Полiт.ua Государственная сеть Государственные люди Войти
3 декабря 2016, суббота, 14:45
Facebook Twitter LiveJournal VK.com RSS

НОВОСТИ

СТАТЬИ

АВТОРЫ

ЛЕКЦИИ

PRO SCIENCE

ТЕАТР

РЕГИОНЫ

13 июня 2015, 08:13

«Мы остались вдвоем с Кикой…»: Ленинград – Проскуров – Сосьва

Осип Мандельштам, Корней Чуковский, Бенедикт Лившиц и Юрий Анненков. 1914 г. Фото: Карл Булла
Осип Мандельштам, Корней Чуковский, Бенедикт Лившиц и Юрий Анненков. 1914 г. Фото: Карл Булла

Фрагмент из большой публикации воспоминаний и писем Е.К. Лившиц, выходящей этим летом в издательстве «ОГИ» в шестом выпуске мандельштамовского альманаха «Сохрани мою речь…» (составитель - Павел Нерлер). Этот выпуск посвящен 65-летию С.В. Василенко, текстолога и исследователя жизни и творчества О.Э. Мандельштама, создателя первой в мире библиографической экспозиции Мандельштама в г. Фрязино. Альманах содержит традиционные «мандельштамоцентричные» рубрики: «Публикации и материалы к биографии», «Современники», «Статьи и исследования», «Классика», «Из “Мандельштамовской энциклопедии”», «Венок поэту» и «Varia и Dubia».

Публикация и вступительная заметка Павла Нерлера.

А если Вы боитесь, что я буду много есть, так обещаю Вам, я буду есть совсем-совсем мало, ну чуть-чуть, только чтобы не умереть с голода…

16 октября 1937 года забрали ее мужа, поэта и переводчика Бенедикта Лившица, одного из руководителей «заговора писателей против Сталина под руководством Н. Тихонова и И. Эренбурга»1.

А 31 декабря 1940 года арестовали и ее саму – Екатерину Константиновну, или Тату, Лившиц (в девичестве Скачкову-Гуриновскую).

В эти три с лишним года промежутка ей было суждено пережить сокрушительный удар: отказ киевских и проскуровских родственников мужа взять к себе зачумленного племянника.

Осиротевшего Кирилла, или Кику, приютили и спасли совершенно чужие люди! Сначала его забрали в детский дом. Там он повел себя дерзко и однажды запустил стулом в воспитательницу, обозвавшую его заклятым сыном заклятого врага народа. Тогда его взял под свою опеку близкий друг – Алексей Матвеевич Шадрин2.

А в 1941 году десятиклассник Кирилл Лившиц записался добровольцем на фронт, но был демобилизован по малолетству и вскоре, вполне вкусив блокады, в очень тяжелом состоянии (дистрофия 3-й степени) был эвакуирован сначала в Череповец, где работал на железной дороге, а затем в Уктус под Свердловском (предположительно, в военный госпиталь). Там, подделав документы (накинув себе пару лет), он все-таки попадает в армию. После краткой подготовки едет на фронт — матросом Волжской флотилии и 18 октября 1942 года погибает под Сталинградом, попав под бомбежку3. Похоронен на Мамаевом Кургане.

Итак, накануне 1941 года арестовали и Екатерину Константиновну. Добиваясь от нее самооговора, следователь Ефимов бил ее на допросах и плевал в лицо4. 18 апреля 1941 года ее приговорили по трем статьям (58.8, 10 и 11) к семи годам лагерей и двум годам поражения в правах. После кассации приговор изменили и срок снизили до пяти лет5.

Екатерина Лившиц. 1920-е гг.

Свой срок Екатерина Константиновна получила, как она сама считала, за разговоры в кругу жен репрессированных по так называемому «грузинскому делу», когда основательно «погромили» всю грузинскую колонию в Ленинграде. И в самом деле – ее дело было коллективным. Обе ее товарки были арестованы несколько раньше ее: Варвара Ивановна Топадзе (1909- ??), врач-хирург больницы им. Эрисмана – 2 ноября6, а Цуца (Александра Федоровна) Карцивадзе – ближайшая подруга Е.Л. – 12 декабря 1940 года. Цуцу первоначально приговорили к высшей мере наказания, но 19 мая 1941 года заменили расстрел десятью годами ИТЛ – сроком, к которому с самого начала приговорили Топадзе. Цуцу отэтапировали в Севвостлаг, а ссылку после освобождения (в 1950-1956) она провела в Енисейске. В 1943 году в Вятлаге погиб ее муж - Кита (или Константин Романович) Мегрелидзе, а сама Цуца умерла в 1960 году.

У Таты, как видим, был самый мягкий приговор. Свои пять лет лагерей бывшая балерина провела в Сосьве, в лаготделении Севураллага. «Видели бы мои предусмотрительные родители, — писала Е.Л. в своих незаконченных «Воспоминаниях» — как я вернулась с Урала, не имея права жить в Ленинграде, без паспорта, с соответствующей справочкой, в бушлатике, перешитом из старой шинели, верно служившей неизвестному мне русскому солдату все военные годы, и с 17 рублями в кармане, заработанными мною за 5 лет!»

...Лишь в 1946 году Екатерина Константиновна освободилась из лагеря. Полгода, до 23 июля, она, уже вольнонаемная, проработала техником-конструктором вcе в той же Сосьве7. Затем – несколько месяцев в Осташкове, откуда перебралась в город Щербаков (Рыбинск), где около двух лет работала нештатным руководителем различных самодеятельных кружков. С конца 1947 года по май 1948 года – в Луге, где работала в артели «Красный трикотажник» разрисовщицей по пластикату (в мастерской по ручной росписи женских косынок и платков), а затем художницей в аналогичной артели в Толмачеве. В 1951—1952 гг. Тата Лившиц работала в Сиверском лесхозе8. И все это — в «застоверстной» зоне и дрожа от страха потерять даже такую работу.

27 марта 1953 года с Екатерины Константиновны, наконец, сняли судимость, но по амнистии. С этим она решительно не согласилась: обращаясь в прокуратуру, требовала полной и безоговорочной реабилитации9. Последняя и воспоследовала, но только в 1955 году: тогда же или даже в 1956 она вернулась в Ленинград — какое-то время жила на заработки машинистки и гонорары от переизданий переводов, сделанных в свое время мужем.

Екатерина Лившиц. 1960-е гг.

Когда арестовали ее саму, Тату, следователь (или тюремный прокурор?), во-первых, дал ей понять, что Бена уже нет в живых, а потом, видимо, сраженный ее скорбной красотой, предложил — без обиняков и сентиментальностей — выйти за него замуж.

Задумайтесь!..

Мало было той власти, «отвратительной, как руки брадобрея», отобрать у Екатерины Лившиц все, что ей было дорого, — разорить семейный очаг, расстрелять мужа и осиротить сына! Нет, палачам хотелось оприходовать еще и ее саму — с пользой для общества и к собственному удовольствию!

Так восхитимся мужеством этой хрупкой и беззащитной женщины, отказавшейся от столь лестного предложения:

Так вот каков он — праздник скифский.
Каэр без права переписки
И с конфискацией семьи!
А ненасытная медуза
Над каждой люлькою союза
Свивает щупальца свои.

И произнес убийца Бена:
«Иди, ищи ему замену.
Глядишь, и я тебе сгожусь?..»
Но нет, не общая природа
У слуг и у врагов народа:
«Я с мертвыми — не развожусь!»

Самым последним испытанием, выпавшим на долю Екатерины Константиновны, были затяжные, начавшиеся в 1980 году, хлопоты об издании однотомника Б. Лившица10. Срываясь то в унижения, то в отчаянье, они велись сначала в Москве (в «Художественной литературе» — где не увенчались успехом), а затем в Ленинграде (в «Советском писателе» — где увенчались, но не сразу).

Издавать или не издавать? Со «Стрельцом» или без? С купюрами или без оных? Сколь полным должен быть поэтический корпус и какими должны быть примечания? — на всю эту изнурительную борьбу с добровольными апостолами трусости, своеволия и безгласности ушли последние годы и последние силы. Работа, ведись она по-человечески с самого начала, заняла бы не 9-10 лет, а 2-3, от силы 4 года.

Вечер, организованный секцией художественного перевода и секцией поэзии, состоялся в Доме писателей им. В.В. Маяковского 24 декабря 1986 года и прошел замечательно. Помимо Екатерины Константиновны, прочитавшей свои воспоминания, в вечере принимали участие С. Иванов, Ю. Корнеев, Э. Линецкая, Н. Рыкова, А. Урбан и В. Шефнер.

1 декабря 1986 года Тата Лившиц писала Манане Мегрелидзе11: «Книга все еще строится. Она должна выйти в 87 году. Как бы дотянуть в более или менее человеческом виде».

А в 1987 году – тому же адресату: «Мне бы пожить еще годика два, дождаться выхода книги, порадоваться и немного привести в порядок архив. Но я все время забываю, что мне скоро будет 85!!!!

Сейчас умирать ну никак нельзя. Такие интересные новости, такие надежды. Так оживилась даже наша захолустная, провинциальная жизнь...»

И снова в том же году и тому же адресату: «С книгой у меня опять осложнения. Парнис потребовал (он комментатор) себе 6(!) листов на комментарий. Это неслыханно. В противном случае грозится выйти из издания. Ему хочется развернуться вовсю. Похвастаться своей эрудицией, а книга опять может быть отложена. Эпоху он, конечно, знает прекрасно, но кровушки выпил он из всех нас изрядно»12.

А когда в 1989 году книга, наконец, вышла, Екатерины Константиновны уже не было в живых. Она умерла 1 декабря 1987 года.

Даже гранок заветного тома ей увидеть не привелось, не то что подержать книгу в руках!.. И никак не избыть горького чувства несправедливости, досады и общей вины.

В публикуемую подборку включены воспоминания, которые писались в 1980-е годы по моей просьбе и хранятся у меня. Благодарю А.И. Разумова за оказанную помощь.

П.Н.

 [Проскуров]

Так было вплоть до ареста мужа. Они пришли в 6 часов утра и ушли уже вечером. Первое время они встречались13, а потом попривыкли, я все время была при обыске. Мальчик вернулся из школы, принес сразу три пятерки. Его допустили к отцу. Они сидели друг против друга, и отец что-то долго говорил сыну. Я не мешала им и никогда потом не спрашивала у сына, что говорил ему отец. Уходя, прощаясь со мной на пороге, Бен сказал мне: «Я знаю, что я вернусь, жди меня. Меня спасет сознание моей полной невиновности и глубокая вера в Бога».

Бенедикт Лившиц. 1934 г.

Мы остались вдвоем с Кикой. Я рассталась с немкой, отпустила домработницу и поступила на службу заведовать научной библиотекой зубной поликлиники на Невском, благо, что там не требовали анкеты.

Сначала очень трудно было с передачей денег в тюрьму. Мы дежурили, ходили на перекличку, перед днем передачи ночевали на Воинова14, а приняв деньги у первых 10-12 человек, ГПУшник выглядывал из окошечка и говорил: «Квитанции кончились, больше денег не принимаю». Это было специально сделано для издевательства и над заключенным, и над тем, кто передавал деньги. Ведь письма, свидания, передачи, пока шло следствие, были запрещены. Единственная весточка с воли были денежные передачи. Если деньги у вас приняли, значит заключенный находится еще в этой тюрьме, а он в свою очередь знал, что вас еще не взяли, вы вообще на воле.

Игра в дефицит квитанций продолжалась после ареста мужа месяца два или три. Эти толпы, дежурящие около тюрьмы, эти переклички, всенощные брожения по набережной не могли не привлекать внимания прохожих. Очевидно, это сочли неудобным и канитель с квитанциями кончилась. В день, назначенный для вашей буквы, вы могли придти в любое время и передать деньги. Со мной вместе передавали люди, фамилии которых начинались на буквы Л, М и Н. Я обычно в эти дни встречалась в приемной МВД и у прокурора с Липочкой Медведевой15, с Цуцей16 - фамилия ее мужа Мегрелидзе17 (он тоже сидел) и с Назарбековой18. Тогда-то мы и подружились с Цуцей на всю жизнь.

Хождения к прокурору Израйлевичу19 были совершенно напрасными. Он не только не наблюдал за делом, но даже не знал ничего. В железном сундучке у него лежали папки с «делами». Каждый раз он заглядывал в папку с делом мужа, в которой лежал один единственный листочек. И каждый раз он говорил мне одно и то же: он обвиняется в статьях 8, 10, 11, т. е. в терроре (заговор писателей с целью убийства Сталина), групповой и антисоветской агитации и в фашизме. И только один раз он добавил от себя: «Вы знаете, что подлежите административной высылке из Ленинграда?»20 «Я к этому морально готова», - ответила я.

Приблизительно через полгода меня в справочной обманули, вернее, дали неправильные сведения, будто муж уже переведен в какую-то другую тюрьму.

Я поняла, что дело его кончено, и, прежде чем меня выслать, у меня сейчас возьмут подписку о невыезде из Ленинграда.

Никаких родных у меня не было. Мама21 умерла, папа женился на другой женщине. Отношения у меня с нею были вежливые, но без сердечности. Кроме того, она из-за своего происхождения была на всю жизнь перепугана. С этой стороны нечего было ждать помощи.

У мужа была жива мать и два брата. Младший жил, как и мать, в Киеве, старший – Юзик (Иосиф) – в Проскурове22. Он был врачом, и был женат на женщине, которая пережила ужасную трагедию: на ее глазах, в течение нескольких минут петлюровцы убили ее отца, мужа, снесли шашкой голову старшему (лет 10-ти) сыну, младшему отрубили ногу, а 3-х летней девочке - ручку. Плечи ее и руки были в глубоких шрамах23. Теперь у них была еще и общая дочка, старше Кики года на четыре 24.

Бен когда-то сказал мне: «Я за нашего сына не боюсь, что бы с нами не случилось, Юзик его не бросит. Он так хорошо относится к Сариным детям, что никогда не покинет родного племянника в беде». Я запомнила эти слова и написала Юзику, который в это время был у матери в Киеве, не возьмет ли он [Кику] на то время, пока я буду устраиваться в ссылке, Кику к себе, чтобы не подвергать его случайностям и скитаньям, пока я не устроюсь с жильем и работой. Он ответил согласием. И вот, из страха, что у меня возьмут подписку о невыезде и боясь опоздать, я даю в Киев телеграмму, что выезжаю и получаю ответную в несколько слов: «Воздержитесь приездом, ждите письма».

Как мне воздержаться, ведь позже я не смогу выехать? И я еду с сыном в Киев, не дождавшись письма. На Тарасовской улице25, в квартире, где столько лет жил Бен, его мать не открыла мне дверь и через дверь сказала мне: «Юзик уехал, Вам же телеграфировали, чтобы Вы не приезжали!»

Что мне оставалось делать, если меня даже видеть не пожелали, если мать ничего не спросила о своем сыне? Я еду в Проскуров к Юзику, оставив Кику у своей бывшей домашней портнихи, которая вышла замуж за управляющего маминым киевским домом.

В Проскурове первой встретила меня испуганная моим приездом Сара. Она бросилась ко мне с мольбой: «Ради Бога! Ничего не говорите Юзику. Я скрыла от него Ваше письмо. У него больное сердце, он не переживет, если узнает правду. Я сказала ему, что Бену дали 3 года». Реакция Сары меня не удивила - она охраняла мужа, детей, свое спокойствие, слишком много горя уже пришлось ей пережить. Но я не могла себе представить, что Юзик встретит меня так, как будто я, возвращаясь с курорта, по дороге заехала к ним с родственным визитом. Он меня ни о чем не спросил, ни разу не упомянул о Бене, о Кике. Я приехала к ним как раз на еврейскую пасху. Они радушно угощали меня и уложили спать на роскошное супружеское ложе. Наутро Сара пришла ко мне, села у кровати. Я молчала, говорить мне было нечего. Я и без слов все понимала.

Тогда заговорила она.

- Вот, Таточка, Вы молчите, я же знаю, зачем вы приехали. Но я не могу взять Кику даже на самый короткий срок. Он мальчик, будет шалить, пачкать, мне нужно будет за ним убирать, а у меня больные ноги. Все, что я могу сделать - дать Вам денег на дорогу.

И протянула мне сторублевку.

- Нет, спасибо, не надо.

- Вот уж вы и обиделись. Даже денег не берете от меня.

- Если мне нужны будут деньги, я у вас попрошу.

Это был наш последний разговор. Они для меня перестали существовать. Несмотря на свое больное сердце, Юзик прожил после этого более 10 лет, Сара еще дольше, но никогда мне не забыть их отношения. Я знаю твердо: если бы мы переменились ролями, Бен никогда не выгнал бы ни жену брата, ни его дочь. Я уехала в тот же день.

Юзик молча проводил меня через садик до калитки. Пройдя несколько шагов, я обернулась: он все еще стоял на том же месте и смотрел мне вслед.

Мы вернулись в Ленинград.

Писатели, которых я встречала на Литейном по дороге в Большой Дом, делали вид, что не замечают меня, да и я сама отворачивалась, чтобы избежать того неловкого положения.

Как-то я зашла к молодым Чуковским, но Марина26 повела меня в кухню, так как должна была придти Ида Наппельбаум27, а Марина, зная, что Ида болтушка, решила меня спрятать. Больше я к Чуковским не заходила.

Судьба сблизила меня с подругами по несчастью - мать Сережи Колбасьева28, Люба Стенич29, О. Н. Гильдебрандт30 (жена Юркуна - мы и раньше были очень близки), семья Шадриных31.

Лида Чуковская32 и Анна Андреевна33 пришли ко мне первыми на следующий день после ареста Бена, потом мы с А.А. вместе ходили на набережную в пересылку узнавать, где наши («Реквием»). Зощенко34, когда встречал меня, неизменно подходил, осведомлялся о деле. Все соседи по квартире хорошо относились к нам.

Я работала все там же. Е.Н. Шадрина посоветовала мне купить пишущую машинку, сказала: «машинка всегда прокормит», и была права. Франковский35, с которым Бен приятельствовал, все свои переводы поручал печатать мне. Появились друзья-поклонники: Вс. Ник. Петров36, Шадрин (которого на время выпустили) - оба из кузминского окружения и оба «преданные до гроба», и жизнь это подтвердила.

В сентябре 38 года мне объявили в справочной: 10 лет отдаленных лагерей без права переписки - шифр, стыдливо прикрывавший подлинный приговор: расстрел37. Пришли, конфисковали вещи, в пустую, голую, усыпанную рваными бумажками комнату поселили семью шофера ГПУ (славный парень, сбившийся с панталыку, сын профессора Путейского института и буфетчицы Кокарев). Жен перестали брать. Мне даже присудили гонорар за последний перевод Гюго38.

Так мы и жили. Я все еще надеялась: а вдруг Бен вернется! Молилась за него, как за живого. Кика учился хорошо. Мы старались скрыть наше несчастье, но сестра соседки преподавала в этой школе, она сообщила директору, а та - уже всем педагогам. Однажды на уроке математички Кика чем-то провинился. Я не знаю точно, то ли разговаривал, то ли еще чем-то нарушил дисциплину. Повторяю, я не знаю, только ничего злостного он не сделал. Тогда математичка, наверное, из тех ослепленных правоверных, которых было немало несмотря на огромное количество арестованных и которые верили, что ни за что не берут, раз взяли, значит было за что, при все классе объявила во всеуслышание: «Твой отец - враг народа и, уходя в тюрьму, завещал тебе разлагать советскую школу!» Кика сорвался с места, подскочил к ней с сжатыми кулаками и заорал: «Я Вас убью!» Она вылетела из класса. Кику исключили из этой школы.

Мне было предложено перевести его в другую, но он отказался. Он был очень высоким, стеснялся своего роста, считал, что его примут за второгодника и третьегодника. В своей-то школе он шел со всем классом еще с нулевки, так тогда назывался подготовительный класс, и он со слезами сказал мне: «в свою школу я пошел бы, а в чужую ни за что». Я рассказала это директору - фамилия ее была Бедная: - «Я бы взяла его,- ответила она, но математичка не согласится». Кика очутился вышвырнутым на улицу и, главное, тяжело раненым, даже изуродованным морально.

26 октября 37 года и все, что было после

Арест Б.Л. до поездки в Проскуров

Я взглянула на ручные часы мужа, лежавшие на ночном столике. Через весь циферблат шла глубокая трещина. У меня в ногах спала французская бульдожка. Она залаяла, и я проснулась. Никаких часов на столике, конечно, не было. В соседней комнате - кабинете мужа - тяжело топали солдатские сапоги. В коридоре, против моей комнаты, сидел дворник, уныло свесив голову: он просто хотел спать. Было 5 часов утра. Я пошла к мужу. Шторы в его комнате не были раздвинуты, горел яркий вечерний свет. Два человека в военной форме стояли посередине. У книжных полок, подальше от прочей мебели сидел Б. К. Он был не одет. Мне это показалось таким унизительным. Ни на кого не глядя, я подошла к нему и очень строго сказала:

- Почему ты сидишь в одном белье? Надень халат!

- Вы жена? - спросили меня.

- Да.

Тот, что пограмотнее, очевидно не просто солдат, а сотрудник, он и распорядился всем, снял с гвоздя халат, ощупал карманы и дал мужу.

- Ну, что ж! Начнем с этого угла.

Так они и пошли, шаг за шагом, медленно двигаясь вдоль стен, перетряхивая все книги, раскрывая все ящики, ощупывая, нет ли где-нибудь двойного дна или тайника. Но когда дело дошло до архива, когда они увидели рукописи, папки, бесконечные пачки писем (Б. К. очень пунктуально все собирал, начиная с 1909 года) - у них опустились руки. Последовал звонок к начальству, которое распорядилось все взять с собой. Сначала они не позволяли мне говорить с мужем, подходить к нему, но потом пообвыкли и уже не мешали нам. Обыск длился более 12 часов, и все это время я либо ждала рядом с ним, либо даже у него на коленях. Сын пошел в школу, и, когда он вернулся, я позвала его к отцу. Они сидели лицом к лицу, и отец что-то говорил сыну. Мальчик смотрел ему в глаза и только молча кивал головой. Я никогда не спрашивала сына, что говорил ему отец.

Наша большая квартира, где к тому времени жили 4 супружеских пары, три домработницы и двое детей, как будто вымерла. Никто не ходил по коридору, не говорил по телефону, не хлопала парадная дверь, даже не шумели примусы, эти неизменные спутники нашего довоенного быта. Я уже знала эту глубокую, зловещую тишину несчастья: так же тихо было у нас несколько лет назад, когда очень тяжело болел Кика, и уже никто не верил в его выздоровление, и никто не смотрел мне в глаза. Так же, как и тогда, все притаились, словно ждали чего-то, в дальнем конце квартиры.

Настал вечер, кончился обыск, ни мы, ни они ничего не ели за это время - только курили. Старший все звонил в Большой Дом, добивался машины и, возвращаясь, жаловался, что уж очень много работы, все машины в разгоне, хоть и работают круглые сутки. Он спросил меня, где костюмы Б. К. Я повела его в детскую (какое странное, совсем вышедшее из употребления слово, но, действительно, наши мальчики - Кика и Юрочка, наш сосед - выросли в этой комнате, самой большой и солнечной). Там стоял старинный трехстворчатый гардероб. Я указала на пальто и костюмы Бена, и он перетащил все это в кабинет и бросил на кровать. Бедный, наивный Б. К. собирался в тюрьму как на курорт, он уложил и бритву, и одеколон, и зеркальце, белье, халат, подушку, одеяло, хотел взять мою фотографию, но гепеушник сказал: не берите, мы много их взяли. Часов в 8 вечера приехали какие-то люди с большим мешком, свалили в него все материалы, письма и фотографии, велели Б.К. одеться, вывели его в коридор, запечатали комнату и понесли все вещи вниз. Б.К. обнял на пороге меня. Я до сих пор помню шершавое прикосновение его пальто, когда я прижалась к нему лицом. И он сказал мне, все еще не разжимая объятия: «Я знаю, что вернусь. Меня спасет сознание моей полной невиновности и моя вера в Бога! Жди меня!»

«Не идите за нами и не подходите к окну», - приказали мне. Его увели по черному ходу. И только тогда я заплакала.

На следующий день я, с той же наивностью, с какой Б К. укладывал свой чемодан, пошла в Союз. На лестнице я встретила Хаскина - директора Литфонда39. Мы были хорошо знакомы, жили на одной даче! Дети наши дружили. Я сказала ему о том, что случилось, он тут же сделал шаг назад, лицо его мгновенно стало каменным, таким брезгливо враждебным, что я тут же повернулась и переступила порог Союза писателей только через 20 лет - после реабилитации Б.К. Назавтра я получила из Литфонда письмо следующего содержания: «Лившиц! (не Е.К., не «тов.», не «граж.», а просто Лившиц!) Немедленно верните пропуск в лечебный отдел Литфонда!»

Не отдала я им этого пропуска: и противно было, да и не могла – он остался в запечатанной комнате. Вечером того же дня ко мне пришла Анна Андреевна и Лида Чуковская. (А.А. много раз бывала у нас и раньше – одна и с Пуниным, как-то приходила втроем с Осьмеркиным. Рассказывала о том, как хлопотала о сыне, о Пунине40). Когда Лида сообщила ей, что взяли Лившица, А.А. тут же встала и сказала: «Идем к ней». И сколько раз потом мы виделись с А.А., и не один раз вместе стояли в очередях у красной тюремной стены.

Бена арестовали 26 октября, а 28-го (кажется) он должен был выступать в доме Маяковского и пригласительные билеты уже были напечатаны, но еще не разосланы. Не печатать же новые, да и не успеть, и фамилию Лившица густо замазали тушью. Потом мне показали такой билет и рассказывали, что как только люди получали эти билеты, они подносили их к лампочке, и тогда явственно выступала зачеркнутая фамилия.

Мы окружаем имена умерших черной рамкой, в знак траура, печали и уважения к покойному, а зловещая черная полоска, которая должна бесславно скрыть, уничтожить память о человеке, это - похороны заживо. Я сталкивалась с этим и потом, в другой форме, когда издавали переводы Б.К. без указания фамилии переводчика41.

Люди исчезали, и не было к ним никакого пути. Ни передачи, ни письма, ни свидания. Единственно, что допускалось - раз в месяц передать деньги и справиться у прокурора. И даже это было очень нелегко. Деньги принимались в определенное число, в день, назначенный для каждой буквы алфавита. Составлялись списки, надо было ходить на перекличку, отмечаться. Как и всегда, при таком порядке, списками этими завладевали наиболее энергичные, физически сильные (теперь таких называют пробивными) и беспощадные люди. Раз в неделю надо было ходить отмечаться, в последние дни перед твоей буквой - отмечаться два раза, утром и вечером, а накануне - дежурств весь день и ночь. Не окажешься на месте, немедленно и безвозвратно вычеркнут.

Был конец октября, мой первый день пришелся на ноябрь, холодный, ветреный день. Спрятаться негде. Стоять на улице не разрешалось, нас сразу разгоняли, уйти домой нельзя: неожиданно могут объявить перекличку. И мы бродили молчаливыми тенями (в одиночку) по темной Шпалерной, по набережной, с Литейного выгоняли. Утром в 8 часов у заветной двери сразу скоплялась толпа и мы тут же, немедленно должны были втиснутся в помещение, чтобы не привлекать внимание прохожих. Короткая лестница вела в небольшую комнату. Трудно поверить, что эта комната могла поглотить всю толпу. Теснота была страшная, ни повернуться, ни руку поднять. И все - в абсолютном молчании. Против окон - небольшая перегородка, в ней полукруглый вырез, через который можно было видеть только кисти рук и рукава защитного цвета. Вот в эти-то руки - счастливчики - владельцы первых номеров передавали деньги и получали из них квитанции. А раз приняли деньги, значит он еще жив, и он узнает, что еще есть кому о нем заботиться, еще не арестована жена. Минут через 20, не больше, в окошечке показывается голова, механический, невозмутимый голос произносит: - квитанции кончились, больше деньги принимать не будут!

Я ходила и отмечалась, и дежурила и в ноябре, и в декабре и даже в январе, все не хватало квитанций. С февраля этот порядок отменили, и можно было в течение всего «твоего» дня придти, передать деньги и получить квитанции. Почему же раньше «не хватало» квитанций? Кому же и зачем это было нужно?

Раз в месяц можно было придти на прием (тоже в «твой» день) к прокурору. Принимал он на Литейном, не то в том же доме, где сейчас лекторий, не то в соседнем. Фамилия его была Израйлевич. Это был круглолицый толстяк с основательным брюшком, затянутым военным кителем, очень черными бровями и тоже какими-то круглыми, черными глазами.

Я обратилась к нему – прокурору, наблюдающему за делом, с вопросом: какие обвинения предъявлены моему мужу? Он открыл железный сундучок, вынул тоненькую папочку с единственным листком, взглянул на него, насупил брови, округлил еще больше и вытаращил глаза, словно увидел что-то неожиданное и даже поразившее его пережившее его и перевел на меня грозный взгляд, и изрек трагическим тоном: «Он занимался контрреволюционной деятельностью!» - «В какой стадии,- спросила я,- и что вы можете мне сказать?»

Боже мой! Какое глубокое презрение отразилось на его лице. «Дура ты, дура!» - вот что говорил его взгляд. «Я на безответственные вопросы не отвечаю». Это было сказано сквозь зубы, словно брошено сверху вниз. Я поняла, что ему хотелось сказать «на идиотские вопросы я не отвечаю», но сказал он чистую правду: на эти вопросы ответов не существовало.

Но нам, - женам, матерям, детям, мужьям (женщин ведь тоже брали), нам, на которых налетел этот черный смерч, который грозил нам вечной разлукой с близкими, который должен был бросить нас в тюрьмы, отправить наших детей в детские дома, конфисковать имущество, а в лучшем случае погнать в ссылку, лишить возможности работать и как волчий паспорт - вернуть нам анкету, после которой никто не рисковал брать нас на работу, нам нужны были эти ответы, и мы стучались во все двери. Бегали к юристам (и я бегала тоже), юридические консультации, брали вперед деньги (кажется 300 р. авансом), заключали что-то вроде договора, с юристами, некоторым из них было разрешено вести политические дела, но ни один из них в то время так и не был допущен к ведению этих дел.

Было еще справочное бюро - на Чайковской, в перестроенной Сергиевской церкви42. Огромное помещение, толпа женщин, окошко, через которое дают справку, долгое стояние в очереди. Если скажут только статью, значит - еще здесь, еще не судили, еще никуда не переведен. А иногда объявляли приговор, тогда - истерика, крики, обмороки. За порядком наблюдал какой-то страж. Он похаживал между нами и восклицал, слышно его было всем:

- Ну что вы сюда ходите? Все ваши мужья враги народа. Всех же расстрелять надо. Будь я на вашем месте, ноги моей здесь не было бы!

А мы все ходили, ходили в другие тюрьмы, в Кресты, в пересылку, справлялись, не перевели ли его, заполняли подробные анкеты, кто-то справляется, кем он тебе приходится, твой адрес, покупали валенки, теплые вещи, а вдруг перед этапом разрешат передачу. Если кто-нибудь что-нибудь узнавал, какой-нибудь слух, предположение - старались сообщить родственникам других арестованных. Мы - жены арестованных писателей, тоже держали между собою связь. Люба Стенич, Липочка - жена Павла Медведева, мать Сережи Колбасьева, О.Н. Арбенина - жена Юркуна, конечно, Анна Андреевна, Л. Н.43 тогда тоже сидел.

С нею я виделась чаще всего, буквы у нас разные, но, кроме Шпалерки и прокуратуры, в других тюрьмах справляться можно было всегда. Я заходила за нею, и мы вместе отправлялись на Выборгскую сторону. А.А. была тогда еще худенькая, не седая, ходила в каком-то продувном синем плащике. Денег было мало, ее не печатали. Она поила меня чудесным, крепким чаем из старинных золотых изнутри чашек. На стенах, как картины, висели иконы и большой портрет А. А. Осмеркина44. Она сидит белой ночью на подоконнике в пролете открытого окна. Однажды я застала у нее пожилую женщину (рядом с А.А. она не показалась мне «дамой», а после ее ухода А. А. сказала мне, что это мать незаконного сына Гумилева, почти ровесника Л. Н., который тоже арестован, и о существовании которого «мне, как жене, знать было не положено» - братья познакомились только в тюрьме…45

 Сосьва46

 До лагеря нас везли целый месяц. Товарный вагон с маленьким зарешеченным окошечком. С двух сторон сплошные нары. Посередине вагона - параша и ведро с питьевой водой. Нас 55 женщин. 58-я статья. Бабуля - грузинка, врач, седая, хотя ей лет 30, не больше, мы с Цуцей (А.Ф.Карцевадзе) и, - к удивлению и радости (приятно все-таки: знакомый человек), – Эся Паперная47. Ей дали за анекдоты 10 лет, но, не успел поезд тронуться с места, [как] она рассказала нам свеженький анекдот. Ехала еще с нами Ирина Николаевна Менде48. Потом мы с нею подружились до самой ее смерти. Чтобы наказать кого-то неизвестного, она всегда выбирала для себя самое худшее. О ней мне хотелось бы написать отдельно. История ее семьи замечательна.

Ежедневно, а м. б. и 2 раза день, нас пересчитывали: загоняли всех в один угол вагона и длинной палкой поштучно перегоняли в другой. Тогда же выдавали соленую камсу, пайки хлеба и ведро воды, часто мутной и нечистой. Когда нас отправляли из Л-да, нас провожали только собаки и конвой. Мы не знали, куда нас везут. Не было прощальных свиданий, объятий. Что с нашими родными - мы не знали. Все кончено, никто из нас не плакал, не выл. Наш этап состоял только из ленинградцев, только из политических. В остальных 49 вагонах вместе с 58-й статьей увозили мужчин и опасных бандитов. Всего 2.500 человек.

В Свердловске была пересылка. Днем нас пешком с вокзала переводили в тюрьму. Удивительное зрелище: человек по 8-10 в ряд молча шагают, окруженные собаками и вооруженным конвоем, люди самых разных возрастов. Мужчины, хорошо одетые, с интеллигентными лицами, потом идут, тоже строем, женщины. Почти все в шубках (хотя только сентябрь), в модных шапочках или шляпках, впечатление нарядности, но лица бледные, мрачные, идут все по мостовой, глядя под ноги. Совершенно молча. Прохожие на тротуарах останавливаются, смотрят на это удивительное шествие, но видно, что понимают, привыкли. Вдруг команда «Садись!», и все садятся на землю, там, где стоят – в лужу так в лужу. По команде поднимаются, идут дальше. Зачем было садиться?

В Свердловской тюрьме нас сводили в баню. Сначала всю нашу одежду забрали и отправили в прожарку. Полетели в вошебойную печь наши пальто, шубки и шапочки, и мы, совершенно голые, получили из рук мужчины-банщика по кусочку вонючего мыла. Почему мужчина? Разве в женском отделении нельзя было поставить на эту работу женщину, чтобы избавить нас еще и от этого позорного унижения? В свердловской тюрьме нар не было. Спали все на полу.

В Сосьву мы попали дня через два, и то не в лагерь, а на огромную поляну. Слева - река Сосьва, справа - стена, проволока, вышка. На берегу разожгли огромный костер, в него кидали сосны целиком. Огромное пламя освещало все вокруг. По наивности я думала, что костер разожгли, чтобы нас согреть, а оказывается, это предосторожность, чтобы никто не убежал в темноте, если найдется такой безумец. Спали на собственных чемоданах.

В течение последних суток в лагере шли приготовления к приему такого большого этапа. Изолятор превратили в женский барак. Нас, женщин, было только 60 человек, а мужчин - 600. Остальных распределили по другим командировкам. Наша была главная. Поселок рядом, там управление, начальство, а в зоне - лазарет и что-то вроде конторы. Я не была особенно ловкой, поэтому мне досталось место наверху, в углу у маленького окошка и лежа на своем пальто (матрацев не было) с сапогами вместо подушки под головой, я могла хоть всю ночь смотреть на огромную луну - было полнолуние.

И еще было одно преимущество. Барак был бревенчатый, и прямо против моего носа была длинная щель, пропускавшая свежий воздух. Нас в бараке ведь было 60 человек. Вагонная система, но верхние нары - сплошные, лежали тесно, в притирку. Когда, значительно позднее, к моей соседке Лельке Подшиваловой, беспутной дочери заведующего ленинградским комиссионным магазином, приходил ее «кавалер», он клал свою одежду на меня, больше положить было некуда, а сам... куда же ему деться.

Вот еще один лагерный курьез. Ели мы нашу баланду из деревянных мисок, выструганных из поперечных срезов деревьев. Если надавить ложкой (которых нет), из пор выступает бывший когдатошний суп. Вдруг мне повезло. Я увидела в столовой старую, заржавленную миску с облупленной эмалью. Правда, сбоку наверху у нее была дырочка, но она не мешала. Я очень обрадовалась: ну, теперь у меня есть собственная посуда! В лагере, увы, радость исключена, - оказывается, такие миски были предназначены сифилитикам. Поэтому и дырка была сделана, чтоб не путали. Я не испугалась заразы и все же ела из этой миски.

На медосмотре мне дали средний труд, определив у меня порок сердца, но это мне уже в Большом Доме врач сказал. На другой день нас вывели на работу. Бригадиром нам назначили Машу Мельникову - здоровущую лихую бабу. Мой костюм вполне подходил для работы – нежно-голубой теплый с начесом халат и «Смерть мужьям»49 - лакированные с серебром и на высоком каблуке туфли. Так нарядили меня два моих друга Шадрин и Вс. Ник. Петров. Это они собирали мне в дорогу передачу из моих домашних вещей и решили, что для меня в лагере это будут самые подходящие. Через два дня был этап. Из нашего барака ушли многие женщины и увели с собой и мой халат, и туфли, и вообще почти все мое имущество.

Сохранилось лишь то, что я успела отдать в каптерку. Но и там комендант, заинтересовавшись содержимым моего чемоданчика и имея неограниченные права рыться и делать обыски всюду, где ему захочется, изъял мое летнее пальто, очень элегантное и симпатичненькое, хоть и перешитое из папиного сюртука. [Он] сшил себе из него штаны и «форсил» в них, разгуливая в зоне. Отстаивать свои права, бороться с ним было невозможно. Вот такой оказалась судьба папиного сюртука, мирно пролежавшего в сундуке почти 20 лет.

Перед войной очень трудно было с одеждой. Я помню, как я была счастлива, когда достала сыну детские брючки. Я производила впечатление хорошо одетой женщины, т. к. все время портниха перешивала мне старые мамины платья. Иногда на работе нам выдавали ордера на туфли.

Теперь мне выдали грязный, рваный бушлат какого-то неизвестного срока, шапку-ушанку, бумажную вязаную юбчонку, растоптанные ватные онучи; я связала их веревкой, опоясалась своим чулком.

[Жены и дети изменников родины]

В Свердловской тюрьме нас, ленинградцев, соединили с женским медицинским этапом из Караганды. Это были врачи и медсестры, отбывавшие с 37-38 гг. свои 8 лет, полагавшиеся им как «женам изменников родины». Все они были женами лиц, занимавших довольно высокое служебное положение, преимущественно начальников жел[езных] дорог. Лично их ни в чем не обвиняли, только в связях с врагами народа. У большинства из них были дети, оставшиеся круглыми сиротами, одни в младенческом возрасте, другие - постарше. Вот о судьбах эти несчастных детей врагов народа я и хочу рассказать.

Ант. Ив. Б., маленькая сухонькая, очень скромная, ничем не привлекавшая внимания женщина средних лет. Муж ушел к другой, когда их сыну было лет 8. Но он навещал семью, всегда старался заглянуть в кастрюльку, посмотреть, чем и как они питаются. Он был членом партии, не решился на развод и даже старался соблюдать видимость семейного благополучия.

Сережа очень болезненно переживал эту драму, и каждый раз, когда были гости, и папа несколько часов разыгрывал роль примерного супруга, ребенок весь вечер не сводил глаз с родителей, ловил каждое их слово, каждый взгляд в надежде, что в этот раз папа не уйдет, останется дома, но папа неизменно уходил. Сережа был очень тонко чувствующим ребенком, всегда угадывал мамино душевное состояние. Он любил музыку, хорошо играл на рояле и, когда он видел, что мать загрустила, старался ее утешить своей игрой, отвлечь от грустных мыслей. Папу арестовали, там, в чужой квартире, но обыск сделали дома и забрали мать. Мальчика определили в детский дом. Такого домашнего, нежного, так привязанного к матери. Жили они, я уже забыла где именно, в одном из волжских городов.

Через некоторое время они списались, и А. Ив. показала мне Сережино письмо. Привожу по памяти, но каждое слово этого письма я твердо помню и знаю, что не забуду его никогда:

«Дорогая мамочка! В тот день, когда тебя арестовали, арестовали и меня. Сейчас я живу в детском доме, и мне очень плохо. Я очень скучаю. Сначала ко мне иногда приходила тетя Даша из соседней квартиры. Я очень просил ее взять меня к себе. Я говорил ей: Вы знаете, я ведь не шалю, всегда слушался мамочки, а Вас, я обещаю Вам, Вас я буду слушаться в 100 раз больше, во всем, во всем. А если Вы боитесь, что я буду много есть, так обещаю Вам, я буду есть совсем-совсем мало, ну чуть-чуть, только чтобы не умереть с голода. Но тетя Даша больше не пришла».

У кого хватит сил посмотреть в глаза этому ребенку?

Аня Погудкина50. Она жила в Калинине, муж - железнодорожник, но он не был начальником дороги, так как начальник Коломиец (или Коломийцев?) лежал лет 5 в нашем лазарете. Он тоже был взят в 37-м. В ходе «следствия» ему повредили позвоночник, и во время войны, когда немцы наступали, всех наших бытовиков выпустили, а 58 статью и бандитов эвакуировали. Он лежал пластом, его впихнули в последнюю машину, уже битком набитую тюремным начальством. Уезжали они под сильным обстрелом. С ним вместе прибыл еще один такой же калека, бывший полковник царской армии, потом комендант в Красной. Но в 37-м его забрали. У него тоже были поврежден позвоночник и парализованы ноги.

За Коломийцем после войны приезжала жена, она рассказала нам, что сын их, военный летчик, был тяжело ранен в бою, ослеп, теперь у нее на руках два инвалида. Потом и она писала нашей докторше, жаловалась, что ее мужа, прикованного к кровати, никак не хотят прописывать в Москве. Я так и не знала, удалось ли ей в конце концов этого добиться. Позднее, если успею, я расскажу еще о Коломийце, но уже совсем в другом аспекте.

Аня Погудкина тоже работала у нас сестрой. Молодая, бойкая, быстрая, с больными довольно резкая, не то чтобы хорошенькая, но приглядная. У нее была 6-летняя дочка, и кроме того она должна была вот-вот родить. Ее так долго не брали после ареста мужа, что она успокоилась и решила, что ее вообще не возьмут. Но ровно через 11 месяцев, когда она отлучила маленького Женечку от груди, ее забрали, и детей, как полагалось, устроили в детские учреждения. Не знаю уж, вместе или порознь, но из Калинина в начале войны их эвакуировали. И Аня тоже получила от дочки письмо. Девочка писала, что дети не потеряли друг друга. По тону письма можно было понять, что девочка в какой-то мере опекает брата, заботится о нем. «Женя уже большой,- писала она,- вчера, в коскресенье, нас пустили погулять. Я пошла с Женей на рынок и купила 2 морковки: ему и себе». Это было в голодное время. Эвакуированным, да и вообще всем, жилось трудно.

Аня ушла из лагеря одной из первых. Когда она встретилась с детьми, Женя сразу «признал» мать, взобрался к ней на колени, не отходил от нее ни на шаг, казалось, он все забыл и всегда жил с мамой, а девочка от радости, словно с ума сошла: она прыгала, обнимала мать, не помня себя от радости, она выбежала на улицу и тут же попала под грузовик. Она умерла почти сразу, не приходя в сознание.

В один день, в первый день встречи с детьми, Аня обрела сына и потеряла дочь.

С Сонечкой Дыбовской, позднее Волковой51, я была знакома еще до нашего замужества. Мы вместе занимались у Нижинской. Сонечка была маленькая, прелестно пропорционально сложенная, как говорили когда-то, карманная женщина. Она не была ни красивой, ни даже хорошенькой, но всем нравилась, и мужчинам в том числе. Ласковая, скромная, всегда приветливая, немного стесняющаяся, теряющаяся в незнакомом обществе, она всех привлекала своей миловидностью, своим наивным инфантилизмом. Она была лет на 6 старше меня, успела кончить московский Александровский институт52, попечителем которого был Александр Александрович Пушкин. Я видела у нее групповую фотографию: среди учениц самого младшего - седьмого класса сидит седой старый генерал с бакенбардами, явно похожий на отца. Соня была способной художницей, училась в Киеве у Мурашко53, и Нижинская тоже была ею довольна.

Во время войны, году в 16-м, она стала невестой моего знакомого Вл. Ник. Волкова, военного летчика царской армии, но они не успели пожениться: помешала революция. Вл.Н. уехал в Ашхабад к матери и пропал. Не давал о себе знать вплоть до 21 года. В 21 г. свалился как снег на голову, в тот же день они зарегистрировались (я была их единственной свидетельницей, да тогда никаких свидетелей и не требовалось), и увез Соню чуть ли не в Самарканд. В годы своего отсутствия В.Н. вступил в Белую армию, но довольно скоро разочаровался в белом движении, никуда не бежал, а стал красным командиром, глубоко убежденным в правоте советской власти. Когда мы с Соней, разлученные событиями, встретились в Москве, у Сони была уже четырехлетняя дочка, В.Н. работал в «Der Luft»'e54, потом он был начальником Московского аэропорта, самоотверженно работал чуть не круглые сутки, дневал и ночевал на своем любимом аэродроме. Соня его почти не видела. Но над ним уже сгущались тучи, его перевели в Ашхабад. Дурной признак, вскоре он перестал писать. Сонины девочки (у нее родилась вторая дочка) гостили у Сониных родителей в Киеве.

Соня оставалась в Москве. За ней пришли. Во время обыска Соня видела, как один из обыскивателей совал себе в карман флакон с заграничными духами и другие незначительные мелочи. Квартиру опечатали. По дороге в тюрьму Соне велели дать в Киев телеграмму: «Воздержитесь с приездом». В Киеве, конечно, все поняли. И Тютю - это было прозвище их старой родственницы, которая, похоронив мужа, приехала к родителям Сони жить и помогала Сонечке растить девочек, - Тютю немедленно выехала с детьми в Москву. Когда Соню ввели в Лубянской тюрьме в общую камеру, она растерянно остановилась на пороге. Маленькая, испуганная, с какими-то вещичками в руках. Ни дать, ни взять Красная шапочка. «О, Господи! - закричала одна женщина. - Уже детей берут». Соню неделю держали в тюрьме, с ближайшим этапом ее погнали в лагерь.

А Тютю с девочками, приехав к себе в Каретный переулок, очутилась перед запечатанной дверью. Тютю рассовала детей по знакомым и стала хлопотать, чтобы распечатали квартиру. Ее мытарства продолжались очень долго. Наступила осень. У девочек нет теплых вещей, все в опечатанной квартире. В школах начались занятия, дети по-прежнему живут в разных местах, а Тютю днем обивает пороги у начальства и даже не знает, кто пустит ее сегодня переночевать.

Как-то она пришла за старшей девочкой Ирочкой в школу. Сидит у вешалок и плачет. Ее увидела директор школы. «Что с вами? Почему вы плачете?» Тютю рассказала. Директорша возмутилась. «Как? Этого не может быть! Чтобы у нас, в Советском Союзе оставляли детей без крова? Я пойду в наробраз, пойду в ГПУ, ГПУ, я я этого так не оставлю. Не плачьте, бабушка, ждите спокойно, я все сделаю».

И действительно, дня через 3-4 печати сняли и Тютю с Ирочкой и Лилей вошли в свою квартиру. Это было в 38 г., потом - война. Тютю из Москвы не уехала, а девочек эвакуировали. Они оказались в разных поселках и в разных детских домах. Ирочка зимой и летом пешком, одна, через пустыри и лес ходила по несколько километров, чтобы навестить сестренку. С Киевом связь была прервана. Тютю оставалась в Москве. Тютю сторожила дом. На что? На какие средства она жила? Я не знаю. Но когда, через несколько лет, вернулась Соня, все ее вещи, платья, все было цело, стояло на своих местах, все, за исключением флакона заграничных духов и искусственной бижутерии.

Вл. Ник. привезли судить в Москву. Приговор: 10 лет без права переписки отдаленных лагерей. Мы все знали, что скрывается за этими словами. Больше никто, никогда, ничего о нем не слышал. Судьбы девочек сложились по-разному. Обе кончили институт, вышли замуж. Ирочкин муж - очень хороший человек, преподаватель в Бауманском институте, предано любил жену, детей и терпеливо сносил все Ирочкины капризы. Он знал, что это не капризы, а тяжелая форма шизофрении. Иру угнетали две мысли: первая - что она во всем и перед всеми виновата, что из-за нее и у мужа, и у детей неприятности, что она мешает им жить, стоит поперек дороги, и вторая - мания преследования: ей все время казалось, что за ней следят, подсматривают, подслушивают, что муж не на работе задержался, а его вызвали и допрашивают из-за нее. Сказывались тяжелые детские впечатления. Ведь Тютю возила детей в лагерь на свидание с матерью. И бедная Ирочка не выдержала. Хотя с нее глаз не спускали, она кончила так, как склонны кончать шизофреники, - она повесилась.

У Лили еще в студенческие годы были два поклонника. Про первого я знаю только одно: он очень нравился Лиле. Второй - русский ребенок, потерявший во время войны родителей и усыновленный какой-то бездетной абхазской парой. После окончания института Лилю направили в какой-то город. По дороге туда она заехала к своему любимому, пробыла у него дня два и уехала, поняв, что все происшедшее между ними для него было лишь эпизодом. Она вызвала Усубова, они записались, и он увез ее к себе, куда-то в пограничный военный городок, где он служил. И тут начались ее мучения: хотя ее муж по крови был русским, ревность его была страшнее всякой азиатской. Через полтора года у них родился сын, но и рождение ребенка не утихомирило его. Он устраивал скандалы, неистовствовал, грозился, что убьет и Лилю, и ребенка, и себя. Однажды, во время очень бурной сцены испуганная Лиля побежала к начальнику просить, чтобы он под каким-нибудь предлогом забрал у мужа револьвер. Усубов закрыл дверь и не пускал в комнату Лилю. Началась борьба, каждый рвал дверь в свою сторону. На один момент Лиле удалось просунуть ногу в чуть приоткрывшуюся дверь, и сразу раздались выстрелы. Он стрелял через дверь, тяжело ранил Лилю и выстрелил в себя. Умирая, он успел спросить: «Я ведь ее убил? Правда? Я убил ее?» Нет, он ее не жалел, он радовался, он был доволен.

Но Лиля выжила, у нее в четырех местах были прострелены внутренности, задет нерв ноги. Она выжила, она выздоровела. Начальство, чтоб сохранить ребенку пенсию, признало Усупова невменяемым, но его приемные родители, весьма состоятельные люди, подали в суд, претендуя на свою долю и таким образом урвали у внука часть пенсии в свою пользу.

Все это уже в далеком прошлом. Вовочка (его назвали в честь деда Вл. Ник.) работает, счастливо женился, а Лиля ушла на пенсию, обожает его дочку, и все ее письма ко мне полны подробностями об этой трехлетней девчушке.

Сонечка попала в Чувашский женский лагерь. Что производил этот лагерь, каково было его назначение - я не знаю. Соня не любила рассказывать о лагере. Я помню только один наш разговор. Соню и жену бывшего наркома финансов (почему-то одно время кредитки с его подписью считались счастливыми55 и их собирали) послали следить за довольно большим отрезком железнодорожного пути. Они жили в лесу, в землянке. Ничего не делали, ни за чем не следили, боялись волков. Чувашки иногда приносили им молоко.

Как полагается, когда кончился Сонин срок, ей дали 101-ый километр. Она прописалась в <пропуск>, работала санитаркой в детском туберкулезном санатории и изредка нелегально ныряла в Москву к детям. Еще в лагере она заболела. Освободившись, она обратилась к врачам, и они ее оперировали. Операцию-то они сделали и удачно, но с этого момента Соню не оставляло ощущение, будто голова ее висит в воздухе. Сколько бы ни подкладывали ей подушек, это ощущение ее не покидало. Врачам надоели ее жалобы, и они перестали обращать на нее внимание, пока один врач, поверив Соне и сжалившись над ней, не сделал ей рентгеновского снимка шеи. Рентген показал: разрушены три шейных позвонка. Результат неудачно введенного наркоза. На Соню надели высокий гипсовый воротник, она носила его больше года и в нем тайком ездила в Москву.

На ее беду одна очень бдительная соседка, встретив Соню на лестнице, сказала ей: - А вы знаете, что Вы не имеете права бывать в Москве? - Очевидно, она стукнула куда надо. Пришел милиционер. Пока он разговаривал с Тютю, Сонечка успела забраться за ванну в промежуточек у стены между круглой колонкой и тоже круглым краем ванны и прикрылась стиральной доской, придерживая ее сзади руками. Стояла там ни жива, ни мертва и тряслась от страха. Милиционер был честный, исполнительный служака. Он зажег в ванной свет, увидел впившиеся в доску кончики ее дрожащих крохотных ручонок и вытащил злостного врага народа из его укрытия.

Через некоторое время вышел указ о том, что женщинам, бывшим з/к, имеющим детей дошкольного возраста, разрешена прописка по прежнему месту жительства. Соня подала заявление, честно назвав обеих девочек и указав их возраст. Ей отказали под предлогом, что старшая уже большая и может позаботиться о маленькой. Соня очень горевала. Но, к счастью, наши органы не всегда работают четко. Кто-то посоветовал Соне подать вторично заявление, не упоминая о старшей дочери. И, представьте себе, ее прописали. И началась третья жизнь. Работа, волнения за детей, потом за внуков, всяки хворости, были и радости, поездки на юг, ко мне в Ленинград, друзья, хлебосольство, музыка, балет. Музеи. Мы с Соней ежедневно бродили по Москве, исходили все монастыри, церкви, погосты, палаты. Соня была прелестной спутницей, сговорчивой, любознательной и неутомимой.

Она дожила почти до 80 лет. Дети вызвали меня телеграммой, я выехала в тот же день, но ее уже увезли из дома.

На следующий день я увидела ее короткий, почти детский гробик. Морщинки ее разгладились, личико было спокойным, на нем не было и тени страдания. Передо мой лежала восковая куколка.

У изголовья, прижавшись друг к дружке стояли сестры и глубоком трауре. Какое счастье, что она не дожила до самоубийства Иры.

Сосьва56 

Конец июня 1941 года. Я в больнице для уже осужденных. У меня мастоидит57. На среду назначена операция. Сегодня воскресенье. Вчера Давид Исаакович Выгодский, о котором Мандельштам и Лившиц совместно написали в моем присутствии стихи, -

На Моховой семейство из Полесья...
и дальше, концовка
Осьми вершков, невзрачен, бородат
Как закорючка азбуки еврейской
Давид Выгодский ходит в Госиздат,
Где, противу площадки брадобрейской
Такой же, как и он, небритый карл,
Ждет младший брат,
Торговли книжной ярл58.

- узнав о том, что я попала в эту больницу, он посвятил и передал мне более чем грустные стихи о Терпсихоре в атмосфере мата. Конечно, они у меня не сохранились.

Хотя голова моя забинтована и похожа на кочан капусты, я все еще слышу доносящийся ко мне из коридора голос диктора (или Молотова), по торжественно трагическим интонациям я догадываюсь, что сейчас будет передано в эфир что-то чрезвычайное: «Война!»

Первая мысль: «На этой войне Кика будет убит». Напророчила: через 2 года, ему еще не было 17 лет, он был убит под Сталинградом. Но узнаю я об этом значительно позже.

Ни о каких-либо операциях, ни о лечении, ни о свиданиях и даже о передачах не может быть и речи, нас немедленно эвакуируют. На вокзале - никаких провожающих - только конвой и собаки. Из битком набитых теплушек не доносится ни звука, ни рыданий, ни криков, ни стонов.

Всего 50 вагонов, в каждом 50 человек. 5 x 5 = 25, словом весь этам 2.500 чел., главным образом 58-ая, но есть и бытовички, нас трое: две грузиночки и я - надо было обязательно взять третьего (нас судили по одному делу), чтобы было два свидетеля для показаний. Мы сидим на нарах, у маленького привольного окошечка. Все места заняты и на полу, и на нарах. Посередине вагона полубочка с водой и рядом параша: что-то вроде стульчака над дыркой в полу.

Это сиденье всю дорогу абонировала Ирина Николаевна Менде59, петербуржанка, воспитанница Елизаветинского института, с которой мы крепко сдружились до самой ее смерти (в Ленинграде лет пять тому назад) - она, чтобы неизвестно кого наказать, всегда выбирала себе самое тяжелое, самое худшее. Биография ее чрезвычайно интересна, если успею, постараюсь записать. В нашем же вагоне ехала и Эся Паперная, известная пародистка, близкая с обэриутами и приятельница Хармса, долгое время была возлюбленной Вс. Вишневского. Ее посадили за анекдоты; но не успел тронуться с места наш поезд, как Эся принялась за свою «преступную» агитацию, анекдоты были главным образом, неприличные.

Так мы и ехали. Дважды в день раздвигались двери вагона, входил конвой и пересчитывал нас, длинным шестом перегоняя нас из одного угла в противоположный. Воду свежую давали редко, хлеб - ежедневно и камсу. Камса - это мелкая соленая рыбешка, в том виде, в каком ее нам давали - несъедобная. Однажды мы долго стояли на путях. Вдоль нашего поезда все время прохаживался какой-то молодой человек. Улучив момент, когда конвой отошел в другой конец поезда, этот молодой человек знаками спросил у нашей третьей спутницы соподелицы (по одному делу) грузиночки, хирурга - за что, дескать посадили? И она показала ему пальцем на кончик языка: понимай! За трепотню. Мы все трое тут же написал по малюсенькой записочке (я - папе, Цуца - матери и сестре, а Бабуля60 - тоже кому-то) засунули их в спичечную коробочку и, воспользовавшись тем, что конвой опять ушел вперед, бросили в дыру в окошке эту коробку на перрон, и мы видели, как он поднял ее. Спасибо этому доброму, храброму человеку: все три записки дошли до адресатов. Он не поленился и не побоялся передать их. Две записки были в Тбилиси и моя - в Ленинград.

Довезли нас, не выпуская из вагона, до Свердловска. Здесь вещи - шубки, шляпки, пальто, все без разбора и не считаясь с ценностью - в прожарку от вшей (их не было в НКВД, а в тюрьмах и пересылках - сколько угодно), а нас, совершенно голых, сначала к банщику за крошечным кусочком мыла, потом в баню. Почему не женщина, а мужчина принимал и «возвращал» нас? Для вящего унижения?

В Свердловске Цуцу и Бабулю забрали куда-то. Потом оказалось, что их вместе отправили в совершенно другой лагерь, ну а меня, без пересадки, в Сосьву, центральное отделение Севураллага61.

Там нас долго не выпускали из вагона, готовили бараки для вновь прибывших ленинградцев, весь поезд. Наконец, нас высадили на берегу реки Сосьвы, на огромный луг, в центре которого пылал костер из целых, непиленых сосен. Я сдуру подумала: это они нас подогреть хотят, ночи уже холодные, но скоро я поняла: они не заботились о том, чтобы нам не было холодно, нет. Просто уже стало совсем темно, и вдруг кто-нибудь воспользуется этой темнотой и убежит! Так мы и просидели всю ночь на наших чемоданах, освещенные пылающим костром. Утром нас пустили в зону, в барак, раньше служивший изолятором, он и остался окруженным высокой проволочной оргадой и стал женским бараком. Всего в Сосьве оставили 600 человек мужчин и 60 женщин, остальных рассовали по разным командировкам62.

Приехали в Сосьву. Гараж, бригадир, его «наставление».

Противотифозный укол дал температуру, врач оставил в бараке - мой угол. Лелька Подшивалова, когда оправилась от укола, как слепая увела мои вещи, мое место было уже занято. Послали на общие, делали дранки 1.000 штук. Разве ж так пилят? Переборка овощей, картошка, бригадир Маша Мельникова. Ее альков в бочке для капусты, дырявые карманы моего бушлата, суп с картошкой в консервной банке. КВЖДинка. Я кладу печь. Мой невроз: «голодающие ткани», больничное питание на дому «в бараке». Уже зима, заимка, шоферы, бензин, керосин, пекарня, топлю чурками. Я строю лежневку63: туда и обратно - дорога 12 километров, я задерживаю всю бригаду, конвой отказывается меня водить, на разводе начальство спрашивает у Розы Львовны - она объясняет: порок сердца.

Меня навсегда оставляют в зоне. Работаю санитаркой. Мои пациенты - Коломийцев, полковник-артиллерист, румыны, эстонцы, слухи о блокаде Ленинграда. У меня - воспаление суставной сумки, лазарет, доктор Фоссенбрангер, нескончаемая симфония. Два моих барака открытого туберкулеза, я ночью во время дежурства сплю на плите, в той же - 16 часов с открытым tbc64 и кровавым поносим.

История Коломийцева, бегство из Калинина, сумасшедший, убийство эстонского генерала Курвица65, смерть от аборта, Шеллингер, я - хлеборез, Брутцен, мой ровесник, наш дипломат во Франции Н. Н. Иванов66, Кинд.

Новый этап, Солдатов, история папиного сюртука, комендант, я слетаю с хлеборезного престола, летчик, как хоронили покойников, резчик по дереву Карпов, мой сон, похоронка. Шеллингер, его катанки. Händchen67.Смерть румынского доктора...

Отступление: две подруги в одной камере, сумка с бриллиантами Скрябиной. Трудармейцы68, организация КБ69. Я - чертежница.

Расконвоированный Фальк, дворянин Лохматьев, разъезд у «парадного подъезда» (отбой, кавалеры провожают дам вполне по-светски), мой календарь, вторичные аресты: Кинд, Борис Френкель, сын вандейки. Мой уход из зоны. Новый 1946 год. Хозяин комнаты. Начальство оставляет меня на прежнем месте, парикмахер, баронесса, лето в ожидании «Указа». Указ: мой отъезд из Сосьвы. Прощание с П.П.С. Надеждинск, Свердловск. Семья П.П., его мать, племянница - дочь сестры Осьмёркина<?>. Швамбрания.

Примечания

1 См.: Шнейдерман Э. Бенедикт Лившиц: арест, следствие, расстрел // Звезда. 1996. № 1. С. 82-126.

2 Алексей Матвеевич Шадрин (1911—1983) — поэт и переводчик, друг Е.Л. и Всеволода Н. Петрова. В феврале 1938 г. он был сам арестован и два года находился под следствием, в мае 1940 г. освобожден и оправдан. Во время заключения тяжело заболел и вышел из тюрьмы инвалидом 2-й группы. Война застала его в Ленинграде, где он пережил блокаду. В феврале 1942 г. вместе с матерью эвакуировался в Ярославль, а по возвращении в Ленинград в июле 1945 г. был вновь арестован и осужден по 58-й статье на 7 лет лагерей. Отбывал срок в Иркутской области на строительстве Братской ГЭС. В 1956 г. полностью реабилитирован.

3 Е.Л. узнала об этом из письма Эмилии Федоровны Скачковой (своей мачехи) из Барнаула от 22 января 1943 г., только что получившей похоронку (Виктор [Всеволод – П.Н.] Петров. «Мир для меня полон Вами». Письма к Е.К. Лиф[в]щиц / Публ., комм. и вступит. заметка: П. Л. Вахтиной // Знамя. 2014. № 12 (Далее – В. Петров, 2014). С.166.

4 Из заявления Е.Л. в Генпрокуратуру СССР от 3 декабря 1955 г. Там же, С.152-153. Со ссылкой на: РНБ. Ф. 1315. Д. 2.

5 РНБ. Ф. 1315. Д. 1. Л. 12.

6 В 1956 г. В.И. Топадзе проживала в пос. Назарово Красноярского края (см.: www.vizr.nlr.ru)

7 Ее срок истек 31 декабря 1945 г. (Виктор [Всеволод – П.Н.] Петров. «Мир для меня полон Вами». Письма к Е.К. Лиф[в]щиц / Публ., комм. и вступит. заметка: П. Л. Вахтиной // Знамя. 2014. № 12. С.166).

8 Одним из ее работодателей было ремесленное училище № 12, где Е.Л., за 600 рублей в месяц, вела занятия танцевального и драматического коллективов, а также рукодельного кружка (Там же).

9 РНБ. Ф. 1315. Д. 2.

10 Имеется в виду издание: Лившиц Б. Полутораглазый стрелец: Стихи. Переводы. Воспоминания / Предисл. А.А. Урбана. Сост. Е.К. Лившиц и П.М. Нерлера. Примеч. и подг. текста П.М. Нерлера и А.Е. Парниса. Л.: Сов. писатель,1989. 720 с. В подготовке книги принимали участие также В.Я. Мордерер и Е.Ф. Ковтун.

11 Дочери своей подруги Цуцы Карцевадзе (оригиналы писем – в собрании П. Нерлера).

12 Ср. в письме от 7—8 марта 1987 г.: «Книга только сейчас вырвана из рук комментатора».

13 Так в тексте.

14 Сейчас Шпалерная улица (местонахождение «Большого Дома» – управления НКВД по Ленинграду и Ленинградской обл. и соответствующей тюрьмы).

15 Жена Павла Николаевича Медведева (4.1.1892 – 18.6.1938, расстрелян), критика, литературоведа. В 1920-е гг. Медведев был главным редактором ленинградского отделения Госиздата, с 1935 г. – профессором ЛГУ.

16 Александра Федоровна (Цуца) Карцевадзе (1905-1960), ближайшая подруга Е.Л.

17 Константин Мегрелидзе, муж Цуцы (А.Ф. Карцевадзе).

18 Дополнительными сведениями не располагаем.

19 Возможно, что именно он – тот самый человек из органов, который предлагал Е.Л. развестись с мужем и выйти замуж за него.

20 Жен осужденных высылали без суда по категории ЧСИР (член семьи изменника родины).

21 Лионилла Павловна Скачкова.

22 Уездный город в Подольской губ., совр. название Хмельницкий.

23 Погром в Проскурове и окрестностях был устроен 15 февраля 1919 г. Запорожской казацкой бригадой имени Симона Петлюры под командой атамана И. Семосенко: «<…> было всего убито свыше 1200 чел. Кроме того, из числа 600 с лишним раненых умерло свыше 300 чел.» // Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны. 1918 – 1922 гг.: Сб. документов. М., 2007. С. 64.

24 Далее – запись: «(Продолжение см. в красной (подарок Иды) тетради, начиная со слов Бен когда-то сказал мне и т.д.)». Упомянутая тетрадь не разыскана.

25 Тарасовская, 14.

26 Марина Николаевна Чуковская (урожд. Рейнке; 1905 – 1993) – жена Н.К. Чуковского, переводчица с английского языка, мемуаристка. См.: Чуковская М.Н. Воспоминания о Бенедикте Лившице / Публ. П.Ф. Успенского // Нева. 2010. № 8. С. 147 – 152.

27 Ида Моисеевна Наппельбаум (1900 – 1992), дочь фотографа М.С. Наппельбаума (1869 – 1958), участница литературного объединения «Звучащая раковина» (1921), которым руководил Н.С. Гумилёв, поэтесса, мемуаристка, в 1951 – 1954 гг. находилась в заключении в Тайшетском лагере. Памяти Е.К. Лившиц она посвятила стихотворение (см.: Наппельбаум И.М. Угол отражения. Краткие встречи долгой жизни. СПб., 2004. С. 97–98).

28 Сергей Адамович Колбасьев (печатался также под псевдонимом Ариэль Брайс, А.Брайс; 1898 – 1937 или 1938) – поэт, прозаик-маринист, морской офицер. Член литературной группы «Островитяне» (1921 – 1923), куда входили К.К. Вагинов, Н.С. Тихонов. В 1923 – 1928 гг. находился на дипломатической работе в Афганистане и Финляндии. Знаток джаза, в первой половине 1930-х гг. вел по ленинградскому радио джазовые концерты. Точная дата его гибели неизвестна: «Можно утверждать, что писатель не был расстрелян 30 октября 1937 г., как значится в акте о приведении приговора в исполнение. Он находился во внутренней тюрьме на улице Воинова еще более двух с половиной месяцев, после чего убыл “21/ I 38 в отд[еление] тюрьмы”» // Ленинградский мартиролог. 1937 – 1938. 1937 год. СПб., 2002. Т. 5. С. 7).

29 Любовь Давыдовна Стенич-Большинцова (урожд. Файнберг; 1907 – 1983), переводчица с французского языка, вторая жена В.О. Стенича (Сметанича).

30 Ольга Николаевна Гильдебрандт (сцен. псевдоним Арбенина; 1897/1898 – 1980), актриса, художница, мемуаристка. Член группы «Тринадцать» (1927 – 1932), куда входили в основном художники-графики (Т.А. Маврина, В.А. Милашевский и др.).

31 А.М. Шадрин и его жена Е.Н. Шадрина (1887 – 1970).

32 Лидия Корнеевна Чуковская (1907 – 1996), писательница, мемуаристка.

33 Ахматова.

34 Михаил Михайлович Зощенко (1894 – 1958), писатель.

35 Адриан Антонович Франковский (1888 – 1942, погиб в блокаду), переводчик.

36 Всеволод Николаевич Петров (1912 – 1978), искусствовед, мемуарист (См.: Петров, 2014; Петров В.Н. Калиостро. Воспоминания и размышления о М.А. Кузмине / Публ. Г. Шмакова // Новый журнал. Нью-Йорк, 1986. Кн. 163. С. 81-117.).

37 Б.К. Лившиц был расстрелян 21 сентября 1938 г.

38 Скорее всего имеется в виду переведенная Б.К. Лившицем драма В. Гюго «Марион Делорм», напечатанная в первом томе «Избранных драм» Гюго в двух томах (Л., 1937).

39 И.В. Хаскин.

40 Александр Александрович Осмёркин (1892 – 1953), художник, участник выставок "Бубнового валета" (1913, 1915 гг.) и "Мира искусств" (1916, 1917 гг.). В 1920-е член АХРР. Преподавал во ВХУТЕМАСе, в ленинградской Академии художеств, в Московском художественном институте имени В.И. Сурикова.

41 См., например: В. Гюго. Человек, который смеется / Пер. с франц. под ред. А Рудковской. М.: Гослитиздат, 1950.

42 Сергиевский собор преп. Сергия Радонежского на Литейном, 6. Памятник архитектуры классицизма, построен в 1796 – 1800 архитектором Ф.И. Демерцовым. В 1932 храм был закрыт, в 1934 частично разобран, частично перестроен для нужд ОГПУ, ныне здание принадлежит МВД.

43 Лев Николаевич Гумилёв (1912 – 1992), историк-этнолог.

44 Портрет закончен в 1939 г.

45 Ольга Николаевна Высотская (1885 – 1966) – актриса, мемуаристка, см.: Высотская О.Н. Мои воспоминания / Публ. и прим. Ю. Галаниной, Н. Панфиловой и О. Фельдмана // Театр. 1994. № 4. Ее сын от Н.С. Гумилёва – Орест Николаевич Высотский (1913 – 1992).

46 Название по тетради.

47 Эстер Соломоновна Паперная (1901 – 1987) окончила историко-филологический факультет Харьковского университета, детская писательница, переводчица. Один из авторов (вместе с А.Г. Розенбергом и А.М. Финкелем) сб. литературных пародий «Парнас дыбом» (1925). Арестована в 1937 г. по делу ленинградского отделения Детгиза, провела в лагерях в общей сложности 17 лет, реабилитирована в 1956 г.

48 Возможно, но маловероятно: Алевтина Николаевна Менде (1889 – ?). См. о ней: http://pkk.memo.ru/page%202/KNIGA/Me.html#me.40.

49 Так ленинградцы называли модное ателье на Невском пр.,12.

50 Предположительно, Погудкина Анна Георгиевна (1901- ?). 26 марта 1938 г. как член семьи изменника родины приговорена к 8 годам ИТЛ. Прибыла в Акмолинское лаготделение из тюрьмы г. Калинина 29 мая 1938 г., а 2 июня 1941 г. отбыла в Вытегорлаг.

51 Иными сведениями не располагаем.

52 Александровский институт был открыт в 1805 г. как училище для дочерей обер-офицеров, мещан и прочих девиц, в 1892 г. получил статус института. Основанием для зачисления в институт на казенный счет могли служить сиротство, смерть отца, тяжелое материальное положение семьи. В 1898 – 1914 учебную часть курировал почетный опекун Александр Александрович Пушкин (1833 – 1914), генерал-лейтенант, сын поэта

53 Николай Иванович Мурашко(1844 1909), украинский художник и педагог, автор книги «Воспоминания старого учителя» (1907). Основатель и руководитель Киевскойрисовальной школы (1875 1901), на основе которой было создано Киевское художественное училище.

54 Предположительно, в немецкой кампании «Lufthansa».

55 Иными сведениями не располагаем.

56 Название записано на школьной тетради (Архив П. Нерлера).

57 Мастоидит–инфекционное воспаление сосцевидного отростка височной кости, захватывающее костную ткань.

58 Цитата по памяти. См. различающиеся версии полного текста в: Мандельштам О.Э. Собр. соч.: В 4 т. Т.3. М., 1993. С.82-83; Мандельштам О.Э. Полн. собр. соч. и писем. В 3 т. Т. 1. М., 2009. С. 347.

59 См. выше.

60 Бабуля Вирсаладзе.

61 Североуральский лагерь, организованный 5 февраля 1938 г., находился в поселке Сосьва Серовского района Свердловской обл. Численность заключенных на начало 1942 г. составляла 33757 человек. 8 мая 1942 г. разукрупнен на Североуральский и Восточноуральский ИТЛ. (См.: http://www.memo.ru/history/nkvd/gulag/r3/r3-312.htm)

62 «Командировка» – лагерный пункт.

63 Лежневка (лежневая дорога). Временная лесовозная дорога, представляет собой настил из стволов деревьев (бревна диаметром 14—20 см). Такие дороги широко применялись при заготовке древесины. На строительство лежневых дорог во многих случаях тратится до 30-35% от всего вырубаемого запаса древесины, или до 800 кубометров древесины на 1 км дороги.

64 Туберкулез.

65 Курвиц, полковник генштаба эстонской армии, расстрелян в Усольском лагере в 1942 г., см. доклад начальника ГУЛАГ В.Г. Наседкина Л.П. Берии от 17 августа 1944 г.: http://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1009222

66 Николай Николаевич Иванов (? – 1965) был секретарем, потом поверенным в делах в советском посольстве в Париже в 1939 – 1940 гг. Арестованный в Москве в декабре 1940 г., он был осужден на пять лет лагерей. После освобождения и до реабилитации работал в г. Иваново «нештатным сотрудником Общества по распространению политических знаний» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь: книги шестая, седьмая. М., 2005. С. 104). См. также: Он же. Указ. соч. Книги четвертая, пятая. М., 2005. С. 257 – 260.

67 Ручки (нем.).

68 Советские немцы, мобилизованные для принудительного труда. Их, по сути, дважды депортировали: сначала - вместе со всем немецким населением в места вселения народа, второй – вместе с трудообязанными немцами – в места дислокации строек или производств, на которых им предстояло работать.

69 Конструкторского бюро.

Обсудите в соцсетях

Система Orphus

Главные новости

14:39 В Индонезии рухнул самолет с полицейскими
14:18 В Вирджинии школьникам запретили читать «Приключения Гекльберри Финна»
14:06 Источник рассказал об исправности ракеты-носителя «Прогресса»
13:53 Взрыв на угольной шахте в Китае привел к гибели 21 человека
13:37 Московских арестантов будут перевозить на освященных автозаках
13:20 Медведев предложил платить долги по зарплате раньше налогов
12:56 В Норвегии нашли украденные ворота немецкого концлагеря
12:36 Роналду заподозрили в сокрытии 150 млн евро налогов
12:15 Белый дом и МИД Китая прокомментировали разговор Трампа с главой Тайваня
12:00 Фидель Кастро лидирует в опросе о человеке недели на «Полит.ру»
11:53 Неизвестный сбросил девушку в Фонтанку за отказ знакомиться
11:32 Восьмиклассник на «семерке» совершил смертельное ДТП в Башкирии
11:05 ЦБ опроверг кражу хакерами 2 млрд рублей
11:00 Глава Пентагона оценил своего преемника
10:50 Минобороны России призвало Лондон «не мешать помогать» Алеппо
10:18 Обломок «Прогресса» найден в Туве
10:07 При атаке на кампус в Огайо пострадал россиянин
09:51 Кубанская полиция освободила оператора «Дождя»
09:19 Хакеры вывели 2 млрд рублей со счетов Банка России
09:15 Греф под видом инвалида пришел в Сбербанк за кредитом
00:27 Московский арбитраж отклонил иск Минфина к Потанину
00:20 Захватчик заложников в парижском турагентстве сбежал от полиции
00:09 Патриарх Кирилл предложил вывести лапту на мировую арену
02.12 23:35 Парламенту Южной Кореи предложили начать импичмент президента
02.12 23:26 Корабль из РФ сел на мель в Мраморном море
02.12 23:19 Минобороны РФ отправило саперов разминировать восток Алеппо
02.12 23:12 Шахназаров опроверг существование цензуры в России
02.12 22:28 Стивена Хокинга положили в больницу из-за сильного недомогания
02.12 22:23 Вооруженный налетчик взял заложников в парижской турфирме
02.12 22:21 Путин сказал итальянским строителям аrrivederci
02.12 22:05 Порошенко назвал целью войны на Украине «похороны» СССР
02.12 21:47 ИП смогут сэкономить на взносах в Пенсионный фонд
02.12 21:26 Трамп и Дутерте обменялись приглашениями
02.12 21:04 Путин поблагодарил Вербицкую за исправление ошибок в произношении
02.12 20:56 СМИ узнали о влиянии семьи Олланда на его отказ от переизбрания
02.12 20:44 Американские конгрессмены запретили Пентагону сотрудничать с Россией
02.12 20:25 Нидерланды согласились расследовать возможные кибератаки на банки РФ
02.12 20:08 Закон о «запрете определенных действий» прошел первое чтение в Госдуме
02.12 19:49 Глава МИД Японии передал Путину послание премьер-министра
02.12 19:30 Голикова рассказала о провале программы господдержки банков
02.12 19:28 Посольство подтвердило гражданство РФ подозреваемого в убийстве приемных родителей в США
02.12 18:53 Европол предупредил о готовящихся в Европе терактах
02.12 18:45 Путин вспомнил цитату Мартина Лютера Кинга
02.12 18:20 Росберг ушел из «Формулы-1» после первой победы в чемпионате мира
02.12 18:06 В Краснодарском крае задержан оператор «Дождя»
02.12 17:53 Названа тройка претендентов на звание футболиста года ФИФА
02.12 17:48 Путин предложил упростить получение паспорта выходцам из СССР
02.12 17:42 Путин отказался освободить украинца Сенцова по просьбе Сокурова
02.12 17:32 «Нафтогаз Украины» отказал «Укртрансгазу» в закупке оборудования из-за «Турецкого потока»
02.12 17:07 Путин предложил выработать критерии допустимости в искусстве
Apple Boeing Facebook Google NATO PRO SCIENCE видео ProScience Театр Pussy Riot Twitter аварии на железной дороге авиакатастрофа Австралия автопром Азербайджан Александр Лукашенко Алексей Навальный алкоголь амнистия Анатолий Сердюков Ангела Меркель Антимайдан Армения армия Арсений Яценюк археология астрономия атомная энергия Афганистан Аэрофлот банковский сектор Барак Обама Башар Асад беженцы Белоруссия беспорядки бизнес биология ближневосточный конфликт болельщики «болотное дело» Борис Немцов Бразилия Великая Отечественная война Великобритания Венесуэла Верховная Рада взрыв взятка видеозаписи публичных лекций «Полит.ру» видео «Полит.ру» визовый режим Виктор Янукович «ВКонтакте» ВКС Владимир Жириновский Владимир Путин ВМФ военная авиация Вторая мировая война вузы выборы выборы губернаторов выборы мэра Москвы газовая промышленность «Газпром» генетика Генпрокуратура Германия ГИБДД гомосексуализм госбюджет Госдеп Госдума гражданская авиация Греция Гринпис Грузия гуманитарная помощь гуманитарные и социальные науки Дагестан Дальний Восток День Победы дети Дмитрий Медведев Дмитрий Песков Дмитрий Рогозин доллар Домодедово Донецк драка ДТП Евгения Васильева евро Евромайдан Евросоюз Египет ЕГЭ «Единая Россия» Екатеринбург естественные и точные науки ЖКХ журналисты закон об «иностранных агентах» законотворчество здравоохранение в России землетрясение «Зенит» Израиль Индия Индонезия инновации Интервью ученых интернет инфляция Ирак Ирак после войны Иран Иркутская область ислам «Исламское государство» Испания история История человечества Италия Йемен Казань Казахстан Канада Киев кино Китай Климат Земли, атмосферные явления КНДР Книга. Знание кораблекрушение коррупция космос КПРФ кража Краснодарский край кредиты Кремль крушение вертолета Крым крымский кризис культура Латвия ЛГБТ ЛДПР лесные пожары Ливия Литва литература Луганск Малайзия МВД МВФ медиа медицина междисциплинарные исследования Мексика Мемория метро мигранты МИД России Минздрав Минкульт Минобороны Минобрнауки Минфин Минэкономразвития Минюст мировой экономический кризис «Мистраль» Михаил Саакашвили Михаил Ходорковский МКС Молдавия Мосгорсуд Москва Московская область мошенничество музыка МЧС наводнение налоги нанотехнологии наркотики НАСА наука Наука в современной России «Нафтогаз Украины» некролог Нерусский бунт нефть Нигерия Нидерланды Нобелевская премия Новосибирск Новые технологии, инновации Нью-Йорк «Оборонсервис» образование ОБСЕ общественный транспорт общество ограбление Одесса Олимпийские игры ООН оппозиция опросы оружие отставки-назначения Пакистан Палестинская автономия пенсионная реформа Пентагон Петр Порошенко погранвойска пожар полиция Польша правительство Право «Правый сектор» преступления полицейских преступность происшествия публичные лекции Рамзан Кадыров РАН Революция в Киргизии рейтинги религия Реформа армии РЖД Роскомнадзор Роскосмос Роспотребнадзор Россельхознадзор Российская академия наук Россия Ростовская область РПЦ рубль русские националисты Санкт-Петербург санкции Саудовская Аравия Сбербанк связь связь и телекоммуникации Севастополь сельское хозяйство сепаратизм Сергей Лавров Сергей Собянин Сергей Шойгу Сирия Сколково Славянск Следственный комитет следствие Совет Федерации социальные сети Социология в России Сочи Сочи 2014 «Спартак» «Справедливая Россия» спутники СССР стихийные бедствия Стихотворения на случай стрельба суды суицид США Таиланд Татарстан театр телевидение теракт терроризм технологии транспорт туризм Турция тюрьмы и колонии убийство Украина Федеральная миграционная служба физика Финляндия ФИФА фондовая биржа Фоторепортаж Франсуа Олланд Франция ФСБ ФСИН ФСКН футбол Хабаровский край хакеры Харьков химическое оружие хоккей Центробанк Цикл бесед "Взрослые люди" Челябинская область Чечня шахты Швейцария Швеция школа шпионаж Эбола Эдвард Сноуден экология экономика экономический кризис экстремизм Южная Корея ЮКОС Юлия Тимошенко ядерное оружие Япония

Редакция

Электронная почта: politru.edit1@gmail.com
Адрес: 129343, Москва, проезд Серебрякова, д.2, корп.1, 9 этаж.
Телефоны: +7 495 980 1893, +7 495 980 1894.
Стоимость услуг Полит.ру
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003г. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2014.