Полiт.ua Государственная сеть Государственные люди Войти
13 декабря 2017, среда, 10:31
Facebook Twitter LiveJournal VK.com RSS

НОВОСТИ

СТАТЬИ

АВТОРЫ

ЛЕКЦИИ

PRO SCIENCE

СКОЛКОВО

РЕГИОНЫ

24 февраля 2011, 09:04

«Взрослые люди» с кардиохирургом и коллекционером Михаилом Алшибая. Часть 3

Продолжая цикл видеобесед «Взрослые люди» с классиками – учеными, деятелями культуры, общественными деятелями, ставшими национальным достоянием, – мы поговорили с доктором медицинских наук, профессором, заведующим отделением хирургического лечения ишемической болезни сердца Научного центра сердечно-сосудистой хирургии имени Бакулева, известным коллекционером живописи Михаилом Михайловичем Алшибая. Беседовала Любовь Борусяк. Эта часть беседы посвящена коллекции Михаила Алшибая, поэтому видеозапись оказывается критически важна ля понимания.

См. также:


Любовь Борусяк: Если судить по интерьеру, то мы находимся в музее или картинной галерее, но это не так – мы вновь пришли в гости к Михаилу Михайловичу Алшибая, известному кардиохирургу и коллекционеру. Сегодня мы будем говорить о его увлечении искусством и собирательством картин.

Михаил Михайлович, во время двух предыдущих встреч мы все время говорили о медицине. Теперь пришло время для другого вашего увлечения. Расскажите, пожалуйста, с чего все началось? Как вы стали коллекционером? И еще. Рядом с нами находится замечательная скульптура – Ева. Совершенно нетрадиционная символически. Расскажите о ней.

Михаил Алшибая: Если сравнивать мой дом с музеем, то это скорее дальний запасник, куда свалили всякое старье, которое никогда не попадет в экспозицию. Старье – это то, что связано со старьевщиком. Я здесь вроде такого старьевщика выступаю, Плюшкина.

А что касается этой Евы, которую я люблю, то здесь такая история. Это сделал Леонид Берлин, был такой замечательный скульптор. Берлин известен как авангардистский скульптор, он делал брутальные скульптуры из грубого металла, использовал рельсы, металлические конструкции. У него много мобилей, то есть движущихся скульптур, в которые включены какие-то механизмы. Кстати говоря, в Музее современного искусства на Петровке можно видеть одно такое страшное распятие. Но он мог лепить и нормальным образом. Я вам уже рассказывал о директоре нашего института, Бураковском. В нашем новом здании стоит голова Бураковского, слепленная Берлиным. И это замечательная скульптура. В этой работе ему удалось удержаться на тонкой грани: есть портретное сходство, формы достаточно традиционные, и в то же время это необычная скульптура. Я считаю ее очень удачной.

С Бураковским связана еще одна замечательная история. Была известная скульпторская мастерская, где работало много знаменитых скульпторов. Там у Аллы Пологовой была мастерская – она была замечательным скульптором, блистательным. Там была мастерская у Даниэля Митлянского. Я успел с ним немножко познакомиться при его жизни, это был очень симпатичный, своеобразный персонаж. Кстати, Митлянский тоже был связан с нашим институтом. Когда-то его оперировал Лев Исаакович Клионер, это была операция на сосудах ног. Был такой знаменитый хирург по венам у нас в институте. И когда я пришел к Митлянскому в мастерскую, я увидел там нескольких Клионеров: он его лепил. Так что все переплетено.

Были еще два таких скульптора – один из них, по-моему, еще жив – это Николай Силис. Лемпорт, Силис и Сидур, они начали втроем в 60-е годы. Кстати, мой Сидур сейчас находится на выставке, на Пречистенке. Так вот, Силис мне рассказывал, как их с Лемпортом – вот, кстати, там «Обнаженная» Лемпорта – Бураковский привел в операционную и показывал им операцию на сердце. Он их переодел и привел в операционную. Он оперировал – они смотрели. Художники всегда интересуются этим. Понимаете, тут все очень тесно переплетено.

А Бураковский считал – и я так считаю, – что художник, да и вообще любой человек должен хоть один раз увидеть операцию на открытом сердце. Потому что это меняет менталитет. Это не моя фраза, это сказал кто-то из американских президентов: «Два величайших достижения ХХ века – космические полеты и хирургия открытого сердца». И действительно, это грандиозное достижение человеческого разума. Когда любой профан видит, что происходит в операционной, это поражает воображение. Сердце останавливают, работает машина, кровь течет по прозрачным пластиковым трубкам, все это длится час, полтора, два, и потом сердце начинает работать. Мы этот аппарат отключаем, и если на следующий день увидеть пациента, который уже сидит, разговаривает, как будто с ним ничего особенного не произошло, это производит потрясающее впечатление. Кардиохирургия – это свидетельство и очень яркая иллюстрация грандиозных возможностей человеческого интеллекта. И, кроме того, там есть артистический элемент, поскольку мы это делаем руками, как художники. Каждый раз индивидуально, как высокие модельеры, мы шьем специально для каждого клиента. То есть это не конфекция, это даже не prêt-à-porter, это – высокое шитье.

Теперь о Леониде Берлине. В эту мастерскую как-то забрела модель. Я думаю, что это было в начале 70-х годов. А тогда были сложности с моделями. Кто-то привел модель, и она позировала. Все сели в кружок, начали ее лепить и все такое. И как рассказывала мне одна свидетельница этого процесса, лепили-лепили, но никто так ничего и не сделал. А Леня Берлин из этой модели в конечном счете отлил три бронзы. Одна из них – вот эта «Ева». Это как бы такая метафора. Потому что этот крохотный мужичонка, несчастный, раздавленный, с вяло торчащими гениталиями, с поднятыми в мольбе к Господу Богу или к ней руками, вы видите, она наступила ему на грудь и держит над ним эту странную гирьку. Было такое орудие убийства. «Иль с гирькой подкрадись, как опытный бандит», – писала Анна Андреевна когда-то в «Реквиеме». И вот она держит такую гирьку, или авиабомбочку, а, может быть, то самое яблочко, которым она когда-то соблазнила этого Адама.

Л.Б.: Оно сильно преобразилось за это время.

М.А.: Да, вытянулось немножко, но таков взгляд художника. И мне видятся в этом серьезный смысл, хотя в большей степени мне близка пластика. Мне кажется, что эта Ева для Берлина символизировала ярко выраженное женское начало. Вы же видите, что это такое мощное создание, но все-таки с отрицательной энергией. Это всего лишь одна из концепций, но она отсылает нас к знаменитой фразе Екклезиаста: «И еще узнал я, что горше смерти женщина. Потому что она – сеть, сердце ее – силки, а руки – оковы. Добрый пред Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею». Не исключено, что эта работа Берлина представляет собой метафору знаменитой фразы Екклезиаста.

Л.Б.: А у меня почему-то возникает ассоциация с мощными многочисленными родинами-матерями.

М.А.: А с «Рабочим и колхозницей»?

Л.Б.: И с ней тоже. Но особенно с Родиной-Матерью, примерно такой же по своему посылу. От нее исходит некая опасность, излишняя мощь, которая может раздавить все своими нежными ножками.

М.А.: Кстати говоря, если видеть ее в изолированном виде, без триптиха, то можно подумать, что это действительно метафора вот такой Родины-Матери-Защитницы, которая врага топчет и повергает. Тогда можно рассматривать ее как вариант сталинградской скульптуры Вучетича. Но дело в том, что это триптих. У меня, увы, только две части. Вот вторая часть, она невероятно массивна. Об этой скульптуре я тоже еще скажу. Это тоже такая литая бронза. Автор называл ее «Треугольник». И действительно, если вы присмотритесь, то увидите, что здесь такая конструкция, состоящая из треугольников, и включающая в себя трех персонажей. И здесь мы видим уже несколько иную картину. Опять же, здесь представитель сильной половины человечества, и он держит на своих судорожно напряженных руках, на коленях, два женских создания. Вот такая семья. И, конечно, он несет на себе всю тяжесть этих женских созданий.

Но есть еще и третья скульптура. Ее у меня нет. Я мечтал бы, конечно, ее найти. Там сидит эта же девушка, по-моему, она даже коленопреклоненная, и вот эта штука торчит у нее в затылке. Она уже одна, никаких мужских и дочерних персонажей там нет, и в голове у нее эта самая гирька. Не знаю, рассматривал ли он эти три скульптуры как некий триптих., но модель была одна и та же, мне это известно абсолютно точно. Он сделал три такие удивительные, странные, и, по-моему, очень красивые бронзы.

Я бы вам хотел еще одну штуку показать. Это тоже замечательный скульптор, Миша Неймарк. Он жив, ему 83 или 84 года. Это такая удивительная семья. Она – художник замечательный, с очень необычным жизненным путем. Она была тогда в самой супертусовке левой молодежи: Таня Назаренко, Наташа Нестерова, Ира Старженецкая – вот в какой она была компании. Это – Ира Мещерякова. Но в силу ряда обстоятельств и своего довольно непростого характера она ушла оттуда. В какой-то момент они создали семью с Мишей Неймарком – замечательным скульптором. И вот одно из его произведений. Это «Голый король» андерсоновский. Мне кажется, что скульптура о многом говорит. Она может восприниматься метафорой всех времен, в том числе и нашего страшного времени.

Но я ценю в ней не только эти смыслы. Глубокая ошибка разделять в искусстве концептуальный элемент и чисто формальные пластические качества, это всегда некое единство, это неразделимые вещи. Только тогда, когда они слиты, получается настоящее произведение. Я сейчас говорю условно, но вот возьмем, например, самое формалистическое произведение, «Супрематизм» Малевича. Казалось бы, ничего кроме формы. Он сам говорил, что главное – вес, сила, направление движения… Вроде бы он оперирует чисто пластическими элементами, но в действительности эти абсолютно отвлеченные формы наполнены глубокими смыслами.

Л.Б.: Михаил Михайлович, когда в первый раз мы встречались, вы говорили о том, что у вас интерес к пластическим искусствам возник в детстве, когда вы рассматривали медицинский атлас. А когда у вас возникла мысль о собирательстве? Когда возник интерес к современному искусству, с которым, насколько я понимаю, вы не были так хорошо знакомы до приезда в Москву?

М.А.: Сначала о том, как я решил собирать. Это болезнь, конечно. Страсть к собирательству – это такая форма фетишизма. В какой-то степени она присуща всем людям – все что-то собирали. У кого-то эта страсть глохнет, у кого-то прорастает, и я считаю, что это не совсем психически здоровые люди. Я с детства был таким коллекционером-фетишистом. Мой дядюшка называл меня «фонарщиком» и «ключником», потому что я действительно собирал маленькие шкатулочные ключики и карманные фонарики. Но это было такое несерьезное собирательство. Потом я начал собирать медицинскую коллекцию. Я коллекционировал медицинскую литературу, а потом стал коллекционировать клинические случаи – это моя лучшая коллекция. Я коллекционировал клинические случаи в голове, в описаниях, в рентгенограммах и так далее, и так далее.

А как я начал собирать предметы искусства? – Ну, это было, пожалуй, так. Все началось со смерти, со смерти художника Анатолия Зверева. Мой коллега, профессор Иоселиани, с которым мы сейчас вместе сделали большую выставку, дружил со Зверевым. Я у него видел его работы, и мне они нравились. Я хотел приобрести одну работу, и он все время обещал свести меня со Зверевым. И вдруг Зверев умер – это случилось в декабре 1986-го года. И вот тогда я понял: Зверев умер – и все! Работ его взять негде. И тогда я понял, что надо собирать. Вот с этого все и началось. Это был такой импульс.

Л.Б.: А после смерти Зверева наследники не продавали его картин? Их нельзя было купить?

М.А.: Никаких наследников у Зверева не было. У него были какие-то жены, какие-то дети, но он не жил в семье. У него был такой очень странный роман с вдовой поэта Асеева. У него не было дома по сути дела. Но, конечно, работы его были. И вот тогда Давид Георгиевич Иоселиани посадил меня в машину и повез в мастерскую к художнику Немухину. Он меня познакомил с ним, и мы до сих пор дружим. Немухин достал откуда-то из-под дивана большую папку и положил передо мной. Она была наполнена зверевскими акварелями и рисунками, и он сказал, что я могу выбрать три рисунка. Так началась моя коллекция. Кстати говоря, самый первый рисунок, который я выбрал, он висит на выставке. А здесь висит акварель «Обнаженная на осле» по мотивам «Золотого осла» Апулея. Это поздние, предсмертные работы, они 86-го года.

У Зверева вообще творчество развивалось странным образом. Он начинал блистательно. Потом был период некоторого упадка: когда он сделался популярен, он стал работать не то чтобы на продажу, наверное, нельзя так говорить… Но в последний год – и все это отмечают – у него был какой-то всплеск, он сделал большое количество чистых, ясных вещей.

Л.Б.: И вот перед вами большая папка: глаза разбегаются, выбрать трудно. Как же вы все-таки выбрали только три. Или были вещи, про которые вы сразу решили: хочу вот это.

М.А.: Вы очень точно сказали, что проблема выбора – самая сложная. Я до сих пор не знаю, как я сделал выбор тогда и делаю его сейчас. В этот момент какие-то рациональные вещи нельзя принимать во внимание. Ну, некоторые можно, но разве что слегка. Надо прислушиваться к собственной душе, к своему внутреннему голосу. И там я понял, когда увидел, что я просто должен взять то, что ложится на душу. Ну, «Дон Кихот» – мне всегда нравился этот персонаж; эта акварель висит на выставке. Вот здесь (показывает) меня такая странная эротическая составляющая, может быть, привлекла. А третья вещь, она очень ранняя, 61-го года, это – «Футбол». Я никогда не увлекался футболом, но я знал, что Зверев любил футбол. И что еще интересно, «Футбол» был написан на обороте плаката. На лицевой стороне фотография отпечатана: по кремлевской лестнице спускаются высшие должностные лица сталинского еще аппарата, Михаил Иванович Калинин и кто-то там еще. А на обороте Зверев жидким таким маслом изобразил фрагмент футбольного поединка. Замечательная вещь!

Л.Б.: Вас пленило наличие двух сторон?

М.А.: Может быть, это сыграло какую-то роль. Понимаете, Зверев и вообще искусство шестидесятников – это был протест, это искусство родилось с оттепелью. И в этом мне виделся некий смысл, а, может быть, я это потом придумал. Может быть, я позже обнаружил, что на лицевой стороне там Михал Иваныч Калинин, не знаю.

Л.Б.: То есть все начиналась с трех зверевских рисунков, и после этого остановиться было невозможно?

М.А.: Да, пошло-поехало… И вот вы еще спросили, почему я современное искусство решил собирать. У меня был путь, противоположный пути многих коллекционеров. Говорят, что Костаки начал чуть ли не с бриллиантов. Потом он перешел к иконам, потом к «мирискуссникам», потом к «бубнововалетцам», подошел в авангарду, а потом уже и к молодым художникам. Кстати говоря, он и Зверева собирал – у него была большая коллекция. И вот с ним произошла такая удивительная вещь: к нему приехал Альфред Барр – крупный функционер из Музея современного искусства в Нью-Йорке. Он посмотрел на это и сказал, что «Мир искусства», и «Бубновый валет» – все это надо убрать. Если ты действительно хочешь стать выдающимся коллекционером, ты должен собирать только классический русский авангард.

Понимаете, в чем дело, у меня всегда было пренебрежительное отношение к собиранию антиквариата или драгоценностей. Мне казалось, что это что-то такое немножко мещанское. Меня интересовал именно современный процесс, мне хотелось понять, а каковы, собственно, критерии качества. Почему некоторые произведения остаются в истории, а другие исчезают бесследно и никакой ценности не представляют. Я ставил перед собой абсолютно научную задачу. Это было исследование – я ведь ученый все-таки. Ходить по музеям? Но там этого не поймешь. И я решил поставить эксперимент. А эксперимент такой: ты платишь деньги, покупаешь, а потом ты с этим живешь. И либо эксперимент провален, и все это надо выкинуть на помойку, либо… Но когда ты платишь пусть даже небольшие деньги – а больших денег у меня никогда не было, – это тебя обязывает подумать.

Л.Б.: И вы выработали критерий? То есть за свои деньги вы начали заниматься вполне научным искусствоведением.

М.А.: Да, это было отличие. Потому что настоящий искусствовед не должен заниматься собирательством.

Л.Б.: Он должен платонически любить искусство?

М.А.: Ян Брук сказал: «Когда я стану этим заниматься, я сам никогда собирать не буду». Но очень многие искусствоведы все-таки сами собирают. Я не знаю, но мне кажется, что это может повлиять отрицательно, особенно если они собирают современное искусство. В этом случае появляется какой-то субъективизм. Мне хочется, чтобы искусствознание, как любая наука, было объективным.

Л.Б.: А как искусствоведение может быть полностью объективным? Я понимаю, что там есть научные методы, критерии, но все равно здесь невозможно полностью исключить субъективный подход. Или настоящему искусствоведу нравится только настоящее искусство?

М.А.: Вопрос сложнейший. И, кстати, о том, выработал ли я критерий. На этот вопрос я всегда отвечаю так: «Я сегодня нахожусь в той же самой точке, в которой я находился тридцать лет назад, когда начинал собирать искусство». Я не знаю, у меня нет критерия. Понимаете, субъективность везде, даже в астрофизике. Мир таков, потому что мы его видим таким. Все относительно. И все же мы понимаем, что Рембрандт или Веласкес великие художники. Можно говорить, что мне не нравится Веласкес. Ну, и пожалуйста – это ваше право. Но мы-то знаем, что такое Веласкес, хотя я понимаю, что это ощущение трудно вербализовать. Вот мало кому нравится Малевич в нашей стране, но мы, находящиеся в меньшинстве, понимаем, что Малевич – это Малевич! О «Черном квадрате» можно сказать сотни тысяч слов.

Л.Б.: Уже сказано.

М.А.: Да, их уже сказано много. Я где-то прочел или слышал, что существует двести вариантов трактовки знаменитого фильма Бунюэля «Андалузский пес».

Л.Б.: Даже у «Винни-Пуха» есть огромное количество интерпретаций, включая психоаналитические. Представители разных наук пытаются это разъять, и, как правило, целое при этом исчезает.

М.А.: Да, пожалуй. Искусства опасно касаться словом. Опять же, мы понимаем, Бунюэль – величайший кинорежиссер всех времен и народов, но вербализовать это трудно.

Л.Б.: Итак, вы ставите научный эксперимент.

М.А.: И он в каком-то смысле провалился.

Л.Б.: С другой стороны, здесь во всех комнатах большое количество картин. А дальше вы начали знакомиться с художниками, постепенно входя в эту среду.

М.А.: Да. Я познакомился с Владимиром Николаевичем Немухиным, он меня еще кое с кем свел. Но вообще-то к тому времени, когда я начал собирать, многих художников уже не было в живых.

Л.Б.: А потом они начали уезжать в массовом порядке.

М.А.: Да, начали уезжать. Потом довольно скоро прошел вот этот знаменитый аукцион «Сотбис» – в 88-м или в 89-ом году, я боюсь сейчас ошибиться.

Л.Б.: Когда в связи с перестройкой была большая мода на советских художников, когда начался такой бум?

М.А.: По-настоящему он начался после этого «Сотбиса». Там продавалось несколько работ авангарда 20-х годов (Родченко, Удальцова), но в основном это были мои нонконформисты. Я-то ведь начал собирать не официальных художников, а вот этих нонконформистов.

Л.Б.: Почему?

М.А.: Не знаю почему. Трудно ответить на этот вопрос. И вот этот «Сотбис» был шоком: там платили 5 тысяч фунтов за картину. Сегодня это кажется смешным, а тогда – грандиозным. Раньше их картины никому не были нужны, они их только дарили, их творчество валялось под ногами. Пятницкий, один из моих любимейших художников из этого круга нонконформистского, умер в 79-ом году, если не ошибаюсь, то есть задолго до того, как я начал этим заниматься. Я знаю истории, что его рисунки просто валялись на полу, рассыпанные в какой-то странной квартире, никому не нужные. И кто-то понимающий их просто сгребал. Вот такое дело.

Л.Б.: И уносил?

М.А.: Да. Я знаю человека, у которого штук тридцать изумительных рисунков Пятницкого. Это почеркушки, но изумительные – Пятницкий был блистательный художник. И вот этот человек, он их просто собрал на полу в квартире, из которой незадолго до этого Пятницкий ушел.

Л.Б.: А когда аукцион состоялся, как на это реагировала художническая среда? Люди почувствовали, что наконец-то их оценили?

М.А.: Многие художники после этого уехали работать за границу. Они заключили контракты с галереями. Я могу сказать, чем для меня лично был этот аукцион. В начале 87-го года я поехал в Измайлово – там тогда художники продавали свои картины. Я увидел там работу, которая просто покорила мое воображение. Я ее купил за 65 рублей; я торговался, потому что просили 80. Продавала ее молодая девушка; работа была абстрактная, беспредметная. Я воспользовался этим и цинично сказал: «Послушайте, ну, за что 80, тут же ничего нет». И она мне ее уступила за 65 рублей. Когда я ее взял, она сказала: «Вы знаете, это мамы моей работа, она неплохой художник, и даже достаточно известный». Я был счастлив. Я вам скажу больше: я до сих пор эту работу и этого художника безумно люблю. Она со мной почти 23 года, а я ее люблю и с удовольствием на нее смотрю.

Л.Б.: А вы познакомились с этой художницей?

М.А.: Конечно, я вскоре приехал к ней. Так вот, что для меня был этот «Сотбис»? Там были ее работы, и они были проданы. Дело не в том, что это были деньги – этот вопрос меня тогда не интересовал, – но это было как бы некое свидетельство. Я выбрал эту работу, абсолютно ничего не зная о художнице, я выбрал ее просто на основании своего чувства. И вдруг, на этом аукционе, в достойнейшей компании, она тоже прозвучала. Это Белла Левикова. Я очень люблю этого замечательного художника. Ее вещи были на очень хороших аукционах, они есть в прекрасных коллекциях. Но в силу своих личностных особенностей она никогда не занималась продвижением своих работ, не занималась пиаром. Она абсолютно чистый художник. Поэтому, к сожалению, она не очень известна широкой общественности, но очень широко известна в очень узких кругах. У нее нет рынка, но это достойнейший персонаж.

Л.Б.: Михаил Михайлович, коллекция начала разрастаться. Вы помните все, что вы покупали? Наверное, есть что-то любимое, на что вы любите смотреть постоянно. А остальное?.. Вот, например, эта картина, повернутая к стене?

М.А.: Ну, во-первых, я позволю себе сказать, что ее оборот интересней, чем лицо. Во-вторых, она была на выставке, я ее только что привез и поставил. Конечно же, я не все помню. Иногда я с удивлением обнаруживаю какие-то вещи. Например, недавно я нашел вот это. Боже мой, какая прелестная, какая потрясающая вещь. И вот поразительное дело, это – Ногаевская, работа 1931-го года.

Л.Б.: А вы не помнили, что она у вас есть?

М.А.: Я не думал, что у меня есть Ногаевская. Потом я вспомнил, откуда она мне досталась. Это беспредметная работа, здесь лишь слегка угадываются какие-то абрисы. По-моему, ее звали Елена Варнавовна, имя у нее было какое-то непростое. Она была авангардистским художником, а потом, когда начались эти страшные процессы 30-х годов, ей пришлось сдать позиции. В музее в Нукусе, в коллекции Савицкого, есть ее удивительный двусторонний холст. На одной стороне хроматическая таблица, просто цветные квадраты – это раннее произведение; а на другой стороне написан пейзаж с дирижаблем. И таких случаев в истории немало.

Вот у меня есть друг, Юрий Михайлович Носов. Это замечательный коллекционер, который стал художником. Видите, и так бывает. Ему когда-то по обмену достался большой холст Александра Шевченко, замечательного художника. Кстати, полгода назад была его большая выставка в Третьяковке. Это был поздний Шевченко, 42-й год. Картина называется «В парке», на ней изображен парк, там какие-то пионеры в галстуках, девушки… Вообще это замечательный период в творчестве Шевченко, но это тот период, когда он, будучи авангардным художником, просто вынужден был писать такие вещи. Так вот, Юрий Михайлович обратил внимание, что задник холста закрашен белой краской. По-видимому, тот коллекционер, который до него владел этой работой, тоже это заметил, но ему не хватило настойчивости. А под ней оказался шедевр. Я думаю, что это лучшая из всех работ Шевченко, экспонировавшихся на этой выставке. Что это за работа! На картине Батум, виден абрис батумской набережной, и мне понятно, где это написано. Шевченко бывал в Батуме. Там изображена курдянка, несущая на плече кувшин. Это парная вещь: такая курдянки есть еще в Русском музее. Понимаете, холсты одного размера. И он расчистил холст и спас картину, а иначе это погибло бы неминуемо. Вот такие удивительные вещи происходят в жизни коллекционера.

Л.Б.: А у вас такое бывало?

М.А.: Ну, у меня много чего бывало.

Л.Б.: Расскажите об этом. Кстати, вы говорили, что человек начал коллекционировать, а потом стал писать сам. С вами этого не произошло?

М.А.: Он не стал писать, он стал конструировать. Со мной это тоже произошло, но я не писать начал. Сейчас я вам об этом расскажу. Понимаете, любой человек – художник.

Л.Б.: Любой?

М.А.: Любой. Художник тоже может писать на продажу или делать портреты передовиков производства. И хирург может делать стандартные операции, а может пытаться создать новую конструкцию. И слесарь, и инженер могут заниматься творчеством. Что такое Эйфелева башня? Это инженерная конструкция и одновременно величайшее художественное произведение. Есть такая точка зрения, что настоящее искусство не утилитарно. Это не так. У Гумилева есть великое стихотворение, которое называется «Шестое чувство», оно примерно об этом.

А что такое архитектура? Она же всегда учитывает утилитарное. А что такое искусство? Ведь как оно родилось? Раньше оно было в храмах, а потом человеку захотелось иметь его дома. Родилось станковое искусство. То есть здесь утилитарный импульс изначально присутствовал.

Так вот, о моем творчестве и о творчестве Носова. Кстати говоря, лет шесть-семь назад в Москве, в Центральном доме художника, проходила выставка «Творчество искусствоведов». Мне сложно эту выставку охарактеризовать, работы там были разные, но встречались и просто замечательные. Там были работы Игоря Борисовича Порто, к сожалению, он умер еще не в старом возрасте. Это был очень известный искусствовед. Он сам фотографировал: у него были замечательные, высокохудожественные фотографии. Я видел в доме одного знаменитого коллекционера работу Костаки, написанную маслом. То есть ему это тоже было интересно.

Когда я начал собирать, мне стало интересно, а как все это делается. Я купил масло, дешевый мастихин, кисти и разбавитель. Но самую первую свою работу я написал скальпелем, поскольку мастихина у меня не было.

Л.Б.: Он для вас и привычней.

М.А.: Да, и привычней. И я написал такое маленькое маслице. Как-то у меня была Белла Левикова, которую я уже упоминал, и я ей показал картину. Она мне сказала: «Миша, вы же гениальный художник. Повесьте эту штуку на стену и никому не говорите, что ее написали вы. Пусть она висит среди этих картин». И я последовал ее совету. Конечно, это была игра, но я последовал ее совету. Но не думайте, что я стал писать картины. Я сразу хочу заявить, что живописью не занимаюсь. Но пробы были. Я иногда этим баловался, и у меня была такая крохотная картоночка, которая где-то стояла прислоненная. И ко мне пришла моя подруга, Оля Чернышева, замечательный художник. Это уже актуальное поколение. Вот вчера открылась грандиозная выставка в галерее со странным названием «Космоскоу», то ли это космическая корова, то ли что-то московское – понять нельзя. И там висят ее вещи. Ольга Чернышева очень известный художник. И вот она пришла ко мне. Смотрит, а у меня на стенах висят шестидесятники. Им, этой новой генерации, это абсолютно чуждо. Хотя они выросли из этого и даже понимают их, но им это абсолютно чуждо. И я ее спрашиваю:

- Тебе нравится что-нибудь?

Она говорит:

- Мне тут у тебя нравится только одна работа.

И показывает на мою картонку, написанную маслом. Я говорю:

- Оля, это моя вещь.

Вот такие странные вещи происходят. И чем дело закончилось? Мы с Олей Чернышевой сделали совместную выставку. И не где-нибудь, а в городе Амстердаме, между прочим, в очень хорошей частной галерее под странным названием «Метис». Там были ее акварели и мои рисунки. Мои рисунки представляли собой зарисовки хирургических операций, которые я делал. Примерно в одно время с историей, которую я рассказал, Оля Чернышева пришла ко мне на службу.

Л.Б.: Посмотреть, как вы оперируете?

М.А.: По-моему, кого-то проконсультировать, не помню точно. И она увидела у меня на столе рисунок, который я нарисовал после только что сделанной операции. Это даже трудно назвать рисунком, это было схематичное изображение того, что сделано. Она взяла его и сказала:

- Это замечательно. Ты понимаешь, здесь конструкция есть, смысл есть. Подари мне его. Я вставлю его в рамочку и повешу на стенку.

После этого прошло примерно двадцать лет. А я всю жизнь операции зарисовывал. Я потом больным начал это дарить, художникам, они тоже вставляли это в рамки и так далее. И вот через двадцать лет мы сделали такой проект. Видите ли, в чем дело? Я стал понимать, что это и на самом деле художественный акт. Там много смыслов.

Л.Б.: Михаил Михайлович, покажите что-нибудь. Мы разговариваем о ваших произведениях, но не показываем их.

М.А.: А может быть, так интересней, в этом есть какая-то интрига.

Л.Б.: Интрига останется для тех, кто будет читать это интервью. А для тех, кто будет смотреть, принесите, пожалуйста.

М.А.: Хорошо, я сейчас покажу кое-что. Я продолжал этим заниматься – и в какой-то момент стал понимать, что хирургия, и вообще медицина – это искусство, там, бесспорно, есть творческий элемент. Я как бы вышел за пределы этих рисунков и стал делать уже несколько другие вещи. Например, я стал использовать фотографию. И кончилось это тем, что состоялась выставка – сейчас не помню, до Амстердама или после – в галерее, которую я очень люблю. Она называется «Галерея А3», находится на Арбате, в Староконюшенном переулке. Эта галерея существует уже очень давно: недавно ей исполнилось двадцать лет. Для меня было честью там выставляться. За это время там было устроено несколько сотен выставок, и в том числе две мои. На одной я выступал как коллекционер. Я сделал проект, который назывался «Метафизика». Это была небольшая серия работ, в основном художников-шестидесятников. А второй проект был мой собственный: он назывался «Спираль и сердце». Я там показал целый ряд вещей, вот эти рисунки и фильм, где была снята хирургическая операция. Кроме того, я показал операционные – и не только операционные – фотографии. Там были довольно радикальные вещи. Например, сердца человеческие в банках с формалином, причем, это давно жило у меня как некие артобъекты. Так что акула Демиена Хёрста, она была вторична.

Л.Б.: По отношению к вашим экспонатам?

М.А.: Нет. Ну, вот я вам рассказывал про кожный атлас?

Л.Б.: Да.

М.А.: Эти муляжи – это же произведение искусства, художник срисовывал их в музее. Муляжи делались из воска, чтобы студенты могли видеть, как это выглядит. И делали это, конечно, скульпторы и художники, понимаете.

Я вам могу показать одну вещь. Вот здесь выполнена некая операция на реальном человеческом сердце, и вот она как бы заканчивается. Заканчивается самый драматический, центральный момент операции. И мне кажется, что с эстетической точки зрения это красивый объект, и он наполнен глубоким содержанием. Потому что операция на сердце – важный момент в жизни, судьбе, в индивидуальной истории каждого человека.

Л.Б.: А еще?

М.А.: Вот, например, можно взять одну из этих маленьких рамочек. Это «Фрактальная спираль» – тоже объект с той выставки. Дело в том, что сердце – это спираль. Сердце функционирует, как спираль. Оно не просто сжимается и разжимается, оно совершает вращательные движения по часовой стрелке и против часовой стрелки. И сама по себе сердечная мышца – это спирально свернутый мышечный лоскут. Дело в том, что эта спираль фрактальная, а фрактальные закономерности в человеческом организме, в том числе и в сердце, они тоже существуют. И они работают, потому что вся жизнь так устроена: фракталы, логарифмические спирали, золотое сечение, ну и так далее…

Л.Б.: А много картин было на этой выставке?

М.А.: Да, было довольно много работ. Моя живопись, фотографии… Понимаете, в чем дело, я не склонен слишком серьезно относиться к этой моей деятельности. В «Галерее А3» директор – очень хорошо известный в Москве человек, сам, кстати говоря, художник. Я ему рассказывал что-то про свои проекты, но, честно говоря, я собирался делать там какой-то коллекционерский проект. А он мне сказал очень твердо: «Мне это не нужно. Я хочу, чтобы ты сделал именно этот, хирургический, проект. Потому что это по-настоящему интересно». Ну, и выставка получилась. А после этого Виталий Пацюков предложил мне сделать нечто похожее в Центре современного искусства. И там я просто показал фильм о сделанной операции. Там тоже висели какие-то из этих вещей на стенах и было такое живое обсуждение. В общем, это получилось довольно оригинально.

Понимаете, эту тему, «хирургия как искусство», я все время представлял на художественных площадках, а мне хотелось вынести эту идею на наш профессиональный форум. И мне это удалось осуществить. Это было прошлым летом. Все рождалось спонтанно, но место было выбрано очень точно, я его придумал. Это было в городе Таганроге. Вы понимаете? – Синтез медицины и искусства.

Л.Б.: Да, конечно. Антон Павлович Чехов.

М.А.: Это была большая конференция, которая проходила в течение двух дней. Организовал ее Александр Ефимович Дюжиков, знаменитый ростовский кардиохирург, который тесно связан с нашим институтом. И называлась она так: «Кардиология и кардиохирургия как тема и предмет искусства». И я думаю, что такой конференции в мире все-таки не было. Надо сказать, что все приехали, приехали наши знаменитые хирурги. Я боялся, что все это превратится в самую обычную медицинскую конференцию, но все напряглись, подумали и сделали прекрасные доклады. И оказалось, что все занимаются искусством. Вот так.

Л.Б.: Поразительно интересно! То есть у вас нет двух разных направлений в жизни, она неразрывна.

М.А.: Меня иногда упрекают в том, что мое увлечение искусством отвлекает меня от моей хирургической деятельности. Но я скажу так. Во-первых, искусство – это не более 10% моего времени. Если бы я занимался исключительно искусством, то у меня была бы значительно большая коллекция.

Л.Б.: Но она у вас и так очень большая.

М.А.: Дело не в том, что большая. Именно потому, что у меня очень мало времени, иногда я не мог доехать до художника, который хотел мне подарить картину. Вот не доезжал – и все. Я не мог позволить себе очень многие вещи. Кроме того, я считаю, что это дает мне для хирургии очень много. И вообще, о чем тут говорить? Интердисциплинарность – это важнейший принцип.

Л.Б.: А совсем современное искусство вас интересует как коллекционера? И какой период нашего авангарда вам кажется наиболее плодотворным?

М.А.: Честно говоря, мне наиболее интересно искусство сегодняшнего дня, потому что все остальное – антиквариат. А я уже говорил, как я относился к нему. Но сейчас, правда, я изменил эту свою точку зрения. В какой-то момент я даже начал собирать какие-то антикварные вещи, но это не было системным собирательством. Я вдруг почувствовал, что мастер, который это делал, вкладывал туда часть своей души. Он не только заработать хотел. И я изменил эту свою точку зрения, я понял, что прикладное искусство тоже можно любить.

Л.Б.: Михаил Михайлович, а как вы чувствуете себя в этом доме? У вас нет ощущения, что это похоже на запасник музея? У картин нет своей отдельной жизни, потому что все они здесь вместе и, может быть, даже несколько перепутаны. Или у вас какой-то принцип есть, чтобы они не просто здесь находились, а жили?

М.А.: Они и так живут. Вы же понимаете, что в любом музее в экспозиции находится только 3% картин.

Л.Б.: В музее – да. Но ведь это дом, место их жизни, и, может быть, они хотят, чтобы их видели, чувствовали?

М.А.: Это невозможно. Но иногда… Вот был такой великий человек, Игорь Санович. Он недавно умер. Это был величайший коллекционер нашего времени. Санович собирал все. Он жил в маленькой двухкомнатной квартире. Его коллекция значительно больше, чем моя. А главное, он собирал действительно шедевры: у него одних Фальков было тридцать штук, не говоря обо всем остальном. У него была огромная коллекция – восточная, античная, иудаика, какие-то римские вещи, иконы – все, что хотите. Все это было примерно в таком же виде, только более плотном. Он гениальный мастер экспозиции, у него все было завешено сплошь. Правда, у меня тоже все завешено сплошь.

И вот был такой эпизод. У меня в коллекции был замечательный Бурлюк. Я с ним расстался – это была такая вынужденная ситуация. У меня просили этого Бурлюка на выставку, но он был настолько прекрасен, что мне не хотелось его показывать.

Л.Б.: Есть вещи, которые жалко отдавать и не хочется показывать?

М.А.: Я не хотел показывать, потому что это была дорогая для меня вещь и все такое. И я уклонился от того, чтобы показать Бурлюка. Это было лет четырнадцать назад. И Санович, когда узнал об этом, он сказал: «Знаешь, Миша, ты глубоко неправ, так нельзя делать. Надо было дать вещь на выставку. Это единственное, что ты можешь сделать для художника». И вот когда вы говорите о жизни картины, то настоящая жизнь картины там, на выставке. Ну, что она здесь висит? Никто кроме меня и нескольких моих друзей ее не видит. Очень многие вещи, которые у меня стоят как бы таким неприглядным образом, я выставлял. Их увидели люди, а потом они вернулись сюда. Конечно, у меня есть много вещей, которые еще не выставлялись, но их час придет обязательно.

А теперь о картине, которая стоит у стены, повернутая обратной стороной. Вот у меня недавно был проект, который я сделал на «Арт-Манеже». «Арт-Манеж» – это огромная ежегодная, такая немножко салонная выставка. По счету это был пятнадцатый «Арт-Манеж», пятнадцатая выставка. Когда-то это было местом, где выставлялось и современное, актуальное искусство. Но в 98-ом году произошла ужасная вещь: замечательный художник, мой друг Авдей Тер-Оганьян, устроил там перформанс «Юный безбожник» и порубил топором иконы. Ну, конечно, не иконы, а довольно грубые и ширпотребные бумажные имитации икон. Ну и, вы помните, начался страшный скандал. Начался жуткий скандал, и человеку реально грозила тюрьма. Он вынужден был эмигрировать в Чехию. Когда вся эта история разворачивалась, мне позвонил наш общий приятель, тоже замечательный художник, и сказал, что надо помочь: Авдею нужны деньги на адвоката. Я дал ему какую-то сумму, не очень большую. А Авдей подарил мне работу и написал на обороте текст, который я могу, не боясь, прочесть: «Мише Алшибая с благодарностью за поддержку в деле борьбы с реакционным православным клерикализмом».

Естественно, Авдей Тер-Оганьян никогда на «Арт-Манеже» не висел. И «Арт-Манеж», к сожалению, в значительной своей части превратился в такое не очень высокохудожественное место. А мне позвонила замечательная Ира Мелешкевич, которая организует это в течение многих лет. Она все прекрасно понимает и прекрасно разбирается в искусстве. Ира сказала, что у нее есть для меня стеночка. И я решил повесить там работы современных художников, начиная с 80-х годов и кончая сегодняшним днем. Всего было семнадцать работ. В центре этой экспозиции была размещена вот эта вещь Тер-Оганьяна. Мне смутно помнится, что это происходило на том самом месте, где он производил эту акцию. И там висели еще картины моих замечательных друзей.

Вы знаете, я всегда показывал шестидесятников, я никогда не показывал современных художников, Мне казалось, что они живые, активные, их и так знают, они еще подождут. Я-то общался в основном с ними, шестидесятников многих уже не было. А здесь я повесил моих друзей. У этой экспозиции была своя концепция. Я назвал этот проект «Вход и выход», потому что там были две двери: начальная – точка входа и конечная – точка выхода. Там была «Дверь» Рогинского, но не та классическая красная «Дверь», это была «Дверь», которую он сделал в Париже в 89-м или 90-м году. Поскольку из старого поколения Рогинский генетически наиболее тесно связан с этими актуальными художниками, – и они сами так считают, – то все начиналось с этой «Двери». Потом висел Вадик Захаров, Леня Тишков, Оля Чернышева, там был Петя Филиппов, Кулик, Бартенев. Там была не одна концептуальная линия – там были очень разные художники, но все из сегодняшнего контекста. Была небольшая работа Шутова, и в конце три вещи совсем молодых художников, которые вот именно сейчас активно работают.

Л.Б.: То есть растут у вас на глазах.

М.А.: Да. Это Лариса Богоявленская, Миша Левин. И последней тоже была «Дверь», но сделала ее Лариса Бортина. Мне всегда казалось, что искусство непрерывно, и вот некий отрезок этого процесса я показал. И сегодня мне, конечно, интересны эти молодые. Я хочу все бросить и собирать только их. Во-первых, это доступно, а для меня этот вопрос всегда немаловажен. Во-вторых, сегодня многие просто хотят попасть ко мне в коллекцию. Не буду скрывать, что это так. И я воспользуюсь этим. Но вообще-то, это очень непросто, когда тебе дарят работу. Я считаю, что немного есть вещей, которые должны у меня в коллекции находиться. Но отказаться нельзя никогда: обижать художников нельзя. В общем, здесь много таких тонких аспектов есть.

Л.Б.: Михаил Михайлович, вы до начала записи нашего разговора сказали, что вам звонит сто тысяч человек. У вас огромный круг общения, как вам с этим живется? Помнить о таком количестве людей, поддерживать с ними отношения, общаться, плюс больные, которые вам звонят непрерывно, что мы сегодня наблюдали, – это, наверное, непросто.

М.А.: Я должен с ужасом – подчеркиваю, с ужасом, – признать, что иногда я раздражаюсь. Это невероятно тяжело. Ко мне обращаются с любыми просьбами, но главное – это больные. Понимаете, это же страдающий человек, поэтому приходится брать трубку, звонить своим друзьям, чтобы как-то ему помочь. И все это продолжается. Понимаете, у нас же нельзя просто прийти в поликлинику, надо идти к тому, кого ты знаешь. Мне звонят десятки друзей-недрузей с просьбой помочь одному, другому, третьему... Эта диспетчерская работа занимает время, и это крайне тяжело.

Л.Б.: А вы никому не отказываете?

М.А.: Наверное, нет. Если кому и отказал, то только в состоянии невменяемости. Ну, как можно отказать, если человек болеет? Но я все время думаю, что есть люди, которым в этом смысле еще тяжелее. Вот, например, Бокерия. У него в сто раз больше знакомых, как он выходит из положения?! Или, например, артисты. Я знаю, что Пугачева каждый год или два меняет номер своего телефона. Ну, просто невозможно иначе. Я терял несколько раз телефоны – а, может быть, их крали, – но ничего не было жалко, кроме записной книжки. Когда терял телефоны, был в ужасе, но через две недели записная книжка полностью восстанавливалась.

Л.Б.: Потому что все звонили?

М.А.: Да, все звонили.

Л.Б.: Мне кажется, что это очень тяжелая жизнь. Ну, я понимаю, когда доктору звонят только по медицинским делам, но у вас еще и художественные.

М.А.: С художниками я разговариваю жестко, и надо сказать, они прекрасно все понимают. А вообще художники очень любят поговорить. Но я всегда могу сказать, что я занят, что иду в операционную, и, знаете, никто не обижается.

Л.Б.: Работа, коллекционирование, художественные эксперименты с совершенно нетрадиционными артобъектами, фотография, плюс еще и кино, которое вы очень любите. Как вы все успеваете?

М.А.: К сожалению, кино почти не смотрю сейчас. Выход на Бунюэля – редчайший случай, поскольку сеанс был поздним. Но я вам уже говорил, что кино важное место занимало в моей жизни.

Л.Б.: Да, вы говорили, что в юности очень им увлекались.

М.А.: Когда-то, когда у меня было не так много работы, я постоянно ходил в «Иллюзион» и пересмотрел там все. А сейчас я исповедую концепцию Питера Гринуэя, что кино погибло. Кино умерло. Кинематографа больше нет. Меня многие пытаются убедить, что это не совсем так, и я понимаю, что, конечно, что-то есть. Но великая эпоха, великого кино, она закончилась. Я с удивлением узнал, что Питер Гринуэй двадцать лет ездит по миру и говорит, что кино умерло. Кстати, и в Москве он читал лекцию. Он – последний представитель этого великого кино. Наверняка есть неплохие кинорежиссеры, но то, что для меня означает кино, для меня это погибло.

Сегодня есть видео-арт. Вот это, пожалуй, есть. И это очень странно – художник вместо картины показывает фильм. Видео-арт сегодня вобрал в себя то, что раньше было кино.

Л.Б.: А живопись, пластические искусства, они живы?

М.А.: Моя точка зрения такова: пластический элемент нельзя устранить. Более того, я думаю, что живопись ждет новый этап развития. Конечно, это будет другая живопись. Даже Дэмиен Хёрст, которого я сегодня уже вспоминал, стал делать какую-то живопись. Здесь простая штука. Кино все-таки очень завязано на технологию, но всегда существовали плоскость, масло и карандаш. Конечно, есть фотошоп, где можно проводить линию. И вот тут важно решить вопрос с тиражами, потому что произведение искусства должно быть уникально. Но этот вопрос всегда обсуждался. Вот, например, в скульптуре. Кто знает, сколько копий скульптор отлил? Вот я недавно прихожу на выставку и вижу, стоит моя «Ева».

Л.Б.: То есть Берлин сделал несколько копий?

М.А.: Да. Или стоит у меня Эрнст Неизвестный – небольшая скульптурка 55-го года и фотография, на которой Эрнст своей рукой написал: «Это моя работа. Там пляшущая идиотка. Всего должно быть семь экземпляров». Я вам ее еще покажу, это ранний Эрнст. У меня есть и более поздний, 70-х годов, но он сейчас на выставке.

И еще одну работу я вам хочу показать. Это удивительный художник, и кроме того, он мой пациент – я его оперировал несколько лет назад, что немаловажно. Я человек 30-35 из этого мира оперировал. Это замечательный художник – Юрий Ведерников. Работа 77-го года, причем это с натуры сделано. В Клязьме, где он живет, он подсмотрел это и сделал набросочек вот этих трех девушек.

Л.Б.: Изумительная работа.

М.А.: Да, она веселая.

Л.Б.: Какая же она выразительная.

М.А.: Вообще это удивительный художник, он ученик Василия Яковлевича Ситникова, его адепт. Он и сейчас работает, делает огромные картины, трехметровые. Один коллекционер скупает у него все на корню. И, понимаете, он мало кому известен. Я хочу ему сделать настоящую выставку.

Л.Б.: Совершенно чудесная работа, она меня просто пленила.

М.А.: Вот видите, какие здесь вещи. Я потому и прислоняю их к стенкам. Всем все нравится, потом мне придется все это дарить, как принято на Кавказе. А вот эта работа досталась мне от моего друга, великого русского поэта, которого тоже никто почему-то не знает. Пушкина все знают, а Игоря Холина знает только узкий круг. Раньше эта вещь принадлежала Холину. Эрнст Неизвестный сделал ее в 55-м году, она из серии «Больные», называется почему-то «Пляшущая идиотка». Всего должно быть семь экземпляров. В 91-м году Холин ее атрибутировал.

Л.Б.: Замечательная работа. У вас здесь столько сокровищ, что все не пересмотреть. А есть что-то батумское?

М.А.: Да. И это – особая тема. Пять лет назад я решил, что должен собрать кое-что о Батуми. Помните, в прошлый раз я вам говорил, что Батум был в составе трех империй. В 19-м году туда пришли англичане, и англичане выпустили марки. Почтовая марка и сейчас является атрибутом государственности, а в то время это было вообще очень важно. И вот действительно в течение полутора лет были в обращении марки батумской почты. Сначала там просто было написано «Батумская почта», потом англичане для утверждения своего величия внесли туда слова «British occupation». Некоторые из этих марок являются довольно редкими, и я хотел собрать небольшую коллекцию этих батумских марок. В результате я немножко расширил задачу: стал собирать не только марки, но и открытки батумские. Мне казалось, что если четко очерчен круг, для меня, человека, давно коллекционирующего картины, не составит труда создать батумскую коллекцию. Я думал, батумских открыток всего штук пятьсот есть, а марок – от силы штук семьдесят. И вот получилась страшная вещь: это оказалось просто бесконечным. Этот несчастный мой Батум превратился просто во вселенную. Мне говорили, что там всего пятьсот открыток, а у меня их пять тысяч. И я знаю, что очень многого еще не хватает. Ведь все время появляется что-то новое. Вот, например, позавчера мне открытку прислали с изображением недостроенной грузинской церкви. Я не мог представить, что такое существует. Это фотооткрытка примерно 1923-го года.

Но самое интересное, что марок тоже оказалось очень большое количество разновидностей. Я стал в этой области настоящим специалистом. Там есть свои критерии подлинности, и их нужно знать, потому что эти марки подделывали с первого дня их выпуска. Среди тех марок, которые встречаются на рынке, примерно 90% – фальшивые. Причем подделывали все: и редкие марки, и ширпотребные. Большинство подделок было сделано в начале 20-х годов, потому что эти марки пользовались тогда популярностью. Батум – это такая экзотика! К этому привязалась вся история батумской почты. И здесь я сделал несколько открытий. Я опубликовал штук пятнадцать статей, посвященных батумской филателии, филокартии. Ну, и батумскую живопись я немножко собираю. В Батуми было не так много художников, но кое-что есть. Вот Шевченко, например, но эта картина у Юры Носова.

Л.Б.: А кроме вас Батумом кто-то занимается? Или вы оказались уникальным специалистом, которому это важно по биографическим причинам?

М.А.: Вы знаете, как это ни парадоксально, Батумом в основном интересуются в Англии. У меня сейчас хорошая батумская коллекция, но все-таки лучшая коллекция находится в Британии. Особенно, что касается филателии. Видите ли, какая странная история, в Англии написано три книги о марках Батума. Три огромные книги! Первая – в 35-ом году, вторая – в 80-е годы, третья – в 92-ом году. Это был целый двухтомник. Блистательные книги. С какой любовью и интересом они сделаны! В России нет почти ничего – только пара статей. В Грузии тоже ничего нет. Мне интересно этим заниматься не ради самих марок. Для меня за этим стоят человеческие судьбы. Благодаря моим батумским связям, я знаю персонажей, которые печатали эти марки, которые там же, на батумской почте, начали делать фальшивки. Это грандиозная история, это история человеческой психологии, страстей, трагической человеческой судьбы. Вот такая за этой филокартией и филателией стоит идея. Эта моя коллекция, она, в общем-то, – о жизни, по крайней мере, в русско-грузинской части истории Батума. В Батуми родилась моя бабушка, там родилась моя мама, потом я родился. Я – батумский парень. В Батуми есть некоторые семьи, предки которых еще при турках там жили. Но они ничего не собирают, к сожалению. Есть в Батуми один совершенно замечательный парень. Он – мой конкурент, но я стараюсь, чтобы мы с ним никогда не пересеклись. У него неплохая коллекция, хотя она значительно меньше, чем моя, но у него есть вещи, которым я завидую. Коллекционерское соревнование, оно всегда должно быть. Оно стимулирует.

Л.Б.: А что дальше? Для ваших детей Батум и то, чем вы занимаетесь, будет что-то значить?

М.А.: Они очень любят со мной туда ездить. В последние годы я езжу туда с ними вместе. Даже попали в военную переделку августа 2008-го года. Мы были в Батуми, когда это все началось. Честно говоря, драпали оттуда. Драпали, потому что могли там застрять надолго, а это было невозможно для меня по работе, и детям надо было в школу. В результате получилось романтическое приключение. У нас был обратный билет на 9-е число, прямой: тогда на короткое время восстановили прямые рейсы. Естественно, рейс отменился, и мы бежали через Турцию. Это было романтическое приключение, потому что я всегда мечтал попасть в Трапезунд, где бывал мой дед в 16-м году. Я не был там до этого момента, но попал туда при этих драматических обстоятельствах. И мы провели целый день в Трапезунде. Мы перешли пешком границу с Турцией, на такси доехали до Трапезунда. Там нам с огромным трудом, потому что народ бежал, достали билеты через Стамбул в Москву. Для детей, особенно для маленького Лёвки, это было тяжелое физическое испытание, но одновременно это были незабываемые для них дни. Я помню, как мы стояли в Стамбуле в аэропорту в очереди, чтобы садиться на московский рейс. И Лёва – ему было тогда лет семь-восемь – сказал мне: «Папа, папа, эти дни – лучшие в моей жизни!» И через две буквально минуты он забился в истерике, пришлось дать ему подзатыльник. Я думаю, что это будут важные для них воспоминания.

Л.Б.: Огромное спасибо. Безумно все интересно. А вы воспоминания пишете?

М.А.: Пока нет.

Л.Б.: Почему?

М.А.: А когда оперировать?

Л.Б.: Нет, я серьезно говорю. Мне кажется, что это совершенно необходимо.

М.А.: Я хочу, но тяжело. Тогда надо все бросить. В перерывах между операциями я пишу и медицинские статьи, и филателистические. Я вообще довольно легко пишу с детства. Но воспоминания – это серьезный труд. Вот сейчас я жду с нетерпением этих десятидневных новогодних каникул. С одной стороны, они для меня ужасны, потому что люди все равно продолжают болеть. Но в этих каникулах есть огромная прелесть. Я в эти десять дней, когда меня никто не будет беспокоить, сяду и что-нибудь напишу.

Л.Б.: Успехов вам. Спасибо.

М.А.: Спасибо вам.

Обсудите в соцсетях

Система Orphus

Главные новости

10:31 Социологи предсказали рекордно низкую явку на выборах президента
10:23 На развитие госпоисковика «Спутник» выделили еще четверть миллиарда рублей
09:57 Источники рассказали об отказе Сбербанка и Alibaba от создания СП
09:40 Транзит российского газа восстановлен после взрыва на австрийском хабе
09:39 США пообещали вернуться к вопросу Крыма
09:21 Украина задумалась об остановке поездов в РФ
09:17 Объявлены лауреаты премии «Большая книга»
09:08 На Олимпиаду поедут более 200 спортсменов из РФ
12.12 21:22 Саакашвили вызвали на допрос в качестве подозреваемого
12.12 21:11 Путин перечислил условия успешного развития России
12.12 20:50 Задержанного после взрыва в Нью-Йорке обвинили по трем статьям
12.12 19:46 «Хамас» провозгласило третью интифаду
12.12 19:38 НАСА прекратило переговоры о закупке мест на «Союзах»
12.12 19:23 Оргкомитет ОИ-2018 допустил появление россиян под национальным флагом
12.12 19:00 Рогозина не устроил отчет госкомиссии по крушению «Союза»
12.12 18:50 Пожар после взрыва на газовом хабе в Австрии полностью потушен
12.12 18:39 Директор ФСБ объявил резню в ХМАО терактом
12.12 18:21 Россия приостановила работу посольства в Йемене
12.12 18:16 МОК дисквалифицировал шесть хоккеисток и результаты сборной РФ
12.12 18:03 МВД РФ обвинило боевиков из Сирии в звонках с угрозами взрывов
12.12 17:59 НАТО продлило полномочия генсека Столтенберга до 2020 года
12.12 17:43 Суд отказался снять с Telegram штраф за нераскрытие данных ФСБ
12.12 17:32 Генпрокуратура РФ подготовила французам запрос по делу Керимова
12.12 17:23 СМИ сообщили о намерении ЕС продлить санкции против России
12.12 16:50 Бомбившие боевиков в Сирии самолеты ВКС прибыли в Россию
12.12 16:38 «Первый канал» решил частично транслировать Олимпиаду
12.12 16:25 Киев пригрозил осудить Поклонскую за военные преступления
12.12 16:18 Пчелы сибирских старообрядцев помогут в исследованиях опасной болезни
12.12 15:55 Суд заочно арестовал владельца «Вим-Авиа»
12.12 15:42 Варвара Караулова решила просить Путина о помиловании
12.12 15:29 Глазьев поддержал создание крипторубля ради обхода санкций
12.12 15:22 ЕСПЧ присудил россиянам 104 тысячи евро за пытки в полиции
12.12 15:04 СМИ рассказали об инструктаже Кремля по сбору подписей за Путина
12.12 14:43 «Яндекс» назвал самые популярные запросы за 2017 год
12.12 14:28 Европа осталась без российского газа из-за взрыва на газопроводе
12.12 14:22 Прочитан полный геном вымершего сумчатого волка
12.12 14:14 Песков подтвердил включение твитов Трампа в доклады для Путина
12.12 14:00 Минобрнауки РФ поддержало обучение школьников «Семьеведению»
12.12 13:55 «Сколково» и «Янссен» поддержат проекты по диагностике и терапии социально-значимых заболеваний
12.12 13:51 ФБР признало право генпрокурора не сообщать о встречах с Кисляком
12.12 13:44 Песков признал «большое волнение» Кремля из-за Саакашвили
12.12 13:37 Новый препарат замедляет развитие болезни Хантингтона
12.12 13:26 Минспорта финансово поддержит решивших не ехать на ОИ-2018
12.12 13:25 Помощник Путина раскритиковал «Роскосмос» за неумение делать деньги
12.12 13:11 Украинское Минобрнауки разработало отдельную модель для русскоязычных школьников
12.12 13:06 CardsMobile и Bitfury Group объединяют рынок программ лояльности
12.12 13:00 ОКР попросит МОК пересмотреть решение о российском флаге
12.12 12:41 ОКР одобрил участие российских спортсменов в ОИ-2018 под нейтральным флагом
12.12 12:39 По делу о хищении денег из разорившихся банков арестованы топ-менеджеры
12.12 12:35 ГП потребовала заблокировать сайты «нежелательных» организаций
Apple Boeing Facebook Google iPhone IT NATO PRO SCIENCE видео ProScience Театр Pussy Riot Twitter Абхазия аварии на железной дороге авиакатастрофа Австралия Австрия автопром администрация президента Азербайджан акции протеста Александр Лукашенко Алексей Кудрин Алексей Навальный Алексей Улюкаев алкоголь амнистия Анатолий Сердюков Ангела Меркель Антимайдан Аргентина Аркадий Дворкович Арктика Армения армия Арсений Яценюк археология астрономия атомная энергия аукционы Афганистан Аэрофлот баллистические ракеты банковский сектор банкротство Барак Обама Башар Асад Башкирия беженцы Белоруссия Белый дом Бельгия беспорядки биатлон бизнес биология ближневосточный конфликт бокс болельщики «болотное дело» большой теннис Борис Немцов борьба с курением Бразилия Валентина Матвиенко вандализм Ватикан ВВП Великая Отечественная война Великобритания Венесуэла Верховная Рада Верховный суд взрыв взятка видеозаписи публичных лекций «Полит.ру» видео «Полит.ру» визовый режим Виктор Янукович вирусы Виталий Мутко «ВКонтакте» ВКС Владивосток Владимир Жириновский Владимир Маркин Владимир Мединский Владимир Путин ВМФ военная авиация Волгоград ВТБ Вторая мировая война вузы ВЦИОМ выборы выборы губернаторов выборы мэра Москвы Вячеслав Володин гаджеты газовая промышленность «Газпром» генетика Генпрокуратура Германия ГИБДД ГЛОНАСС Голливуд гомосексуализм госбюджет Госдеп Госдума госзакупки гражданская авиация Греция Гринпис Грузия гуманитарная помощь гуманитарные и социальные науки Дагестан Дальний Восток декларации чиновников деньги День Победы дети Дмитрий Медведев Дмитрий Песков Дмитрий Рогозин доллар Домодедово Дональд Трамп Донецк допинг дороги России драка ДТП Евгения Васильева евро Евровидение Еврокомиссия Евромайдан Евросоюз Египет ЕГЭ «Единая Россия» Екатеринбург ЕСПЧ естественные и точные науки ЖКХ журналисты Забайкальский край закон об «иностранных агентах» законотворчество здравоохранение в России землетрясение «Зенит» Израиль Ингушетия Индия Индонезия инновации Интервью ученых интернет инфляция Ирак Ирак после войны Иран Иркутская область искусство ислам «Исламское государство» Испания история История человечества Италия Йемен Казань Казахстан казнь Калининград Камчатка Канада Киев кино Киргизия Китай климат Земли КНДР Книга. Знание Компьютеры, программное обеспечение Конституционный суд Конституция кораблекрушение коррупция космодром Восточный космос КПРФ кража Краснодарский край Красноярский край кредиты Кремль крушение вертолета Крым крымский кризис Куба культура Латвия ЛГБТ ЛДПР Левада-Центр легкая атлетика Ленинградская область лесные пожары Ливия лингвистика Литва литература Лондон Луганск Малайзия Мария Захарова МВД МВФ медиа медицина междисциплинарные исследования Мексика Мемория метро мигранты МИД России Минздрав Минкомсвязи Минкульт Минобороны Минобрнауки Минсельхоз Минтранспорта Минтруд Минфин Минэкономразвития Минэнерго Минюст «Мистраль» Михаил Саакашвили Михаил Ходорковский МКС мобильные приложения МОК Молдавия Мосгорсуд Москва Московская область мошенничество музыка Мурманская область МЧС наводнение Надежда Савченко налоги нанотехнологии наркотики НАСА наука Наука в современной России «Нафтогаз Украины» недвижимость некоммерческие организации некролог Нерусский бунт нефть Нигерия Нидерланды Нобелевская премия Новосибирск Новые технологии, инновации Новый год Норвегия Нью-Йорк «Оборонсервис» образование обрушение ОБСЕ общественный транспорт общество ограбление Одесса Олимпийские игры ООН ОПЕК оппозиция опросы оружие отставки-назначения офшор Пакистан палеонтология Палестинская автономия Папа Римский Париж ПДД педофилия пенсионная реформа Пентагон Петр Порошенко пищевая промышленность погранвойска пожар полиция Польша похищение Почта России права человека правительство Право правозащитное движение православие «Правый сектор» преступления полицейских преступность Приморский край Продовольствие происшествия публичные лекции Рамзан Кадыров РАН Революция в Киргизии Реджеп Эрдоган рейтинги религия Республика Карелия Реформа армии РЖД ритейл Роскомнадзор Роскосмос «Роснефть» Роспотребнадзор Россельхознадзор Российская академия наук Россия Ростов-на-Дону Ростовская область РПЦ рубль русские националисты РФС Санкт-Петербург санкции Саудовская Аравия Сахалин Сбербанк Свердловская область связь связь и телекоммуникации Севастополь сельское хозяйство сепаратизм Сербия Сергей Лавров Сергей Полонский Сергей Собянин Сергей Шойгу Сирия Сколково Славянск Следственный комитет следствие смартфоны СМИ Совбез ООН Совет по правам человека Совет Федерации сотовая связь социальные сети социология Социология в России Сочи Сочи 2014 «Спартак» спецслужбы «Справедливая Россия» спутники СССР Ставропольский край стихийные бедствия Стихотворения на случай страхование стрельба строительство суды суицид Счетная палата США Таджикистан Таиланд Татарстан театр телевидение телефонный терроризм теракт терроризм технологии Трансаэро транспорт туризм Турция тюрьмы и колонии убийство уголовный кодекс УЕФА Узбекистан Украина Условия труда фармакология ФАС ФБР Федеральная миграционная служба физика Филиппины Финляндия ФИФА фондовая биржа фоторепортаж Франсуа Олланд Франция ФСБ ФСИН ФСКН футбол Хабаровский край хакеры Харьков Хиллари Клинтон химическое оружие химия хоккей хулиганство цензура Центробанк ЦИК Цикл бесед "Взрослые люди" ЦРУ ЦСКА Челябинская область Чехия Чечня ЧМ-2018 шахты Швейцария Швеция школа шоу-бизнес шпионаж Эбола эволюция Эдвард Сноуден экология экономика экономический кризис экстремизм Эстония Южная Корея ЮКОС Юлия Тимошенко ядерное оружие Якутия Яндекс Япония

Редакция

Электронная почта: politru.edit1@gmail.com
Адрес: 129090, г. Москва, Проспект Мира, дом 19, стр.1, пом.1, ком.5
Телефон: +7 495 980 1894.
Яндекс.Метрика
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003г. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2014.