Б.: Сейчас много издается литературы такого рода.

О.С.: Ну, разве можно сравнивать?! А тогда это надо было как-то назвать, и вот Никита Ильич как-то придумал камуфлирующее название типа «К реконструкции одного архаического обряда». Так что слова «похороны» не было в названии. И когда меня кто-то из начальства – кажется, заведующий кафедрой – спросил, почему я, молодой человек, занимаюсь такой печальной темой, я сказала: «Вы знаете, она совсем не печальная. Ведь люди не умирают, они воскресают».

Л.Б.: И это было еще лучше.

О.С.: Да, это было еще лучше. Я делала доклад по теме: «Погребальная обрядность и поверья, с этим связанные». Тогда же я познакомилась с людьми из этого круга, и они стали моими читателями.

Л.Б.: Вы им новые стихи читали и, наверное, не только там?

О.С.: Да. Но к этому времени еще ничего не печаталось и еще долго не могло печататься. Да мне, собственно, и не очень-то хотелось.

Л.Б.: Не очень хотелось?

О.С.: Я не могу сказать, что умирала с горя. Конечно, вроде как естественно, чтобы стихи печатались, но когда я глядела на печатные листы и видела, что там нет Мандельштама... Писать дипломы о Мандельштаме тогда было нельзя, потому что он не был издан, Ахматова издавалась очень избранно, Бродского уже выгнали. В общем, надо было выбрать, с кем ты: с теми, кого печатают, или с теми, кого не печатают. Я не могу сказать, что это совсем легко, но, тем не менее, как бы естественно.

Л.Б.: Ну, а потом была возможность читать стихи своим, то есть их можно было предъявить понимающему читателю.

О.С.: Да, но это было совершенно вопреки официальной жизни. Тогда были тайные чтения, потому что ни в каком помещении, кроме частного, читать нельзя было. Никакой институт не предоставил бы своих помещений таким поэтам, как я. Все было в мастерских знакомых художников или у людей, у которых случайно была большая квартира на чердаке. Так что это странноватый способ распространения стихов.

Л.Б.: Для того времени почти нормальный способ.

О.С.: Да. У меня никогда не было чувства, что у меня нет читателя. Кроме того, читатели мои были уж очень хороши – прежде всего, это был тартуский круг. Первое мое публичное выступление было именно там. В среде Тартуской школы справляли день рождения Пушкина и день рождения Пастернака. Устроили такой общий вечер, и тут Никита Ильич Лотману, который еще не знал ничего, подсказал: «А вы попросите Олю что-нибудь почитать, у нее очень хорошие стихи». Он-то знал, что я пишу. И вот впервые перед такой публикой, которую я почитала необычайно – они были для меня небожителями, – я должна была читать. Такая была у меня премьера. Эта связь потом поддерживалась, что, конечно, тоже помогало мне пережить эти годы непубликации и замалчивания.

Л.Б.: Ольга Александровна, а вас оставили в аспирантуре после университета? У вас не было таких проблем, как у той же Нины Владимировны Брагинской или Бориса Владимировича Дубина?

О.С.: Конечно, меня не оставили.

Л.Б.: Но вы же потом защитились, где?

О.С.: Это было через много лет и уже в другом месте – в Институте славяноведения и балканистики, у Вячеслава Всеволодовича Иванова. У него там был сектор структурных исследований.

Л.Б.: А сразу после университета куда вы пошли?

О.С.: После университета поработала пару месяцев по распределению. Недолго думая, я подписала распределение в Ленинскую библиотеку и оказалась в Отделе редкой книги. Это была такая пытка, такая каторга, я только и мечтала, как бы оттуда поскорее уйти, но это было невозможно, если ты подписал распределение на три года. Пришлось взять справку у врача, что мне такая работа по здоровью не подходит. Ну, и, соответственно, никакие другие работы мне тоже уже по здоровью не подходили. Об этом в Ленинке меня честно предупреждали: если вы приносите такую справку от психиатра, то вас больше уже никуда не возьмут.

Дальше я уже искала возможность жить, не участвуя в такой режимной жизни. В основном я работала референтом по зарубежной филологии в ИНИОНе. Там же и Дубин работал, Аверинцев – да и все там работали. В это время там выходили сборники – обзоры по зарубежным гуманитарным исследованиям.

Л.Б.: Они были очень хорошими.

О.С.: Да, они были хорошими. Правда, многие из них были закрытыми, некоторые полузакрытыми.

Л.Б.: И тиражи там крошечные были.

О.С.: Тиражи были – как это называется? – для служебного пользования. Но благодаря этому я могла перечитать то, что иначе ко мне в руки никогда бы не попало. Именно из-за этого многие там и работали. Заработки были совершенно грошовые, но зато ты мог знакомиться с состоянием современной мысли. К этому времени я уже знала основные языки, поэтому могла читать книги на разных языках и их реферировать. Вот так я в основном и жила, потому что не печатали не только мои стихи, но и мои переводы, и мои исследования.

Л.Б.: А переводы уже появились?

О.С.: Да.

Л.Б.: А когда вы начали переводить и что?

О.С.: Понимаете, уже в университете я поняла, что профессиональный перевод – это не для меня.

Л.Б.: Но вы же много переводили.

О.С.: Я переводила только то, что мне хотелось, то, что меня привлекало. Обычно переводчик участвует во всех проектах – вот взялись переводить Малларме, и будет он Малларме переводить. А я переводила только, если чувствовала, что мне самой это нужно. И, как правило, выбирала таких авторов, которых печатать было нельзя. То есть это потом я обнаружила, что их тоже нельзя печатать по разным причинам: Рильке – мистик, Клодель, Элиот – религиозные поэты, ну, и так далее. Так что переводы у меня тоже ходили в самиздате.

Л.Б.: Но что-то из переводов все-таки издавалось?

О.С.: Практически ничего. Первый раз вышли несколько стишков в «Алисе». После смерти Орловской, которая перевела основной корпус стихов из «Алисы», осталось несколько непереведенных текстов. И Нина Михайловна Тимурова меня пригласила – нужно было их перевести. Вот это и была моя первая публикация как переводчика. Надо сказать, что «Алиса» меня не покидает. В двух издательствах опять решили переиздавать «Алису», и вот только что, несколько дней назад, опять приходили ко мне подписывать договор на какие-то там тридцать строчек.

Л.Б.: Ну, это издается непрерывно; невозможно даже представить, какое количество переизданий за эти годы было.

О.С.: Каждый год, и часто не одно.

Л.Б.: «Алиса» относится к списку обязательного детского чтения. Дети, слава Богу, иногда появляются, а значит, каждого надо обеспечить экземпляром.

Ольга Александровна, а как вы попали в СМОГ?

О.С.: Я в него не попала, я просто знала людей, которые там были, но сама я не была участником СМОГа. У нас были собрания «юных гениев» – в то время, лет в пятнадцать, было принято так себя объявлять. Я была помладше этих юных гениев класса на два, на три, а в школьном возрасте это очень много значит. Если они, допустим, учатся в одиннадцатом классе, а я – в восьмом, то я для них еще ребенок. Поэтому всерьез я в этом не участвовала, но с основными смогистами знакома была. Все собрания тоже проходили на квартирах. Потом всех смогистов как-нибудь да наказали: кого в психушку, кого выслали… Но я была еще мала для того чтобы в этом участвовать.

Л.Б.: То есть вы скорее были в кругу?

О.С.: Да.

Л.Б.: Но вы там читали свои стихи? Как поэта вас признавали?

О.С.: Да, но им-то уже было по восемнадцать, а это уже другое дело.

Л.Б.: То есть вы туда немножко опоздали?

О.С.: И слава Богу. Я очень довольна тем, что опоздала, потому что я видела потом их судьбу. Это было такое богемное направление, которое не обещает человеку развития настоящего, не обещает работы. Я поняла, что меня нисколько не тянет быть в богеме; скорее, я буду заниматься славянской палеографией, чем участвовать в этих ежедневных и еженедельных пьянках.

Л.Б.: Но, тем не менее, вы попали потом еще и в круг Венедикта Ерофеева. Человек он, несомненно, необычный, а «Москва-Петушки» – произведение, несомненно, замечательное. Как это было? Вы можете рассказать об этом?

О.С.: С ним я познакомилась очень рано и потому, что один из моих однокурсников из Владимира был его другом. Это было на втором курсе, мне не было еще двадцати лет, и он все время мне рассказывал про некоего Веничку…

Л.Б.: …который тогда еще не был автором бессмертного произведения.

О.С.: Да, но он что-то уже написал, что в своем кругу уже было известно. И вообще, он был окружен таким мифом, что Веничка – это нечто. Еще не видя его, я только слышала разные о нем легенды. Он в это время был бездомный – скитался, работал на кабельных работах, как и написано об этом в «Петушках». В Москве он обычно у друзей останавливался. И вот этот мой однокурсник, Борис Сорокин, который потом стал дьяконом, меня привел на Веничкино тридцатилетие. Тогда я с ним в первый раз и увиделась. К этому времени уже были написаны первые главы «Петушков» – они лежали в тетрадке, на столе.

Л.Б.: То есть роман на ваших глазах возникал.

О.С.: Да. Там есть описание тридцатилетия, и как раз я там действую.

Л.Б.: То есть это правда, что вы отчасти героиня поэмы, поэтесса, которая там упоминается?

О.С.: Как героиня, наверное, нет. Но там была фраза: «Потом пришел Боря С. с какой-то полоумной поэтессой». Через много лет я его спросила: почему ты меня назвал «полоумной»? – а он сказал: «Я ошибся наполовину».

Л.Б.: То есть, только увидев, он сразу включил вас в главу «Петушков»?

О.С.: Да, он тогда все это писал.

Л.Б.: И читал это вам в процессе сочинения?

О.С.: Нет, после этого он закончил очень быстро, уже к концу года, а день рождения у него в октябре. Я думаю, что к концу того года у нас уже была эта тетрадка, которую в курилке университета мы зачитывали. Этот единственный экземпляр, который приносили его друзья – он был всегда окружен их компанией, – мы зачитывали вслух в курилке. Все это началось с одного экземпляра, написанного от руки в общей тетради в 48 листов.

Л.Б.: И какое это произвело впечатление на первый круг читателей?

О.С.: Потрясающее. Просто потрясающее. Все стали сразу читать, списывать; мы с Ниной Брагинской, наверное, два раза делали копии на машинке. Хотелось не только читать, хотелось другим раздавать, хотелось всем этим делиться. Это был шаг свободы немыслимой – между тем настроением, в котором было общество, и совершенно свободной позицией повествователя в «Петушках». Кроме того, это было блестяще написано, с тем блеском, который к тому времени был забыт в русской литературе. Но я сначала подумала, что это – дневник, я не совсем поняла, что это литературное произведение. Это потому, что Веничка таким был и в жизни. Он же там говорил, что обожает афористические высказывания.

Л.Б.: А кто-нибудь тогда записывал за ним?

О.С.: Да нет. Кто же тогда записывал? Все были бедные, магнитофонов ни у кого не было, фотоаппаратов не было. Вот сейчас, когда ту эпоху хотят вспоминать, оказывается, что ничего нет: нет свидетельств, нет никаких документов. Вдова поэта Александра Величанского говорит, что невозможно найти ни фотографий, ни записей чтения – почти ничего. Потому что это был круг совсем не оснащенный технически, бедный.

Л.Б.: Как же это жалко!

О.С.: Да. Есть совсем пропавшие вещи.

Л.Б.: Когда умер Леонид Губанов, были изданы воспоминания. Пусть нет документов, но, слава Богу, люди-то еще живы, и есть воспоминания. Мне кажется, чем больше их будет записано, тем лучше.

О.С.: Да, конечно. Но просто того, что сейчас в избытке-преизбытке, все сейчас зафиксировано в виде фотографий, видеосъемки, тогда этого совсем не было.

Л.Б.: Безумно жалко, ведь это – часть истории.

О.С.: Те, которые жили на официальной поверхности жизни, они даже представить себе не могли, что это была другая культура, другой мир. Теперь это называют андеграундом, но мы этого слова не использовали – оно не совсем подходило к тому, что происходило в гуманитарной культуре.

Л.Б.: Ольга Александровна, а как вы, люди, принадлежавшие к этой второй, параллельной официальной культуре, себя ощущали? Вы чувствовали себя людьми избранными или социальными изгоями?

О.С.: Я думаю, что изгоями, конечно. И эта черта проходила по очень многому, иной раз рассекая семьи. Мои родители были люди советских убеждений – отец был полковником и военным конструктором.

Л.Б.: То есть ученым?

О.С.: Он был военный инженер, настроенный как положено. Он был очень хороший человек, я его очень любила, но в доме началась гражданская война с тех пор, как я подросла, потому что убеждения наши не сходились.

Л.Б.: А ваши стихи, которые вы в детстве писали, они наверняка в семье за дочку чувство гордости вызывали?

О.С.: Да, пока я писала общепринятые стихи, которые можно было печатать в «Пионерской правде». А потом, уже в старших классах, стало понятно, что мои стихи печатать не будут. Родители моими читателями никогда не были – они говорили, что не понимают моих заумных стихов.

Л.Б.: И такие разрывы в поколениях у многих были?

О.С.: У многих. У Лени Губанова был страшный разрыв: у него мать работала в КГБ, она была там начальником отдела кадров.

Л.Б.: Какой позор для матери – такой сын.

О.С.: Мы не часто с ним виделись. Я скорее избегала этих встреч, потому что когда он пил, было совершенно непредсказуемо, как он будет себя вести. Однажды он ко мне зашел и очень сильно напился. Я позвонила его маме и спросила, если я возьму машину, то, куда его везти? И она мне сказала: «Вы его лучше выгоните на лестницу. Пусть он хоть на улице спит – только не домой. Я не хочу, чтобы он такой появлялся перед соседями». Вот такие там были взаимоотношения.

Л.Б.: Это очень серьезные вещи. А были люди, у которых родители как-то принимали, признавали их выбор? Или всегда была линия, которая разделяла этих людей очень жестко?

О.С.: Из тех, кто был в этой «другой культуре» или – как это назвать? – в эстетическом сопротивлении, все были детьми благополучных советских людей.

Л.Б.: Прямо как в Париже 1968-го года.

О.С.: И это легко объяснить. Так всегда бывает, потому что мы – дети, выросшие в относительном благополучии, не думающие о том, что надо как-то пробиваться, делать карьеру, – конечно, были свободнее. Те, кто приезжали из провинции, больше были заняты тем, как чего-то достичь в обществе. А нам ничего этого как раз и не нужно было, поскольку наше относительно безоблачное детство дало нам больше свободы. Я думаю, что подавляющее большинство – кого ни вспомнишь, – это люди благополучных, иногда даже довольно высокопоставленных родителей. В основном это были дети «нижней номенклатуры», если так можно сказать.

Л.Б.: А люди из этой культуры андеграунда, те, кто потом смог выжить, и у кого появились дети, наверное, с ними они уже по-другому выстраивали отношения?

О.С.: Этого я не могу сказать, потому что среди людей, которые были главными героями подполья, никаких семей настоящих и не было.

Л.Б.: СМОГ существовал совсем недолго. А после него вы куда попали? Были какие-то поэтические сообщества, к которым бы вы могли и хотели присоединиться?

О.С.: Потом был ленинградский круг. Это была такая устойчивая общность, в большей степени, чем в Москве, объединенная старой культурой. В Москве было много центров и групп с разными наклонностями.

В Питере я впервые оказалась еще на старших курсах университета. Там я познакомилась с кругом Виктора Кривулина. Виктор был тогда такой новый Вячеслав Иванов, а вот эта его комната в коммуналке, где все собирались, была нашей «Башней». И там была Елена Шварц, которую я бы назвала великим поэтом, и много очень талантливых людей. Они мне были ближе, чем московские. Это были люди, которые тоже учились в университете. Лена оканчивала театральный институт, но начинала учиться в университете. Там был просто другой уровень культуры, и вкусы, и интересы у нас были какие-то общие. Но это тоже продолжалось не очень долго. Я не хроникер этого времени, не могу точно сказать про даты, но потом, к концу застоя, уже явно стали преобладать иронисты и концептуалисты.

Я помню, один раз мы устраивали какой-то вечер в начале 1980-х, кажется, в ЦДРИ. Там мы выступали вместе с Приговым и Рубинштейном – и это было событием.

Л.Б.: Народ, наверное, ломился в двери.

О.С.: Народ ломился, потому что это событие было единственным в своем роде. Ничего подобного раньше не было, ни в какие официальные здания входа тогда не было. Это стало возможным исключительно с перестройкой.

Л.Б.: Но до этого были квартирники, были выступления если не перед очень широкой, то перед интеллектуальной аудиторией. Интерес к их творчеству был огромный.

О.С.: Да. Это происходило, когда началась реабилитация старой культуры, если можно так сказать. Когда стало возможным появляться в общих изданиях, познакомились, прежде всего, с этим направлением концептуалистов, а вот наша метафизическая линия, конечно, не заняла тех площадок. Она и не могла их занять, это совсем другое было дело.

Л.Б.: Как ваши стихи попали на Запад? Ведь ваши публикации появились сначала там.

О.С.: Да. А как они попали? – Как любой самиздат. Конечно, не автор все это устраивал. Просто переписывали люди, или уезжали и увозили с собой копии, или кто-то из славистов мог узнать – так это и попадало в журналы. Причем у меня не было обратной связи, мне только кто-нибудь сообщал, что вот, например, в журнале «Стрелец» или еще где-то мои стихи напечатали, но я сама этих журналов не видела. Потом эта рукопись дошла до Струве, до «YMCA Press» парижского, и они решили издать мою первую книжку. Она вышла в «YMCA Press» в 1986 году. И когда сюда, в Москву, впервые приехал Никита Алексеевич, и его здесь приветствовали, то все говорили от лица читателей, а я говорила от лица изданных авторов. Он был моим первым издателем.

Л.Б.: А привез он эту книжку, это издание сюда? У вас на руках появилось оно?

О.С.: Тогда он не мог его сюда привезти. Он же тогда мог за «распространение» загреметь. Никиту Алексеевича тогда никто бы сюда не пустил.

Л.Б.: Нет, но провозили же сюда книги?

О.С.: Это уже была другая эпоха. Но книгу я, конечно, увидела, мне ее привезли.

Видя, как я его благодарила за то, что он был моим первым издателем, Струве подошел и сказал мне: «Вы знаете, должен признаться, что я был против издания вашей книги. Но меня убедила Наталья Дмитриевна Солженицына. Мне очень стыдно, и я не могу себе простить, что так поздно все понял». То есть вначале ему это было непонятно, и он без энтузиазма взялся за издание моих стихов. Главным двигателем, как я поняла, была Наталья Дмитриевна Солженицына.

Л.Б.: А вы с ней были знакомы?

О.С.: Нет. Просто она, так же, как и другие, прочитала и полюбила это.

Л.Б.: Значит, у вас там был читатель, который имел возможность предложить ваши стихи издателю? Но ведь это была не единственная книга, которая еще до перестройки вышла за рубежом? Были и другие издания, переводы?

О.С.: Эта книга была единственной. Потом, как только она вышла, стихи из этой книги стали переводить на разные языки. Стали появляться публикации на разных языках из этой книги, но только в журналах и в антологиях. Вся книга еще долго не выходила на другом языке, она много позже вышла. Сейчас у меня вышло 33 книги, может быть, на десяти, может быть, на пятнадцати языках – я не знаю.

Л.Б.: И все, как полагается по договорам; теперь вы можете следить за качеством переводов, если, конечно, это не какой-нибудь экзотический язык?

О.С.: Да. Если это языки, на которых я читаю, я часто обсуждаю это с переводчиками.

Л.Б.: А первые переводы – они вас устраивали?

О.С.: Да, конечно. И очень интересно – как здесь я не предпринимала ни одного шага, чтобы войти в публичную жизнь, точно так же я не делала этого за границей. Это было исключительно движением навстречу. Таким образом, меня жизнь свела с удивительными переводчиками, которые меня полюбили. Занимались они переводом, как правило, не думая, будет это издано или нет, но исключительно из любви к тексту. Поэтому они старались перевести как можно лучше. Так у меня образовались в разных странах неведомые друзья, с которыми я знакомилась уже после того, как они что-то делали.

Л.Б.: То есть благодаря переводам представление о вашей поэзии постепенно возникало за рубежом, и это – очень важная вещь. А здесь серьезных переводов опубликовать так и не удалось в то время?

О.С.: Нет, ничего не удалось опубликовать. Для меня публичная жизнь началась не просто в перестройку, а в конце перестройки.

Л.Б.: То есть в конце 80-х годов?

О.С.: Да, только когда все уже разошлось и раскочегарилось.

Л.Б.: А почему так не сразу? Может быть, потому что первые годы были не очень понятные, не ясно было, куда маятник движется? Только позже стало возможным публиковать все. И ваши публикации появились, наверное, в журналах, у которых в то время были немыслимые тиражи?

О.С.: Да, в самое последнее время, когда еще были эти тиражи. Была подборка в «Новом мире», в «Дружбе народов» с предисловиями Вячеслава Всеволодовича Иванова и Аверинцева. И они меня представляли, как будто я впервые начала писать, а я уже была взрослым автором.

Л.Б.: Поэтом новым для широких читателей.

О.С.: Да. Но в этом было что-то не слишком приятное: ты всю жизнь пишешь, а потом тебя опять нужно представлять, потому что о тебе ничего не знают. А после стали выходить в переводах стихи и эссе – у меня несколько книжек эссе вышло – в минувшем году по-итальянски вышла «Апология разума», которая здесь, в Москве, тоже была издана. Между выходом русского и итальянского издания всего два месяца разницы.

Для меня началась как бы новая жизнь. Открылся занавес, и меня стали приглашать в разные места – на конференции, фестивали поэзии, преподавать и лекции читать. В общем, с 90-х годов я очень много ездила по миру, и если не половина, то треть времени проходила в этих поездках. Иногда это было достаточно надолго. Допустим, меня приглашали на два триместра в Англию или на полугодовой семестр в Америку, где нужно было читать лекции.

Л.Б.: А что вы там читаете? Какие курсы вас приглашают читать?

О.С.: В Англию меня пригласили как «гостящего поэта», и это было в первый раз, когда я вот так жила. Это особая такая должность в университетах. В английских университетах нужно преподавать, в других – можно быть просто украшением университета, без больших обязанностей. В английском университете я взяла два курса. Один курс был для тех, кто изучает русский язык. Со славистами мы занимались в основном переводами русской поэзии.

Л.Б.: И вы учили их переводческому искусству? Вы брали одного поэта и переводили – или каждый переводил по своему выбору кого-то?

О.С.: Нет, мы брали одного поэта, я его комментировала, они его переводили и потом мы это обсуждали.

Л.Б.: А кого?

О.С.: Мы начали с Пушкина, которого в Англии никто как следует не знает. Конечно, когда я спросила, кого они хотят переводить, они в один голос сказали: Мандельштама. На что я сказала: «Давайте все-таки начнем с начала». Понимаете, Пушкин пропадает, как правило, в переводах. Но когда мы читали стихи, и я их комментировала, они увлеклись страшно, и в ответ на мои провокации бросить Пушкина и пойти по Мандельштаму они говорили «нет». Так несколько месяцев мы Пушкиным только и занимались.

Второй курс у меня был для всех, кто хочет посещать мои лекции. Если ты гость университета, это не означает, что ты гость только славистов, – для других ты тоже должен читать. Для них у меня был курс о христианской поэзии двадцатого века. Это, например, Клодель.

Л.Б.: И много было студентов, интересующихся этой проблематикой? Все-таки это достаточно изысканные области.

О.С.: Университет и создан для людей, которые интересуются нетривиальными вещами.

Л.Б.: Может быть, он и создан для этого, но не всегда так бывает.

О.С.: Видите ли, если бы не было учеников и слушателей, то меня бы не приглашали. Прежде чем пригласить, они интересуются, будут ли слушатели.

Л.Б.: В 1983-м году вы получили премию имени Андрея Белого. Как это произошло? Это тоже, наверное, без вашего участия происходило?

О.С.: Это была наша подпольная премия, которую учредил питерский журнал «Часы» – наш машинописный журнал, издававшийся, по-моему, всего в десяти копиях. Они учредили такую премию Андрея Белого, которую давали трем людям, в соответствии с профессиями Белого: одному поэту, одному прозаику, одному филологу, критику или философу. Это началось, кажется, с 1980-го года. Мне не первой ее дали.

Л.Б.: А кто был первым?

О.С.: Первым был Виктор Кривулин. И все это, как обычно, происходило у нас в погребе, в мастерской художника, в подвале. Там каждый лауреат получал премию, состоявшую из стакана водки и одного рубля. Бутылку водки разливали на троих лауреатов и каждому давали по рублю.

Л.Б.: Почти Гонкуровская премия, но, пожалуй, бутылка на троих была бы для французов некоторым перебором. Но торжественная церемония, безусловно. А как вам удалось свою премиальную долю выпить? Это все-таки много для такой хрупкой женщины.

О.С.: После этого было трудновато говорить.

Л.Б.: А речь вы готовили заранее?

О.С.: Да. Но текста не сохранилось.

Л.Б.: А все-таки, вы помните, о чем говорили свою Нобелевскую или Гонкуровскую речь? Эта тронная речь была серьезной или отчасти иронической?

О.С.: Нет, она была серьезной. Там обсуждались проблемы современной поэзии – какие у нее задачи, какое у нее положение. Я над этим серьезно думала, но какой именно аспект тогда обсуждался, я не помню.

Л.Б.: Ну, наверное, с тех пор и проблемы сильно изменились? Много времени прошло, социальный контекст изменился – стал другим.

О.С.: Социальным контекстом я не занималась тогда, речь шла совсем о другом.

Л.Б.: О поэтических вещах?

О.С.: Конечно.

Л.Б.: Премия Андрея Белого была первой и очень неофициальной, но все равно, это было очень приятно, наверное?

О.С.: Конечно. Потому что это была в каком-то смысле абсолютно неподкупная премия. Несмотря на то, что это был очень узкий круг, там было реальное признание, что в официальных премиях не всегда бывает. Это же не читатели выбирают, кому давать премию. Там это было очень приятно, все было близко, и поэтому я вручение премии переживала как честь.

Л.Б.: Конечно, это и было честью. Теперь у меня немножко из другой области вопрос. Ольга Александровна, вы очень долго занимались этим и издали свой знаменитый Словарь трудных терминов, которые используются во время богослужения. Как эта идея возникла и как она реализовывалась? Вы ведь этому словарю отдали очень много сил и времени?

О.С.: Да, много лет.

Л.Б.: Это очень сложная работа и нужная, ведь люди верующие, когда службу слушают, многого не понимают. И даже для специалиста это тоже очень непросто.

О.С.: Да, это уникальный опыт, потому что такого не было никогда. За тысячу лет крещения Руси такого словаря создано не было. А с чего началось? С того, что здесь, в этой квартире, я давала уроки церковнославянского для людей, которые хотели его учить.

Л.Б.: Когда это было?

О.С.: Это был конец 70-х – начало 80-х годов.

Л.Б.: То есть вы начали этим заниматься очень давно.

О.С.: Когда это было еще уголовно наказуемым деянием, потому что это называлось «религиозная пропаганда». У меня собиралось по 10-12 человек.

Л.Б.: Это взрослые или дети из религиозных семей, которых родители хотели научить церковнославянскому языку?

О.С.: Нет, что вы, конечно, взрослые. Это были люди, которым для чего-нибудь нужно было понимать церковнославянские тексты. Допустим, там была Ирина Лозовая – музыковед и теперь известнейший ученый, специалист по истории византийской и древнерусской музыке. Ей нужно было лучше понимать тексты. Был художник-иконописец, которому нужно было понимать церковнославянский язык. Был чтец из храма, которому нужно было понимать, что он читает. Потому что на самом деле понятность этих текстов очень небольшая – даже для тех, кто их исполняет.

Л.Б.: Некоторые считают, что в этом и таинство, чтобы не понимать. Есть ведь и такой подход.

О.С.: Невежи всегда имеют свое мнение на этот счет. Но те, кто писали эти службы – как правило, это были монахи, – хотели, чтобы эти службы понимали. Они для того и писали, чтобы их понимали, а не повторяли как магические заклинания. В них бездна смысла, в этих текстах.

И вот мы стали заниматься. Надо сказать, что учебника не было. А почему я взялась учить? – Потому что я с детства эти тексты знала: бабушка меня научила читать, когда я была еще совсем маленькой. Я читала ей вслух, и поскольку привыкла думать лингвистически, я для себя пыталась все это объяснять. Поэтому мне было понятно больше, чем другим. То, что мы проходили в университете старославянский, конечно, это тоже помогало, но это – другой язык. Старославянский и церковнославянский языки – это все-таки разные вещи, кроме того, церковнославянский мы не изучали в университете. Никто из хороших лингвистов не написал никакого учебника. То есть были какие-то дореволюционные учебники, которых достать было невозможно. К тому же, это были учебники, предназначенные для церковнослужителей, без подготовки лингвистической, и они мало чем могли помочь. Это не самоучитель – предполагалось, что рядом есть батюшка, который все тебе растолкует. В этом учебнике был какой-то минимум. Только потом мне достался учебник, изданный в ХХ веке в Америке, – так называемая «Грамматика церковнославянского языка» иеромонаха Алипия.

В процессе занятий я поняла, что одна из самых больших трудностей в понимании этих текстов состоит в том, что люди считают понятными слова, которые им непонятны.

Л.Б.: Ложные друзья переводчика.

О.С.: И этих слов очень много, потому что славянский и русский языки близкородственны, и там могут быть одинаковые слова, но с разным значением. Скажем, хрестоматийный пример «живот», что значит «жизнь». И вот я их стала собирать потихоньку, даже не думая делать словарь.

Л.Б.: То есть вы не сразу поставили перед собой такую цель?

О.С.: Нет. Все началось с этих уроков, на которые приходили как на тайные сходки, чтобы соседи не услышали, не поняли, что происходит. Потому что, например, в андроповские годы опять было решительное гонение на церковь. И потихоньку я стала этот словарь собирать, читать одну богослужебную книгу за другой и выписывать слова. Потом предварительный вариант словаря, можно даже сказать, набросок, был напечатан в журнале «Славяноведение», который раньше назывался «Советское славяноведение». Предисловие к нему написал Никита Ильич Толстой.

Но это был словарь очень свободный. У меня никогда не было претензии – я бы и не взялась сама, – чтобы это был уровень настоящего словаря и отвечал всем его требованиям. Это был список слов с объяснениями и толкованиями, но без греческих соответствий, потому что все эти тексты по большей части – перевод с греческого. Вот он все собирался и собирался – до сих пор он у меня собирается – и за это время второе издание уже вышло, немного расширенное.

И тогда Юрий Анатольевич Шичалин, который взялся этот словарь издавать, сказал, что ему хотелось бы иметь настоящий словарь. Такой, каким он должен быть по всем правилам словарной работы.

Л.Б.: Ну, раз вы уже начали…

О.С.: …то деваться было некуда. Так что, лет пятнадцать точно ушло на этот словарь.

Л.Б.: Огромный отрезок времени. Но сейчас у вас уже не очень большие дополнения к словарю, основной корпус уже составлен?

О.С.: Конечно, но сказать, что есть какая-то грань, где он будет завершен, невозможно. Но основной корпус все-таки есть.

Л.Б.: А где может использоваться этот словарь?

О.С.: Один мой друг-священник, он преподает в Троице-Сергиевой лавре, он сотнями экземпляров возит туда словарь для своих студентов. Это нужно всем, кто литургией занимается.

Л.Б.: И с изданием словаря у них такая возможность появилась.

Ольга Александровна, вот вы столькими разными вещами занимаетесь – и наукой, и переводами, а у вас не было ощущения, что это отвлекает вас от поэзии?

О.С.: Нет, я очень рада, что я с этими смогистами и с их культом гениев так рано простилась, потому что для меня поэзия существует не только в форме стихов. Для меня столь же важно бытие поэзии, работа со словом, понимание литургического стиха, мысли – все это поэзия. И в этом гораздо больше поэзии, чем в плохих стихах. Плохие стихи на меня действуют убийственно, я не понимаю, что заставляет людей сорить в мире дурными стихами.

Л.Б.: Наверное, чувства, эмоции.

О.С.: Так что для меня поэзия – это не производство текстов. Те, кто занимается этим производством текстов, мне скорее неприятны, потому что если подумать, что уже писали Гете, Данте и Пастернак, то что у тебя есть, чтобы сказать после них?

Л.Б.: Ольга Александровна, в одном из интервью вы упоминали имена Данте и Мандельштама как очень важные и существенные для вас. Вы говорили, что самое существенное в поэзии вы видите там. Русская поэзия, на ваш взгляд, начала развиваться поздно, и она совершенно другая в этом смысле. Пожалуйста, прокомментируйте этот тезис.

О.С.: Просто у нас не было нескольких эпох, которые были в европейском свободном творчестве. Средневековье в русской культуре очень долго продолжалось, в общем-то, до ХVШ века. Поэтому ренессансного периода, начинающегося с Данте, у нас не было; не было этих веков барокко. Но как бы это сказать, я не думаю, что русская поэзия чем-то беднее других, – она нашла свои, другие, пути. Но я люблю такую поэзию, которая была возможна во времена Данте. Этот поэт был мыслителем в строгом смысле, со словом воспитанным, проверенным в настоящей школе, которое охватывает все мироздание, как «Божественная комедия». Это было в большой поэзии ХХ века у Клоделя и Элиота в каком-то смысле.

Л.Б.: А вы не переводили старую поэзию? Те имена, которые вы назвали, это все-таки ХХ век. У вас не было желания перевести «Божественную комедию» и таким образом создать «своего Данте»?

О.С.: Я читала здесь курсы по Данте, и каждый раз, когда мне нужны были цитаты из «Божественной комедии», я переводила их сама. И каждый раз это был подстрочный перевод, потому что в переводе стихотворном – при всем уважении к труду Лозинского – очень многое теряется. Дантовский стих очень насыщенный, для того чтобы соблюдать рифму, строение строфы, приходится очень многим жертвовать. Поэтому то, о чем мне бы хотелось сказать у Данте, пропущено в этих переводах. Так что, по ходу дела я переводила из Данте.

Л.Б.: Вы работаете на философском факультете в МГУ, что вы там преподаете?

О.С.: Я ничего не преподаю, и даже нельзя сказать, что я работаю на философском факультете. Я работаю в Институте мировой культуры, который формально существует при философском факультете, но составляет совершенно независимое от него образование. За тем исключением, что студенты философского факультета приходят к нам слушать лекции. Но моя там работа не состоит сейчас в лекциях: я работаю там научным сотрудником. То есть я должна отчитываться за то, что я напишу и опубликую. В последние годы я не читала курсов, не вела семинаров года три, наверное, но ко мне приходят дипломники и те, кто пишут диссертации, для личных консультаций.

Л.Б.: То есть вы не руководите работами студентов и будущих диссертантов?

О.С.: Ну, почему? – Могу и руководить. Я просто общих курсов не веду.

Л.Б.: А семинар у вас какой-то есть?

О.С.: У меня очень много было семинаров в разные годы и на разные темы, но года три уже я их не веду. Расхотелось.

Л.Б.: Вы уже насытили свой интерес к этой деятельности, или здесь что-то другое вам мешает?

О.С.: Нет, ничего не мешает, просто я всегда делала то, к чему меня тянет. Когда-то мне хотелось вести курс и общаться, а в данный момент мне захотелось посидеть с книгами дома.

Л.Б.: Но вы часто бываете в других странах, и подолгу. Вам нравится такая возможность – пожить там, здесь, в разных городах, странах?

О.С.: Конечно. Это как бы вторая жизнь, и она совсем другая. Совсем другие представления и навыки в этом случае образуются. Вот я сейчас, между прочим, являюсь гостем итальянского университета, я была там два месяца осенью и должна еще в весенний семестр поехать туда.

Л.Б.: А в каком городе?

О.С.: Это в городе Сассари на Сардинии.

Л.Б.: А там вы наукой занимаетесь или со студентами общаетесь?

О.С.: Я встречаюсь со студентами, но должность, на которую меня пригласили, называется «добрая репутация» или «знаменитость», если перевести с итальянского языка. Во многих американских и итальянских университетах есть такая вакансия, на которую приглашают человека, который своим пребыванием доставляет честь университету. То есть, если в нашем университете работает такой-то ученый, то это честь для нашего университета. Такими учеными чаще бывают физики, математики, поскольку в этих науках есть возможность какой-то объективной оценки, а с гуманитариями не все так ясно.

Л.Б.: Впервые занимать такую должность, наверное, не просто – уж очень ответственно звучит «приезжая знаменитость»?

О.С.: Да, буквально так. Но это устанавливается достаточно формально. Потому что моя подруга, которая в этом университете работает профессором, она давно хотела меня пригласить, но тогда я еще не могла претендовать на такой статус. И только когда мне дали французский орден, я уже могла стать «знаменитостью» в итальянском университете.

Л.Б.: То есть для получения этого статуса нужно было некое подтверждение?

О.С.: Конечно.

Л.Б.: Но, тем не менее, что кроме присутствия входит в ваши обязанности?

О.С.: Такой гость непременно должен прочитать общую лекцию в начале семестра или в конце учебного года. Торжественную лекцию для всех и на ту тему, которую он выберет. Моя лекция называлась «Судьба Данте в русской литературе». Я рассказывала о том, что такое был Данте для русских, и, разумеется, я читала по-итальянски.

Л.Б.: Ну, здесь понятно, вы выбрали Данте – свою старую любовь. А когда вы читаете в других странах, какие темы вы выбираете?

О.С.: Я первый раз в Италии в качестве такого гостя, но везде меня приглашают, скорее, на такую должность, чем на должность практического преподавателя. У меня немного бывает курсов, поскольку в американских и во французских университетах изучают меня как автора.

Л.Б.: Это слависты?

О.С.: Да, слависты. И поэтому я выступаю, скорее, в качестве объекта изучения. Именно таким образом я была приглашена в Гарвард, там это называется «годовой лектор». То есть это тот, кого попросят быть таковым их аспиранты. Раз в год они могут выбирать, кого они хотят пригласить. Такого лектора приглашают на две недели – Елена Шварц тоже была таким – и ты должен там быть доступен. То есть ты должен отвечать на вопросы и общаться с ними, но не читать никаких учебных курсов.

Л.Б.: Ольга Александровна, спасибо вам за это интервью. Всего вам доброго. Надеюсь, мы еще раз встретимся и продолжим разговор.

См. также:

Обсудите в соцсетях

Система Orphus
Loading...

Главные новости

23:20 В Москве пройдет обсуждение книги Павла Уварова о Франции XVI в.
22:53 Минобороны РФ изложило свою версию «перехвата» Су-25 над Сирией
22:43 Россияне обыграли шведов на домашнем этапе Еврохоккейтура
21:35 «Современник» отложил спектакль из-за госпитализации Гафта
21:26 Захарова назвала ответственных за гибель людей в Донбассе
21:16 CNN сообщил о перехвате российских истребителей над Сирией
21:07 Четверо детей погибли при столкновении автобуса с поездом во Франции
20:04 Россельхознадзор запретил ввоз чая из Шри-Ланки из-за вредного жука
19:52 Apple начала продажи самого дорогого компьютера
19:30 Минтранс попросил Медведева уволить главу Росавиации
19:17 Дисквалифицированный лыжник Легков вошел в Putin Team
19:13 Биатлонистка из РФ выиграла спринтерскую гонку для Словакии
18:47 ЦИК насчитал 13-15 желающих баллотироваться в президенты
18:35 В московском воздухе зафиксировали тройное превышение сероводорода
18:19 КНДР пообещала США жесткие контрмеры за морскую блокаду
18:18 ЕЦБ и Банк Англии не стали менять ключевые ставки
18:12 Роскомнадзор пригрозил блокировать СМИ за «нежелательные» ссылки
17:44 WADA объявило о новом расследовании в отношении россиян
17:33 Прокурор напомнил Яшину о последствиях несанкционированной акции
17:25 Роскомнадзор пообещал постараться избежать блокировки YouTube
17:04 СКР открестился от дела в отношении Родченкова 2011 года
17:00 Сбербанк посулил акционерам триллион рублей дивидендов
16:48 Disney покупает кинокомпанию Twentieth Century Fox
16:27 Саакашвили отреагировал на критику Путина
16:17 Госдума отказалась сокращать новогодние каникулы
15:58 Тараканы меняют аллюр в зависимости от скорости движения
15:58 Греф признал наличие двух преемников
15:40 В употреблении допинга заподозрили 300 российских спортсменов
15:39 Суд в Бельгии закрыл дело об экстрадиции Пучдемона
15:37 Путин высказался о проблеме абортов
15:23 Сатурн обзавелся кольцами сравнительно недавно
15:16 Суд приговорил вербовщика террористов в Петербурге
15:15 Путин ответил Собчак на вопрос о страхе перед оппозицией
15:13 Рособрнадзор нашел нарушения на сайтах 95% вузов
15:03 Президент России назвал способ победить мировой терроризм
15:00 Британский суд признал WikiLeaks средством массовой информации
14:51 Парламент Британии получил право наложить вето на решение о Brexit
14:41 Путин обвинил Польшу в провокации конфликта из-за крушения самолета Качиньского
14:39 Путин отказался отвечать на вопрос о новом составе правительства
14:34 Путин назвал Китай основным стратегическим партнером
14:33 Роскомнадзор пригрозил YouTube блокировкой из-за «Открытой России»
14:26 Президент РФ назвал ЕАЭС выгодным для всех участников
14:17 В Думе обвинили Канаду в нежелании мира на Украине
14:11 Путин призвал к обмену заключенными и пленными с Украиной
14:08 Путин обвинил США в провокации по отношению к КНДР
14:00 Дума приняла закон о наказании за воровство на гособоронзаказе
13:53 Путин предложил ограничить кредиты коммерческих банков для регионов
13:42 Путин ответил на вопрос о Трампе и «российском следе» в президентских выборах в США
13:41 В Пхеньяне впервые собралась российско-корейская военная комиссия
13:34 СМИ назвали неполадки причиной взрыва на газовом хабе в Австрии
Apple Boeing Facebook Google IT NATO PRO SCIENCE видео ProScience Театр Pussy Riot Twitter аварии на железной дороге авиакатастрофа Австралия Австрия автопром администрация президента Азербайджан акции протеста Александр Лукашенко Алексей Кудрин Алексей Навальный Алексей Улюкаев алкоголь амнистия Анатолий Сердюков Ангела Меркель Антимайдан Армения армия Арсений Яценюк археология астрономия атомная энергия аукционы Афганистан Аэрофлот баллистические ракеты банковский сектор банкротство Барак Обама Башар Асад Башкирия беженцы Белоруссия Белый дом Бельгия беспорядки бизнес биология ближневосточный конфликт бокс болельщики «болотное дело» большой теннис Борис Немцов Бразилия ВВП Великая Отечественная война Великобритания Венесуэла Верховная Рада Верховный суд взрыв взятка видеозаписи публичных лекций «Полит.ру» видео «Полит.ру» визовый режим Виктор Янукович вирусы Виталий Мутко «ВКонтакте» ВКС Владивосток Владимир Жириновский Владимир Маркин Владимир Мединский Владимир Путин ВМФ военная авиация Волгоград ВТБ Вторая мировая война вузы выборы выборы губернаторов выборы мэра Москвы газовая промышленность «Газпром» генетика Генпрокуратура Германия ГИБДД ГЛОНАСС Голливуд гомосексуализм госбюджет Госдеп Госдума госзакупки гражданская авиация Греция Гринпис Грузия гуманитарная помощь гуманитарные и социальные науки Дагестан Дальний Восток деньги День Победы дети Дмитрий Медведев Дмитрий Песков Дмитрий Рогозин доллар Домодедово Дональд Трамп Донецк допинг дороги России драка ДТП Евгения Васильева евро Евровидение Еврокомиссия Евромайдан Евросоюз Египет ЕГЭ «Единая Россия» Екатеринбург ЕСПЧ естественные и точные науки ЖКХ журналисты Забайкальский край закон об «иностранных агентах» законотворчество здравоохранение в России землетрясение «Зенит» Израиль Индия Индонезия инновации Интервью ученых интернет инфляция Ирак Ирак после войны Иран Иркутская область искусство ислам «Исламское государство» Испания история История человечества Италия Йемен Казань Казахстан казнь Калининград Камчатка Канада Киев кино Киргизия Китай Климат Земли, атмосферные явления КНДР Книга. Знание Компьютеры, программное обеспечение кораблекрушение коррупция космодром Восточный космос КПРФ кража Краснодарский край Красноярский край кредиты Кремль крушение вертолета Крым крымский кризис Куба культура Латвия ЛГБТ ЛДПР Левада-Центр легкая атлетика лесные пожары Ливия лингвистика Литва литература Лондон Луганск Малайзия МВД МВФ медиа медицина междисциплинарные исследования Мексика Мемория метро мигранты МИД России Минздрав Минкомсвязи Минкульт Минобороны Минобрнауки Минтранспорта Минтруд Минфин Минэкономразвития Минюст мировой экономический кризис «Мистраль» Михаил Саакашвили Михаил Ходорковский МКС Молдавия Мосгорсуд Москва Московская область мошенничество музыка МЧС наводнение Надежда Савченко налоги нанотехнологии наркотики НАСА наука Наука в современной России «Нафтогаз Украины» недвижимость некоммерческие организации некролог Нерусский бунт нефть Нигерия Нидерланды Нобелевская премия Новосибирск Новые технологии, инновации Новый год Норвегия Нью-Йорк «Оборонсервис» образование обрушение ОБСЕ общественный транспорт общество ограбление Одесса Олимпийские игры ООН оппозиция опросы оружие отставки-назначения Пакистан палеонтология Палестинская автономия Папа Римский Париж ПДД педофилия пенсионная реформа Пентагон Петр Порошенко пищевая промышленность погранвойска пожар полиция Польша похищение права человека правительство Право правозащитное движение «Правый сектор» преступления полицейских преступность Приморский край происшествия публичные лекции Рамзан Кадыров РАН Революция в Киргизии Реджеп Эрдоган рейтинги религия Реформа армии РЖД ритейл Роскомнадзор Роскосмос Роспотребнадзор Россельхознадзор Российская академия наук Россия Ростов-на-Дону Ростовская область РПЦ рубль русские националисты РФС Санкт-Петербург санкции Саудовская Аравия Сахалин Сбербанк Свердловская область связь связь и телекоммуникации Севастополь сельское хозяйство сепаратизм Сербия Сергей Лавров Сергей Собянин Сергей Шойгу Сирия Сколково Славянск Следственный комитет следствие смартфоны СМИ Совбез ООН Совет по правам человека Совет Федерации сотовая связь социальные сети социология Социология в России Сочи Сочи 2014 «Спартак» спецслужбы «Справедливая Россия» спутники СССР Ставропольский край стихийные бедствия Стихотворения на случай страхование стрельба строительство суды суицид США Таджикистан Таиланд Татарстан театр телевидение телефонный терроризм теракт терроризм технологии транспорт туризм Турция тюрьмы и колонии убийство УЕФА Украина Условия труда ФАС Федеральная миграционная служба физика Филиппины Финляндия ФИФА фондовая биржа фоторепортаж Франсуа Олланд Франция ФСБ ФСИН ФСКН футбол Хабаровский край хакеры Харьков Хиллари Клинтон химическое оружие хоккей хулиганство Центробанк ЦИК Цикл бесед "Взрослые люди" ЦСКА Челябинская область Чехия Чечня ЧМ-2018 шахты Швейцария Швеция школа шоу-бизнес шпионаж Эбола Эдвард Сноуден экология экономика экономический кризис экстремизм Эстония Южная Корея ЮКОС Юлия Тимошенко ядерное оружие Япония

Редакция

Электронная почта: politru.edit1@gmail.com
Адрес: 129090, г. Москва, Проспект Мира, дом 19, стр.1, пом.1, ком.5
Телефон: +7 495 980 1894.
Яндекс.Метрика
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003г. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2014.