Полiт.ua Государственная сеть Государственные люди Войти
11 декабря 2017, понедельник, 18:20
Facebook Twitter LiveJournal VK.com RSS

НОВОСТИ

СТАТЬИ

АВТОРЫ

ЛЕКЦИИ

PRO SCIENCE

СКОЛКОВО

РЕГИОНЫ

01 сентября 2010, 09:55

“Меня очень мало тешило бы использование моих знаний для самосохранения режима". Беседа с этнологом и политологом Эмилем Паиным

Эмиль Паин. Кадр из интервью
Эмиль Паин. Кадр из интервью
Полит.ру

Продолжая цикл видеобесед «Взрослые люди» с классиками – учеными, деятелями культуры, общественными деятелями, ставшими национальным достоянием, – мы поговорили с этнологом, политологом, доктором политических наук, профессором Высшей школы экономики, руководителем Центра этнополитических исследований Эмилем Паиным. Беседовала Любовь Борусяк.

Любовь Борусяк: Эмиль Абрамович, сегодня мне хочется поговорить на темы общего характера – в какой социально-политической ситуации мы сейчас оказались. Но для начала я очень хочу задать вам вопрос о том, что такое политические науки, чем они отличаются от других? Политология – это самостоятельная наука, или это часть социологии? Если говорить строго, политология – что это такое?

Эмиль Паин: Я думаю, что любые демаркации всегда условны. Сейчас уже есть доктора социологических наук, а когда-то были только доктора философских наук. В обществоведении очень трудно отделить этнографа от политолога или социолога. Тем не менее, политология – это вполне почтенная наука. В том смысле, что кафедры Political Science сейчас существуют в подавляющем большинстве известных университетов мира. Объясняется это тем, что политические процессы специфичны по сравнению с любыми другими. Главным образом их специфика состоит в том, что, на мой взгляд, в них не действуют отдельные группы и лица. Как правило, это такой двухпалубный корабль, в котором от имени общественных групп выступает политическая элита. Она часто берет на себя совершенно нелегитимные обязательства, или наоборот, выступает от имени народа с некими заявлениями. Во всяком случае, процесс формирования политических отношений, внедрение идеи политики и права в общества, которые долгое время были лишены возможности выражать взгляды народа как источника власти, представляет, на мой взгляд, большой интерес. Как узкий специалист в области политической антропологии и этнографической политологии я не берусь делать заявления по поводу того, что является предметом политологии. Но для меня большой интерес представляет взаимосвязь между такими процессами, как этническое, религиозное, расовое, историко-культурное размежевание и проблемами организации политического процесса. Изучение проблем, связанных с политическими элитами, которые опираются на эти этнические свойства и с их помощью мобилизуют массы для политических действий. Все это представляет большой интерес для меня – уж не знаю, как для общества.

То обстоятельство, что часто политология рассматривается как болтология, объясняется многими причинами. В частности, вхождением в науку массы людей, которые считают, что просто быстрое и свободное говорение, умозаключения на уровне здравого смысла, этого достаточно для того, чтобы считаться политологом. Поэтому очень трудно отличить журналиста, который пишет на политические темы, от профессионального аналитика, который все-таки опирается на специальные научные теории. Кстати говоря, теорий в области политологии, причем известных теорий, достаточно много. Вот сегодня, например, очень активно дебатируется вопрос о том, какой тип режима сложился в России. И оказывается, что ни одна из схем, будь то авторитаризм, тоталитаризм или патримониализм, недостаточна для того, чтобы описать это специфическое явление.

Л.Б.: Как вам кажется, оно уже описано наукой или пока все только на уровне эмоций?

Э.П.: Мне кажется, что сейчас этот процесс в самом разгаре, потому что политическая идентификация сегодня только и происходит. Совсем недавно состоялись Ходорковские чтения, первая секция которых была посвящена физиологии режима. Несмотря на то, что это, скорее всего, метафора, которая отдает социал-дарвинизмом, выступления ученых, которые там присутствовали – Гудкова, Ворожейкиной, Николая Петрова, – были очень содержательными. Они показали, что у сложившегося политического режима действительно есть ряд особенностей, которые никогда не встречались во вроде бы похожих условиях. Ну, скажем, в Латинской Америке или в посткоммунистических странах. То есть существует целый ряд весьма примечательных особенностей у этой системы, которая пока что была мало осмыслена. Попытки приведения ее к каким-то шаблонам очень просты, удобны, но не дают аналитического результата. Происходит некое смешение понятий. Короче говоря, мне кажется, что сегодня это уже вполне теоретически осмысленное и содержательное занятие.

Л.Б.: А Гудков подходит к этой проблематике все-таки с точки зрения социологии, прежде всего, или иначе?

Э.П.: Гудков в данном случае выступал как чистый политолог: он использовал известные схемы. Ну, трудно сказать, как назвать Хуана Линца, и кто считает его своим: политологи или социологи? Хантингтон работал последние годы в департаменте политических учений, но и социологи могут назвать его своим. Во всяком случае, это исследователи, которые работали на стыке социологии и политических знаний, потому что предметом своих исследований они считали политические режимы и их устройство.

Л.Б.: Я не могу не задать вот какой вопрос: «Откуда у нас в России взялись политологи?» Я более или менее представляю, откуда взялись социологи, и как ими становились. Но политологии как таковой в Советском Союзе, наверное, не было.

Э.П.: В Советском Союзе и социология была «продажной девкой на службе империализма».

Л.Б.: Тем не менее, она была в каком-то виде. А вот политологи?

Э.П.: И политологи были. В Советском Союзе большая часть политологов занималась так называемым «научным коммунизмом».

Л.Б.: Такое чувство, что научные коммунисты родили всю постсоветскую общественную науку.

Э.П.: Нет, здесь много, кто рожал. Скажем, один из ваших любимых героев Игорь Семёнович Кон – он у вас на «Полит.ру» не раз выступал – это мой коллега по Институту антропологии.

Л.Б.: Но он тоже к этому не сразу пришел.

Э.П.: Да. Он тоже пришел из философии, из критики буржуазных концепций. По-разному все приходили. Сегодня уже есть целая поросль, которая и не помнит, что было в Советском Союзе. Они сформировались в период перестройки и уже успели стать докторами наук. Как появились они? Да так же, как и социологи, из чтения книг, написанных в других странах.

Л.Б.: Сама перестройка задала такое движение, когда хотелось понять, что происходит. Наверное, это всем общественным наукам передалось?

Э.П.: Перестройка, кстати говоря, всколыхнула политологию больше, чем что бы то ни было. Потому что впервые появилась публичная политика. И что это за зверь такой? Откуда она взялась, как здесь все происходит? Оказалось, что это не просто наблюдение за тем, как проходят съезды народных депутатов. Потом появились квазипартии и изучение этого процесса, потом появились выборы, первоначально вполне честные, потом появились конфликты. Все это было в диковину, все это было интересно. И, в общем-то, вполне понятен интерес и вовлеченность большого числа обществоведов в эти процессы.

Л.Б.: А вы как стали этим заниматься?

Э.П.: Очень, очень странным образом. В аспирантуре Института этнографии я занимался вещами, очень далекими от политологии. Меня интересовали вопросы динамики культуры: как передавались культурные нормы диахронно, как формировалась и сохранялась некая культурная специфика. В частности, моим предметом было исследование каракалпаков и узбеков, живших в одной республике, но сохранявших существенные различия в сфере расселения. И это было очень далеко от политики.

Потом возник интерес к конфликтам, и большая часть этноконфликтологов была рекрутирована из этнографов. Кстати говоря, Галя Старовойтова всего лишь на несколько лет раньше защитила диссертацию. Она тоже была в Институте этнографии, правда, в ленинградском филиале, но, как и я, она занималась этносоциологией, и мы встречались. У нас даже были в чем-то похожие диссертации. Старовойтова занималась расселением татар в Ленинграде, а я – особенностями расселения узбеков и каракалпаков в Узбекистане. Но когда возникли конфликты, нужны были какие-то объяснительные схемы, и мы их пытались отыскать сначала в наших антропологических теориях, потом в социологических, потом стали изобретать собственные.

Конфликты стали открытыми, потому что скрытые конфликты были и в советское время. А здесь они открылись, они стали морально легитимными на большой части территорий. Демократическая общественность восприняла многие конфликты как проявление демократических движений в скрытой форме. И еще сегодня оценка национальных движений как демократических у какой-то части либеральной общественности присутствует. Хотя тут произошло много изменений, в том числе, и во взглядах людей, которые это изучают.

Так что потом я начал изучать этнические сообщества как «черные ящики». Я уже не рассматривал, как сохранялись те или иные свойства культуры, как формировались эти культурные и этнические особенности. Меня интересовало, как одни народы, называющие себя так-то, противостоят другим народам, которые называют себя иначе. Здесь огромную роль играла та самая политика. Потому что к какой бы школе мы себя ни относили (школ этих много), совершенно очевидно, что мобилизация групп происходит не стихийно. В ней всегда присутствуют политики. Их роль в конфликтах чрезвычайно велика. И как бы их ни называли – этнические антрепренеры или герои нации, но роль их огромна. И тут больших споров среди людей, которые занимались этноконфликтологией, не было. Споры возникали о том, насколько эти конфликты обусловлены исторически, или они представляют собой некий повод для политических спекулянтов, которые стремятся использовать этнические особенности для мобилизации. Не могу сказать, что большое продвижение на этом пути было достигнуто, но эмпирических исследований было много, факторов, которые определяли ту или иную степень остроты противостояния, было выявлено немало. В общем, в то время эта тема была, безусловно, самой актуальной, и мне она тогда была чрезвычайно интересна.

Но так случилось, что, пройдя через интерес к конфликтологии, а отсюда – к различного рода радикальным группировкам, которые мобилизуют народ по принципу этничности, или исторических и культурных традиций, или религиозной принадлежности и приводят к формированию различного рода фобий, я снова вернулся к вопросу, которым занимался в свои аспирантские годы. О том, как и почему возникает устойчивость неких культурных обстоятельств? Что здесь от культуры, что здесь от приспособления к среде, а что здесь инспирировано и сконструировано некими политическими силами? Это меня чрезвычайно интересует, и не только одного меня. Потому что вопрос, который задал себе Эрнандо де Сотто, почему капитализм приживается в одних районах и плохо приживается в других, сегодня интересует очень многих. Точно так же можно сказать: почему демократия прижилась, более или менее, в одних районах и плохо приживается в огромной части мира? Это вопрос очень интересный. В какой мере этнокультурные особенности на это влияют, и как они формируют то самое разнообразие политических режимов, с которого я начал. И вот это меня очень занимает сегодня.

Л.Б.: То, что у нас получается иначе, чем во многих других местах, на бытовом уровне объясняют нашим особым путем, нашим особым менталитетом. Но когда говорят «особый», значит, не знают какой. Если он не описан в каких-то параметрах, отсутствует сравнение со всеми остальными, значит, это остается на уровне слов.

 Э.П.: Тут все намного сложнее. Потому что есть две большие группы представлений. Одна мистифицирует это явление и говорит о неких особенностях как о явлениях, пришитых к телу народа намертво, навсегда. Вот существует нечто, то ли с кровью передающееся, то ли с запахами, то ли еще с какой-то мистикой 

Л.Б.: «Менталитет» – это единственное, что не сдвинешь ничем.

Э.П.: Да. Но это одна сторона, один тип. Есть другие, которые говорят, что ничего этого нет, все это – миф, придумка, все это чистая конструкция. У всех все одинаково, просто приложили недостаточно усилий, недостаточно воли. Есть и те, кто вообще отрицает всякую особенность. И мы можем отличить, скажем, подход с точки зрения «идеологии особого пути» от вполне респектабельной «идеологии социокультурных различий».

 Недавно я был организатором и инициатором российско-германской конференции, которая называлась «Идеология особого пути в России и Германии». Там представители российской и германской академической общественности, рассматривая этот вопрос, пришли к выводу, что этот путь в России вовсе не является особым. Он во многом заимствован от идеи Sonderweg в Германии, и в некоторых признаках, которые ему приписывают как совершенно уникальные, повторялся во многих странах. Но самое главное – это не путь, потому что эта идеология чаще всего используется как барьер, как запрет на движение. В то время как представление о культурном многообразии – это представление о возможностях, о выборе пути.

То есть это, вообще-то говоря, принципиально разные подходы. Один – запретительный: «не тронь, убьет!» – такова наша ментальность. А второй говорит о том, что культурное разнообразие не только не уменьшается в условиях глобализации, но растет. Растет в силу целого ряда причин. В силу самого понятного смешения народов в результате миграции. В силу того, что групповые идентичности дробятся на множество индивидуальных или подгрупповых. А также потому, что традиции и новации, смешиваясь, производят какие-то новые, ранее неведомые, культурные образы. Думаю, что дальнейшее увеличение многообразия культурных типов будет нарастать. И оно будет входить в противоречие с тем, что мир становится действительно все более взаимозависимым.

Л.Б.: Понятно, что всегда одновременно идут процессы усложнения и упрощения. Есть такой простенький, незамысловатый подход, что все смотрят телевизор – и вот вам, пожалуйста, массовое общество, в котором все различия нивелируются, за исключением религиозных и других, связанных с этническими вещами. То есть, с одной стороны, мы имеем рост многообразия, с другой стороны – его сокращение. Ясно, что эти процессы идут параллельно. С чем мы сейчас сталкиваемся?

Э.П.: Ну, как вы сами говорите, с тем и другим. В общем виде на этот вопрос не ответить. Тут требуется подробности.

Л.Б.: Какие факторы усиливают многообразие именно сейчас?

Э.П.: Я их уже перечислил. Первый фактор очевиден. Очень мало стран, в которых не было бы миграции. В крупных странах миграция весьма сильна. Такие страны, как Россия, которая была центром большого многонационального государства, конечно, притягивают к себе множество мигрантов. У нас пока что в основном – из бывших республик Советского Союза.

Л.Б.: Но там ресурсы уже заканчиваются.

Э.П.: Нет, этого ресурса еще более чем достаточно.

Л.Б.: Я имею в виду славянскую миграцию.

Э.П.: Вот именно. Вот у нас говорят, что Россия по миграции на втором месте после Соединенных Штатов. Но это весьма специфическая миграция. Она была специфической в том смысле, что большую часть составляли русские из бывших республик Советского Союза. И до сих пор они все еще составляют свыше половины притока. Но в связи с уменьшением потенциала русской миграции из новых независимых государств увеличивается доля мигрантов других национальностей. И возникает в крупнейших городах проблема формирования пока что не таких замкнутых кварталов, как, скажем, в Париже или в Нью-Йорке. Но уже есть районы, где представители нетрадиционных для Москвы национальностей составляют свыше половины населения. Так что в этом отношении вопрос разнообразия заметен и понятен каждому.

Он может мистифицироваться, может восприниматься положительно или отрицательно, но мы сейчас говорим о другом. Те, кому нужны рабочие руки, наверное, воспринимают это положительно. Кто получает доходы от нелегального бизнеса – тоже. Административные работники (та же милиция, которая может выражать публично просто приступы ксенофобии), они же по большей части и являются покровителями этих групп, потому что с них легче взять дань, чем с представителей русских мигрантов. То есть все это не одинаково. Но помимо этого, совершенно очевидного фактора увеличения разнообразия, существуют и другие. А именно: растет разнообразие внутри общностей. Скажем, внутри той же русской общности разнообразие увеличивается в зависимости от места жительства, от профессии, от уровня образования.

Л.Б.: Тогда такой вопрос. Сейчас, как мы знаем, какое-то высшее образование получают почти все выпускники школ. Через двадцать лет этот фактор практически перестанет быть дифференцирующим, хотя для любого исследования он, так же, как пол и возраст, всегда был главным дифференцирующим признаком.

Э.П.: Дело в качестве образования. Дипломы одинаковые – вы можете получать их, сидя за партой, можете покупать их где-нибудь в подворотне. Такого рода высшее образование не дифференцировано, и, пожалуй, на периферии его получить еще легче, чем в Москве. Но что касается качества образования, здесь разрыв по сравнению с Советским Союзом гигантский.

Л.Б.: В советское время далеко не все его получали.

Э.П.: Но уровень усредненности был выше. Сегодня гигантские различия в качестве образования, в составе знаний, которые человек получает, даже имея один и тот же диплом.

Л.Б.: И даже одного и того же факультета.

Э.П.: Я был поражен таким фактом. Недавно я был в одном периферийном, довольно известном вузе. Не буду его называть. В целом уровень подготовки на периферии растет, на мой взгляд. Но, несмотря на то, что сегодня в областных центрах ничуть не сложнее войти в Интернет, чем в Москве…

Л.Б.: Только сильно дороже.

Э.П.: Может быть, но, во всяком случае, это доступно. Тем не менее, реальный объем знаний о проблемах или дискуссиях, которые происходят в профессиональной среде, не слишком велик. Я был там и рассказывал о том, что у нас, как вы знаете, идут дискуссии по поводу идеи Мартина Янсена о культурной свободе. И тут я понял, что аудитория, где были профессионалы, которые читают лекции на эту тему, они просто об этом не слышали. Для меня это был факт совершенно удивительный. Казалось бы, вот есть Интернет, все рядом, но оказывается, что этого недостаточно. При море информации, которая сегодня доступна, нужен еще путеводитель, который вам скажет, что в этом море о Мартине Янсене читать интересно и стоит.

При увеличении количества информации оказывается, что дифференцированность восприятия ее резко возрастает, и она зависит от огромного количества обстоятельств. У нас в стране она очень сильно зависит от «столичности» и «нестоличности».

Л.Б.: И здесь, я думаю, разрыв не сокращается.

Э.П.: Так это же ответ на ваш вопрос. У нас столичность стала играть роль большую, чем играла в прошлом. Вы меня спрашиваете о дифференцирующих факторах? Вот вам еще один дифференцирующий фактор, но уже внутри некоего сообщества. Дальше. Поездки за рубеж сегодня доступны людям с периферии, скажем, из Рязани или Вышнего Волочка, ничуть не меньше, чем жителям Москвы. По крайней мере, с юридической точки зрения.

Л.Б.: Ну, разве что с юридической. Тем не менее, у нас процент выезжающих за границу ежегодно увеличивается очень слабо.

Э.П.: Скажем, посещение соответствующих семинаров или конференций, конечно, очень дифференцировано. Я не берусь судить, стало ли оно более дифференцированным, но, наверное, степень этой дифференциации возросла. В советское время вообще очень мало кто выезжал. Сегодня включенность в какие-то профессиональные сообщества очень разная и очень случайная. Например, кому-то квакерская организация предложила грант – и поехал человек учиться в колледж под эгидой квакерского центра. Кто-то поехал в Гарвард, кто-то – в какие-то другие места. И это увеличивает дифференциацию. Количество факторов, которые усиливают дифференциацию в зависимости от образования и места жительства, очень велико.

Но есть еще один элемент, о котором я не сказал, когда говорил о культурном разнообразии. Значительная часть культурных норм – это продукт конструирования. Когда некие элементы традиции – обломки, куски конструкции, кирпичи – слепляются с новыми. При этом они часто выдаются за традиционные нормы, чуть ли не большая их часть. Ну, вот была знаменитая книжка Эрика Хобсбаума «Конструирование традиций». Она вышла в 1983 году и наделала много шума в Европе. У нас, по-моему, она до сих пор не переведена, только краем уха о ней слышали. Так вот, в этой книге показано, что значительная часть английских традиций, которые общество воспринимает как многовековые, была рождена в период правления королевы Виктории. Но то же самое происходит и сегодня. Традиции, которые выдаются за российские тысячелетние, сконструированы недавно.

Л.Б.: Приведите примеры, пожалуйста.

Э.П.: Ну, скажем, нынешние экстремистские движения, которые условно называют «скинхедами», первоначально были заимствованы. Это видно по самому названию. Потом, когда пошла мода на ретротрадиционализацию, многие из этих движений быстро начали приобретать какие-то сугубо русские названия. Например, «Русский порядок», «Русская честь», «Русская гвардия» и так далее. Я говорю о том, что все это – конструкты. Я говорю о молодежных движениях, которые напяливают на себя якобы традиционную форму. То же самое можно сказать о значительной части исламского фундаментализма. Если посмотреть с точки зрения специалиста по исламу, то он скажет, что многие явления, которые мы называем фундаменталистскими, отнюдь не традиционны. Это новые изобретения, которые вступают в противоречия с традициями. Не случайно носителями этих идей чаще всего выступает молодежь. Как носителями традиционно русских идей в России выступают молодые люди, точно так же в центре фундаменталистских движений разных стран находится молодежь. Зачастую плохо осведомленная, не имеющая представления о настоящих традициях ислама. Об этом сегодня много пишут, проводят конференции, где говорят о том, что якобы традиционное явление на самом деле является искусственным.

Л.Б.: Но ведь все что приживается, неким экспектациям соответствует. Есть вещи, которые хорошо воспринимаются, и есть вещи, которые воспринимаются плохо. Массовое сознание не до такой степени податливо, чтобы можно было внушить все.

Э.П.: Есть моды, в том числе глобальные. И отсюда проистекает очень заметный переход радикалов, которые еще недавно, следуя моде, были левыми, а теперь перешли в разряд традиционалистов. Многие нынешние религиозные движения начинались как социалистические. Потом общая глобальная мода изменилась, потенциал мобилизации по принципу «красные-белые», «левые-правые» стал значительно слабее, и начали использовать другие элементы мобилизации, на которые появилась мода во всем мире.

Л.Б.: Но ведь это происходит не случайно, имеет некие причины. Мода тоже имеет под собой какие-то основания.

Э.П.: Если вы меня спрашиваете о составляющих разнообразия, то в число этих составляющих включается и конструирование, которое играет все большую и большую роль. И многими то, что было создано недавно, воспринимается как вековая традиция. Например, здесь, в нашей «Вышке», недавно обсуждался вопрос о якобы традиционном японском обычае «жизненного найма». А между тем, эта традиция возникла совсем недавно: еще в 30-е годы прошлого века о ней никто не знал.

Л.Б.: Сейчас вроде бы она начала уходить. Она достаточно короткое время существовала.

Э.П.: Тем не менее, в ряд составляющих этого многообразия нужно включить и этот фактор. Доля такого фактора, как конструирование нового из традиционных элементов, не так уж и мала, как может показаться. Я не могу сказать, что может прижиться все что угодно – это вовсе не вытекает из того, что я говорил, – я рассказывал о том, что существует множество факторов, определяющих вот это растущее культурное разнообразие.

Л.Б.: А какие еще элементы разнообразия вы могли бы выделить?

Э.П.: Что еще? Я говорил о неких конструктах, но есть и реальные традиции. К ним стали относиться иначе. Если раньше общая теория модернизации относилась к традиции, как к чему-то, что нужно преодолевать в ходе модернизации, то сегодня мировой опыт показывает, что многое можно использовать. И зачем же ломиться в открытую дверь, когда можно эксплуатировать уже существующие традиции.

Например, совсем недавно я занимался изучением Казахстана. И там почерпнул любопытную информацию по поводу того, как родоплеменное деление, казалось бы, давным-давно ушедшее из жизни, оказывается весьма пригодным для многих вещей. А ведь когда-то для борьбы с родоплеменными отношениями была разработана специальная программа. Но они выжили, потому что, во-первых, оказались очень полезными – они спасли от классовой ксенофобии многие народы. Коллективизация, которая больнее всего ударила по русскому обществу, оказалась менее болезненной для тех же казахов. И в значительно мере потому, что родоплеменное деление оказалось заслоном, амортизатором против классовой фобии – «бедняки против богачей». Оказалось, что внутри родов просто так «раскулачить» богача значительно сложнее, чем в тех условиях, где это родовое деление отсутствует, и этот фактор не действует.

Л.Б.: Там эти процессы протекали мягче?

Э.П.: Да, намного мягче. И там меньше крови было. И не только там, в Казахстане. И у северокавказских народов, где сохранялись родоплеменные отношения. Дальше. Родоплеменная структура оказалась удачной для такого общесоветского явления, как «блат». Одно дело, когда ты ищешь блат среди знакомых, а другое дело, когда выстроена и существует естественная сеть связей. Это тоже вписалось в некую систему.

Дальше. Если до сих пор сохраняются прочные кровнородственные связи, то мобильность номадических групп, казалось бы, ушедшая в прошлое еще в средние века, проявляется и сегодня. В том же Казахстане существуют заметные различия между этническими сообществами, ориентированными на оседлый образ жизни, и бывшими кочевниками. Последние полвека они уже не являются кочевниками, но если они «носят» семью и род вместе с собой, то они легче обживаются во многих условиях.

Вот, скажем, чудо Астаны – а это чудо – в значительной мере было предопределено этими самыми традициями номадической жизни. При том, что общие капиталовложения, и немалые, были выделены на все группы населения, рост этого города, ранее систематически терявшего свое население, происходил за счет казахов. За последние два года население Астаны выросло в два раза. И это в основном за счет казахского населения, которое, переезжая в Астану, радикально изменило условия своей жизни, потому что фактически оно переехало в Сибирь с 37-градусными морозами.

Л.Б.: Эмиль Абрамович, сейчас идет процесс, не очень пока заметный, но через несколько десятилетий он может изменить всю жизнь западного мира. Я имею в виду депопуляцию, которая идет во всех европейских странах. Это значит, что должно произойти замещение населения. Тогда уже значительно уменьшится численность коренного населения всех европейских стран, потому что изо всех западных стран демографически воспроизводят себя только американцы. Представление о европейской культуре постепенно исчезнет?

Э.П.: Слухи о преждевременной кончине западного образа жизни, со времен Шпенглера и других «закатов Европы», оказываются все же сильно преувеличенными. Депопуляции сегодня нет. Численность населения в Европе растет – это я недавно смотрел. В отличие от России, которая численно сокращается.

Л.Б.: Но население Европы растет за счет мигрантов.

Э.П.: Правильно. Но она, тем не менее, не депопулирует в том смысле, что численность ее все-таки растет. Да, происходит замещение. Но замещение в Евразии всегда происходило. Сначала здесь жили скифы, потом финно-угорские народы, потом пришли славяне, и при этом постоянно происходит смешение. Вопрос состоит в том, будут ли представители других культур и этнических групп усваивать базовую культуру Европы, которая в значительной мере сформировалась как христианская.

Л.Б.: Но ведь меняется и неизбежно изменится в будущем даже численное соотношение между коренным населением Европы и мигрантами, у которых коэффициент рождаемости гораздо выше.

Э.П.: Не только. Это зависит и от темпов, и от численности. А потом, кто сказал, что люди, у которых высокий коэффициент рождаемости, не могут воспринять эти культурные нормы? Кто сказал, что они не будут это воспринимать? Вопрос состоит в том, какие элементы этой культуры останутся, какие, может быть, исчезнут. Пока, скажем в Германии, где самый высокий процент пришлого населения, уровень немецкого языка не падает.

Л.Б.: И там очень плохая демографическая ситуация.

Э.П.: Тем не менее, уровень этот растет, потому что значительная часть турецкого населения, приехавшего туда, хорошо осваивает немецкий язык. Ну, похуже, чем русские, представители наших бывших союзных республик, но все-таки они осваивают немецкий язык. Вы знаете, недавно я был в Германии и беседовал со специалистами на эту тему. Они говорят, что самая острая полоса турецко-германского кризиса уже миновала. Что сегодня у них гораздо большие проблемы с адаптаций мигрантов, которые прибыли с востока Германии. Ну, может быть, не с Востока, но с территорий бывшего Советского Союза. Уровень дисфункций в освоении правовых и культурных норм среди народов, казалось бы, одной и той же христианской культуры, оказывается большим, чем с Турцией.

Я не столь мрачно смотрю на судьбу Европы. Она много этнических миграций за свою историю испытала, и вполне возможно, что она переварит новые волны. Не знаю. Нет возможности спрогнозировать это явление. По крайней мере, известно одно – базовая культура, если она сформировалась, если она защищена институтами, имеет шансы на выживание и на включение в себя групп, относящихся к другим культурам. Многое еще будет зависеть от политики.

Сейчас происходит проба всяких политических доктрин на этот счет. До середины ХХ века это были все больше ассимиляционные программы, которые, кстати говоря, не оставляли сомнений по поводу выживания Европы. Ассимиляция более или менее эффективно перемалывала разные культурные группы. На смену ей пришла политика мультикультурализма, которая на первый взгляд казалась весьма демократичной, свободной и либеральной. На самом деле она, во-первых, насаждала жесткое сохранение групповых форм там, где возможны другие. Во-вторых, она порождала добровольные черты оседлости и гетто.

Сегодня от этой политики все отказались. Есть новые доктрины, которые сегодня приняты и Советом Европы, и другими организациями. Они исходят из идеи свободного выбора. Та самая «культура свободы», я о ней говорил, когда упоминал о Мартине Янсене. Технологически эти идеи плохо оформлены. Отказ от мультикультурализма дает больший шанс выживанию базовой культуры.

Л.Б.: При такой системе, как мультикультурализм, шансов практически нет. Вопрос сводится к тому, кто кого. Кого больше, то и прав. А у нас в этом плане что происходит?

Э.П.: У нас никакой доктрины, строго говоря, не принято. Мультикультурализм здесь не баловали, ассимиляционных программ не существует. Проблема интеграции пришлого населения не решена. Нет даже и подходов к ней. Одно понятно – это движение с двух сторон. Это важно вот почему. Если раньше шли споры о том, что нужно делать: изменяться ли обществу принимающему, чтобы принять, – или изменять вливающихся в это общество. Сейчас стало понятно, что обе части совершенно необходимы.

Л.Б.: Но мы знаем общественные настроения по этому поводу.

Э.П.: Даже если бы я не знал общественных настроений, то я все равно бы пришел к выводу, что необходимо изменение обеих частей этой формулы – и принимающих, и приезжающих. Причем, раньше я исходил из мысли, что большие проблемы и большая вина лежит на принимающей стороне. Не буду говорить о Западной Европе: там другие проблемы и другой перепад культур. Но сейчас я все больше на примере многих постсоветских стран убеждаюсь в другом – у прибывающих групп нет желания интегрироваться. Есть представление о том, что измениться должна внешняя среда, но только она должна «прогнуться под нас». И это очень усложняет ситуацию с адаптацией. В Соединенных Штатах и в Европе уже существует развитая система технологий: психологических, педагогических, организационных и других, которые обеспечивают взаимное приспособление. И, прежде всего, адаптацию тех, кто прибыл, к новым условиям.

Л.Б.: Если страна очень привлекательна для мигрантов, то принимающая сторона имеет возможность отбирать, кто ей нужен, а кто ей не нужен.

Э.П.: Ну, те, кто приезжают, считают, что страна привлекательная. Здесь есть проблема того, что возможностей для отбора у нас значительно меньше – математики и изобретатели валом в очереди не стоят и не рвутся.

Л.Б.: Да мы и не зовем их особенно.

Э.П.: Потому что нет возможности их адаптировать. В основном приезжает определенный социальный слой. Следовательно, здесь возникает конфликт двух видов. В города приезжает сельская, причем, сильно традиционализированная сельская часть населения с невысоким уровнем культуры. Это раньше сюда приезжали люди, свободно говорившие на русском языке.

Л.Б.: С тех уже много лет прошло.

Э.П.: Да, с тех пор прошло много лет, и было потеряно это конкурентное преимущество. Так что эта проблема нарастает, она требует, я бы сказал, довольно радикальных изменений в подходах.

Л.Б.: Где они? Когда они появятся?

Э.П.: Этого я не могу сказать. Недавно я услышал слова, которые все начали повторять. Специалист или начальник службы по лагерям (ГУИНу) говорит, что нужно отказываться от ГУЛАГа. Я должен сказать, что, примерно такой же радикальный подход должен быть по отношению к интеграции этнических групп, доля которых неизбежно будет возрастать. Значит, нужна совершенно новая, радикальная программа. Во всяком случае, она должна быть ясной. Но пока я не вижу вообще никакой.

Л.Б.: Вот я и пытаюсь узнать, насколько серьезно эти проблемы воспринимаются на государственном уровне. Буквально на днях Юрий Михайлович Лужков заявил, что надо сократить срок пребывания мигрантов: зачем им 90 дней здесь находиться? Такие высказывания очень эффектны с популистской точки зрения, на них легко можно зарабатывать политические очки, но проблема-то остается. Она уже не только назрела, она перезрела.

Э.П.: Вот что у нас укоренено с советских времен? Только способность бюрократа запретить. Если от тебя требуют каких-то мер, то первое, что скажет бюрократ, это будут слова – ЗАПРЕТИТЬ! Причем в любой области: рыбной, миграционной, научной – в любой. ОГРАНИЧИТЬ, НЕЛЬЗЯ, НЕ ПУСТИТЬ! – И это понятно. Вот почему я вспомнил про этого ГУИНовского начальника? Потому что он начал говорить не на языке «запретить», а он говорил, что надо переделать.

Л.Б.: Самое здесь интересное – должность, которую занимает этот человек.

Э.П.: Да, да. Пока что сильнейшей преградой для любого изменения, в любой сфере: в избирательной системе, в этнической политике и так далее, является посттоталитарный культурный опыт. Да в чем-то еще тоталитарный. Мы говорим с точки зрения тех шаблонов, которые были присущи людям, находившимся на руководящих постах тогда и находящихся на них сегодня. И это, на мой взгляд, одна из основных преград на пути любого начинания. Будь то модернизация или интеграция разных групп, изменение избирательной системы – в любой сфере мы будем пока что натыкаться на этот психологический стереотип совкового мышления. Запретить легче, чем придумать что-нибудь новое.

Л.Б.: Скорее это социально-психологический стереотип, здесь очень много от социума все-таки.

Э.П.: Ну, и от социума, конечно же, от истории, от индивидуального опыта. По многим каналам передается этот шаблон мышления. Но, конечно, не с кровью. Кстати, а почему у нас это устойчиво? Устойчиво, потому что нет замены опыта, нет и попыток заменить такой опыт. И нет никаких институциональных защит нового опыта. Кроме того, группам, которые принимают решения, не очень выгодно менять институты. А главное, что число лиц, допущенных к каким-либо решениям в сфере институционализации, очень мало. Как эта доля была мала во времена Петра Первого, так она и сегодня мала.

Л.Б.: Так что же это? Менталитет или пресловутый «особый путь»?

Э.П.: Я не люблю этого словосочетания «особый путь». Я уже говорил, что он и не «особый», и не путь. Просто существует некая социокультурная инерция, которая преодолевается факторами нашей включенности в мировую конкуренцию.

Л.Б.: А мы в нее включены всерьез?

Э.П.: Обязательно. Все включены в мировую конкуренцию всерьез, и самые малые страны, так или иначе, но в нее включены. Причем, те обстоятельства, которые мешают, они же будут и содействовать этому, я так полагаю. С одной стороны, люди либерального настроения с очень большой опаской относятся к амбициям народа, а с другой стороны, им не к кому больше апеллировать. И не к чему больше апеллировать, кроме этих амбиций. Если нет амбиций, то разговор о модернизации надо забыть. Надо забыть разговор о любых изменениях: институциональных, технологических – любых. Потому что люди живут и вне модернизации. И будут жить. Никуда они не деваются, они не вымирают. Единственная опора всех, кому не нравится вот так жить, – это апелляция к амбициям. А на что вы еще можете опереться? Вот вы не хотите быть на периферии? Не хотите проигрывать соревнование? Не хотите превратиться в страну, которая живет только на подаяние? – Ну, тогда надо делать.

Л.Б.: Однако, нужно знать, что делать в такой сложной ситуации.

Э.П.: Сначала нужно захотеть измениться. Вот как только я захочу, я буду искать методы, я буду искать знания, необходимые для этого. Я всегда говорю своим студентам, что есть три обстоятельства, которые мешают нам измениться. Это: «не могу», «не хочу», «не знаю». Из них «не знаю» – самое слабое. Потому что как только захочу и смогу, все получится.

Л.Б.: Если очень захочешь, то сможешь.

Э.П.: Вот именно. То есть центральная задача – это захотеть. Сначала пусть захочет, ну, хотя бы элитарная группа. Желательно, конечно, чтобы значительная часть общества захотела измениться. Сегодня нет этого желания. Отсюда разговоры о модернизации, о каких-то институциональных изменениях, об изменениях в той сфере, о которой мы говорим. Они пустые, эти разговоры: «А вот что будет делать государство?» Да ничего не будет делать. Всегда найдут способ поставить «галку», отметиться, запретить.

Вот если только обстоятельства заставят изменить желание, тогда проблем со знанием не будет. В мире много знаний. Не хватит своих знаний, можно привлечь чужие. Если будет спрос на новое знание, оно тут появится, среди моих студентов появится. Немало людей, которые смогут найти ответы.

Л.Б.: Эмиль Абрамович, не могу расстаться с вами, не спросив вот о чем. Мы все-таки сейчас находимся в какой-то переломной ситуации, где одна политическая эпоха то ли кончилась, то ли кончается, то ли продолжается. Сейчас бесконечно это обсуждается и в общественно-политической среде, и в СМИ, и в разговорах людей, прямо или косвенно инкорпорированных в какие-то политические процессы. Как вам кажется?

Э.П.: А я вам только что ответил на этот вопрос. Эпоха, в которую мы живем, явно не кончилась. Потому что она начнет кончаться, когда значительная часть общества, и особенно самая слышимая часть общества, заявит: «Так жить не хочу».

Л.Б.: Мы уже слышали когда-то: «Так жить нельзя!»

Э.П.: И происходили какие-то изменения, долгосрочные или не долгосрочные. А кто сказал, что непременно все пойдет вперед? Наоборот, большинство народов шли к этому пути со многими поворотами, отходами, боковыми движениями и так далее. Это известно. Франция – родина идеи народного суверенитета – шла к нему через пять революций, через две империи. Кто шел прямо? – Почти никто. Меня не смущает тот факт, что мы многократно уклонялись от неких путей, связанных с модернизацией. Пока я могу так ответить на ваш вопрос: «Эпоха не изменилась».

Мы живем в некой «постсоветской» эпохе, у которой еще достаточно советского. Но у нее есть, конечно же, изменения. Можно перечислить массу признаков, говорящих о том, что мы живем уже не в Советском Союзе: уже нет власти одной партии, нет такой власти политической полиции, нет той мощи идеологии.

Л.Б.: Вообще уже много лет никакой идеологии нет.

Э.П.: То есть мы живем в другом обществе. Но базовые основания жизни в персоналистском обществе, в котором решения на всех важных участках и по важнейшим поводам принимает весьма узкий круг людей, остались. Для меня эта персоналистская эпоха с малым участием всех в политической жизни – и экспертов, и рядовых граждан – сохраняется. Поэтому все наши разговоры, они за чашкой чая, они для студентов – они не имеют политического выхода. Это все экспертно-теоретические размышления.

Л.Б.: И за пределы экспертного сообщества не выходят? То есть это такой внутренний котел?

Э.П.: Будем себя тешить мыслью о том, что, может быть, когда-нибудь это и пригодится. Может быть, из того, что мы надумали, что-нибудь да пригодится. Пока что выхода в политическую практику не существует. В этом смысле сомнения в пользе политологии, возможно, обоснованны. И даже в большей мере, чем социологии, потому что она, хотя бы в той части, которая называется «опросы общественного мнения», очень даже востребована властями.

Л.Б.: Но в меньшей мере, чем двадцать лет назад, конечно.

Э.П.: Не знаю, здесь мне трудно судить. Но будь я социологом, я бы не был в большом восторге от того, в какой форме используется мое знание. Я даже не знаю, что лучше. Что касается меня, то малое использование моих политических знаний бюрократическим аппаратом даже лучше. Совесть меньше будет мучить.

Л.Б.: И ответственности меньше.

Э.П.: Да нет же. Причем тут ответственность? Я не боюсь ответственности. Это интересное занятие. Человеку всегда и во все времена было интересно, это им движет. Во-первых, всякая наука возникала и затем развивалась, прежде всего, из интереса, из любопытства, а не только из одной пользы. Во-вторых, меня очень мало тешило бы использование моих знаний для самосохранения режима. Вот уж такое практическое использование мне было бы совершенно не интересно. Наоборот, мне было бы стыдно за такую форму использования.

Л.Б.: То есть вы живете гармонично?

Э.П.: Я утешаюсь тем, что такого прямого практического использования того, что я пишу, или о чем я думаю, не происходит. Есть другое – есть дети, есть студенты, которым интересно то, чем я занимаюсь. Сложилась какая-то группа, которая уже несколько лет со мной занимается. Пишут курсовые и дипломные работы, диссертации, проводят исследования, пишут в научные журналы, то есть они чему-то учатся. Вот такая практическая отдача меня вполне устраивает.

Л.Б.: Эмиль Абрамович, большое спасибо за беседу.

Обсудите в соцсетях

Система Orphus
Loading...

Главные новости

18:06 Взрыв в Нью-Йорке мог совершить сторонник ИГ
17:45 «Дочка» сколковского резидента привлекла $ 6 млн на лекарство от лейкоза
17:40 Путин не поддержал решение Трампа по Иерусалиму
17:20 Путин заявил о готовности возобновить полеты в Египет
17:14 Растения в первую очередь защищают от вредителей свои цветки
17:05 Полиция задержала подозреваемого во взрыве бомбы на Манхеттене
16:56 Собчак рассказала на Первом канале о фабрикации дел Навального для его отстранения от выборов
16:38 Запуск военного спутника с Плесецка перенесли на 2018 год
16:21 Михалков переизбран главой Союза кинематографистов России
16:07 Михаил Саакашвили назвал себя военнопленным
15:58 В Манхэттене прогремел взрыв
15:53 60 млн рублей выделены на развитие технологии трекинга для виртуальной реальности
15:46 ЦБ стал единоличным владельцем «Открытия»
15:30 Хакер из Екатеринбурга заявил о взломе Демпартии США по заказу ФСБ
15:14 МГУ попал в топ российского рейтинга мировых вузов
15:04 Лавров не увидел признаков достижения Трампом «сделки века» по Палестине
14:53 Изучен «бактериальный экипаж» Международной космической станции
14:37 Эстонский бизнесмен получил в России 12 лет за шпионаж
14:11 Экологи объяснили неприятный запах в Москве выбросом воды
13:51 Саудовская Аравия снимет 30-летний запрет на кинотеатры
13:20 Большинство российских спортсменов заявили о желании участвовать в зимних Играх
13:06 Путин прибыл в Сирию и приказал начать вывод войск
13:03 В Совфеде предложат наказание за привлечение детей к несогласованным акциям
12:38 Родителям двойняшек выплатят пособие сверх маткапитала только на одного ребенка
12:18 В Египте нашли две гробницы времен XVIII династии
12:14 «Дочка» «Ростеха» оспорила санкции из-за турбин Siemens в суде ЕС
12:01 Лидер SERB потребовал наказать организаторов показа фильма о Донбассе
11:51 В «Ленкоме» началось прощание с Леонидом Броневым
11:39 Матвиенко предложила оставлять больше денег в регионах
11:38 СК завел дело после смерти избитой в Красноярске школьницы
11:20 Мадуро отстранил главные оппозиционные партии от участия в президентских выборах
11:16 Биржа CBOE приостанавливала торги из-за спроса на биткоин
10:59 Путин наградил госпремией Людмилу Алексееву
10:50 Зарплату чиновников повысили впервые за 4 года
10:46 Вернувшийся с Маврикия президент ДС-Банка арестован по делу о растрате
10:43 Петроглифы Венесуэлы впервые нанесены на карты
10:24 Потраченные на санацию «Открытия» миллиарды вернутся в бюджет из ЦБ
10:23 Роспотребнадзор предложил маркировать вредные продукты
10:04 Осужденным за взрывы домов в Москве и Волгодонске предъявили новые обвинения
09:59 Выборы президента для повышения явки сделают праздником
09:44 Danske Bank предсказал укрепление рубля в 2018 году
09:25 Правительству РФ предложили удвоить сбор за утилизацию машин
09:17 РЖД перевели все поезда южного направления в обход Украины
08:58 Роструд вывел из «теневой экономики» 6 млн россиян
08:34 Дипмиссии США возобновили выдачу виз в трех городах России
08:01 Глава МВД Германии осудил сожжение флагов Израиля в Берлине
07:43 Трамп назвал лживые СМИ позором Америки
10.12 20:50 Сборная РФ по прыжкам на лыжах с трамплина поедет на ОИ-2018
10.12 20:24 Лариса Гузеева попала в базу данных «Миротворца»
10.12 20:03 Нетаньяху попросил Эрдогана не читать лекции о морали
Apple Boeing Facebook Google IT NATO PRO SCIENCE видео ProScience Театр Pussy Riot Twitter аварии на железной дороге авиакатастрофа Австралия Австрия автопром администрация президента Азербайджан акции протеста Александр Лукашенко Алексей Кудрин Алексей Навальный Алексей Улюкаев алкоголь амнистия Анатолий Сердюков Ангела Меркель Антимайдан Армения армия Арсений Яценюк археология астрономия атомная энергия аукционы Афганистан Аэрофлот баллистические ракеты банковский сектор банкротство Барак Обама Башар Асад Башкирия беженцы Белоруссия Белый дом Бельгия беспорядки бизнес биология ближневосточный конфликт бокс болельщики «болотное дело» большой теннис Борис Немцов Бразилия ВВП Великая Отечественная война Великобритания Венесуэла Верховная Рада Верховный суд взрыв взятка видеозаписи публичных лекций «Полит.ру» видео «Полит.ру» визовый режим Виктор Янукович вирусы Виталий Мутко «ВКонтакте» ВКС Владивосток Владимир Жириновский Владимир Маркин Владимир Мединский Владимир Путин ВМФ военная авиация Волгоград ВТБ Вторая мировая война вузы выборы выборы губернаторов выборы мэра Москвы газовая промышленность «Газпром» генетика Генпрокуратура Германия ГИБДД ГЛОНАСС Голливуд гомосексуализм госбюджет Госдеп Госдума госзакупки гражданская авиация Греция Гринпис Грузия гуманитарная помощь гуманитарные и социальные науки Дагестан Дальний Восток деньги День Победы дети Дмитрий Медведев Дмитрий Песков Дмитрий Рогозин доллар Домодедово Дональд Трамп Донецк допинг дороги России драка ДТП Евгения Васильева евро Евровидение Еврокомиссия Евромайдан Евросоюз Египет ЕГЭ «Единая Россия» Екатеринбург ЕСПЧ естественные и точные науки ЖКХ журналисты Забайкальский край закон об «иностранных агентах» законотворчество здравоохранение в России землетрясение «Зенит» Израиль Индия Индонезия инновации Интервью ученых интернет инфляция Ирак Ирак после войны Иран Иркутская область искусство ислам «Исламское государство» Испания история История человечества Италия Йемен Казань Казахстан казнь Калининград Камчатка Канада Киев кино Киргизия Китай Климат Земли, атмосферные явления КНДР Книга. Знание Компьютеры, программное обеспечение кораблекрушение коррупция космодром Восточный космос КПРФ кража Краснодарский край Красноярский край кредиты Кремль крушение вертолета Крым крымский кризис Куба культура Латвия ЛГБТ ЛДПР Левада-Центр легкая атлетика лесные пожары Ливия лингвистика Литва литература Лондон Луганск Малайзия МВД МВФ медиа медицина междисциплинарные исследования Мексика Мемория метро мигранты МИД России Минздрав Минкомсвязи Минкульт Минобороны Минобрнауки Минтранспорта Минтруд Минфин Минэкономразвития Минюст мировой экономический кризис «Мистраль» Михаил Саакашвили Михаил Ходорковский МКС Молдавия Мосгорсуд Москва Московская область мошенничество музыка МЧС наводнение Надежда Савченко налоги нанотехнологии наркотики НАСА наука Наука в современной России «Нафтогаз Украины» недвижимость некоммерческие организации некролог Нерусский бунт нефть Нигерия Нидерланды Нобелевская премия Новосибирск Новые технологии, инновации Новый год Норвегия Нью-Йорк «Оборонсервис» образование обрушение ОБСЕ общественный транспорт общество ограбление Одесса Олимпийские игры ООН оппозиция опросы оружие отставки-назначения Пакистан палеонтология Палестинская автономия Папа Римский Париж ПДД педофилия пенсионная реформа Пентагон Петр Порошенко пищевая промышленность погранвойска пожар полиция Польша похищение права человека правительство Право правозащитное движение «Правый сектор» преступления полицейских преступность Приморский край происшествия публичные лекции Рамзан Кадыров РАН Революция в Киргизии Реджеп Эрдоган рейтинги религия Реформа армии РЖД ритейл Роскомнадзор Роскосмос Роспотребнадзор Россельхознадзор Российская академия наук Россия Ростов-на-Дону Ростовская область РПЦ рубль русские националисты РФС Санкт-Петербург санкции Саудовская Аравия Сахалин Сбербанк Свердловская область связь связь и телекоммуникации Севастополь сельское хозяйство сепаратизм Сербия Сергей Лавров Сергей Собянин Сергей Шойгу Сирия Сколково Славянск Следственный комитет следствие смартфоны СМИ Совбез ООН Совет по правам человека Совет Федерации сотовая связь социальные сети социология Социология в России Сочи Сочи 2014 «Спартак» спецслужбы «Справедливая Россия» спутники СССР Ставропольский край стихийные бедствия Стихотворения на случай страхование стрельба строительство суды суицид США Таджикистан Таиланд Татарстан театр телевидение телефонный терроризм теракт терроризм технологии транспорт туризм Турция тюрьмы и колонии убийство УЕФА Украина Условия труда ФАС Федеральная миграционная служба физика Филиппины Финляндия ФИФА фондовая биржа фоторепортаж Франсуа Олланд Франция ФСБ ФСИН ФСКН футбол Хабаровский край хакеры Харьков Хиллари Клинтон химическое оружие хоккей хулиганство Центробанк ЦИК Цикл бесед "Взрослые люди" ЦСКА Челябинская область Чехия Чечня ЧМ-2018 шахты Швейцария Швеция школа шоу-бизнес шпионаж Эбола Эдвард Сноуден экология экономика экономический кризис экстремизм Эстония Южная Корея ЮКОС Юлия Тимошенко ядерное оружие Япония

Редакция

Электронная почта: politru.edit1@gmail.com
Адрес: 129090, г. Москва, Проспект Мира, дом 19, стр.1, пом.1, ком.5
Телефон: +7 495 980 1894.
Яндекс.Метрика
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003г. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2014.