НОВОСТИ

СТАТЬИ

PRO SCIENCE

МЕДЛЕННОЕ ЧТЕНИЕ

ЛЕКЦИИ

АВТОРЫ

22 апреля 2005, 13:12

Ленин и Пушкин

Там где обрывается жизнь Пушкина дуэлью с Дантесом начинает свой рассказ «Сюжет» Татьяна Толстая. Пушкин по версии писательницы доживший до 80 лет, постаревший, обрюзгший, забывающий имена друзей и недругов едет в Симбирск чтобы завершить «Историю пугачевского бунта».

Далее следует текст давнего рассказа Толстой:

"... старичок, бредущий в приволжских сумерках, приостанавливается, вглядывается в мрак прошлый и мрак грядущий, и вздымается предчувствием близкого надсаженная грудь, и наворачиваются слезы, и что-то всколыхнулось, вспомнилось... ножка, головка, убор, тенистые аллеи... и этот, как его...

Бабах! Скверный мальчишка со всего размаху всаживает снежок-ледышку в старческий затылок. Какая боль! Сквозь туман, застилающий глаза, старик, изумленно гневно обернувшись, едва различает прищуренные калмыцкие глазенки, хохочущий щербатый рот, соплю, прихваченную морозцем. "Обезьяна!" радостно вопит мальчонка, приплясывая. "Смотрите, обезьяна! Старая обезьяна!"

Вспомнил, как звали! Дантес! Мерзавец! Скотина... Сознание двоится, но рука еще крепка! Пушкин, вскипая последний, предсмертный раз, развернувшись в ударе, бьет, лупит клюкой - наотмашь, по маленькой рыжеватой головке негодяя, по нагловатым глазенкам, по оттопыренным ушам, - по чему попало. Вот тебе, вот тебе! За обезьяну, за лицей, за Ванечку Пущина, за Сенатскую площадь, за Анну Петровну Керн, за вертоград моей сестры, за сожженные стихи, за свет очей моих - Карамзину, за  Черную речку, за все! Вурдалак! За Санкт-Петербург!!! За все, чему нельзя помочь!!!

"Володя,  Володя!"  -  обеспокоенно  кричат из-за  забора.  "Безобразие какое!" - опасливо возмущаются собирающиеся прохожие. "Правильно, учить надо этих хулиганов!...  Как  можно,  - ребенка... Урядника позовите...  Господа, разойдитесь!.. Толпиться  не дозволяется! Но Пушкин  уже ничего не слышит,  и кровь  густеет  на снегу, и тенистые аллеи смыкаются над его черным лицом  и белой головой.


Соседи  какое-то время судачат о том, что  сынка Ульяновых заезжий арап отлупил  палкой по голове,  - либералы  возмущены, но  указывают,  что скоро придет  настоящий   день,  и   что  всего  темней  перед   восходом  солнца, консервативные же  господа злорадничают: давно пора, на всю Россию разбойник рос. Впрочем, мальчонка, провалявшись недельку в постели, приходит в себя и, помимо синяков,  видимых  повреждений на  нем не заметно,  а в чем-то  битье вроде бы идет  и на пользу. Так же  картавит  (Мария-то Александровна втайне
надеялась,  что  это  исправится,  как  бывает с  заиканием,  но  - нет,  не исправилось), так же отрывает ноги игрушечным лошадкам (правда, стал большой аккуратист и, оторвав, после непременно  приклеит на прежнее  место,) так же прилежен в ученьи (из латыни - пять, из алгебры - пять), и даже нравом вроде бы стал поспокойнее: если раньше нет-нет да и разобьет хрустальную  вазу или стащит мясной  пирог,  чтобы съесть  в  шалаше с  прачкиными  детьми, а  то, бывало,  и  соврет  - а  глазенки  ясные-ясные!  - то теперь не то.  Скажем,
соберется Мария Александровна в Казань к сестре, а Илья Николаевич в дальнем уезде  с  инспекцией  - на кого  детей  оставить?  Раньше,  бывало,  кухарка предлагает: я, мол, тут  без вас управлюсь, - а  Володенька и рад. Теперь же выступит  вперед, ножкой топнет, и звонко  так: "Не бывать этому никогда!" И разумно так все разберет, рассудит и представит, почему кухарка управлять не может.  Одно удовольствие  слушать.  С  дворовыми  ребятами совсем  перестал водиться. Носик воротит: дескать, вши с них на дворянина  переползти  могут.
(Прежде  живность любил: наловит  вшей в  коробочку, а то блох или клопов, и наблюдает.  Закономерность,  говорит,  хочу выявить. Должна  непременно быть закономерность.)  Теперь  если  где  грязцу  увидит  -  сразу  личико  такое брезгливое  делается.  И  руки  стал  чаще мыть. 

Как-то  шли  мимо нищие на богомолье,  остановились,  как  водится,  загнусавили  -милостыню  просят. Володенька на крыльцо вышел, ручкой эдак надменно махнул: "Всяк сверчок знай свой  шесток!" -  высказался. -  "Проходите!..  Ходоки  нашлись..."  Те  рты закрыли, котомки подхватили, и давай Бог ноги...

А  как-то раз старшие, шутки  ради, затеяли домашний журнал, и название придумали  вроде  как   прогрессивное,  с  подковыркой:   "Искра".  Смеху!.. Передовую  потешную   составили,  международный   отдел   -  "из-за  границы пишут...", ну, и  юмор,  конечно. Намеки  допустили... Володенька  дознался, пришел в детскую такой важный, серьезный, и ну сразу: "А властями дозволено? А нет ли противуречия порядку в Отечестве? А не усматривается ли самоволие?"
И тоже вроде в шутку, а в голосишке-то металл...      Мария  Александровна не  нарадуется на средненького. Поверяет  дневнику тайные  свои материнские  радости  и  огорчения: Сашенька тревожит,  - буян, младшие  туповаты,  зато  Володенька,  рыженький, -  отрада и опора. А когда
случилась  беда  с  Сашенькой  -  дерзнул  преступить  закон  и  связался  с социалистами,  занес  руку  -  на кого?  -  страшно  вымолвить,  но  ведь  и материнское сердце не камень, ведь  поймите, господа, ведь мать же, мать!  - кто  помог,  поддержал,  утешил  в  страшную минуту, как  не Володенька? "Мы пойдем другим путем, маменька!"  -  твердо так заявил. И  точно:  еще больше приналег на  ученье,  баловства  со  всякими  там  идеями не  допускал ни на минуточку,  да  и других одергивал, а  если замечал в товарищах  наималейшие шатания и  нетвердость  в верности царю и Отечеству, то сам, надев фуражечку на редеющие волоски, отправлялся и докладывал куда следует. 

Илья Николаевич помер. Перебрались  в столицу. Жили небогато. Володечка покуривать  начал. Мария  Александровна  заикнулась было:  Володя, ведь  это здоровье губить, да  и деньги?... -  Володечка как  заорет: "Ма-алча-ать! Не сметь рассуждать!!!"  -  даже  напугал.  И  с  тех пор курил только  дорогие сигары:  в пику  матери.  Робела, помалкивала.  Ликеры  тоже любил  дорогие, французские.  На  женщин стал  заглядываться.  По субботам к мадамкам ездил. Записочку  шутливую оставит: "ушел  в подполье", возвращается навеселе. Мать страшилась, все-таки докторова дочка, - "Вовочка, ты там поосторожнее, я все понимаю, ну а вдруг люэс?.. Носик провалится!"- "Не тревожьтесь, маман, есть такое  архинадежное  французское  изобретение  -  гондон!"  Любил  Оффенбаха оперетки слушать: "нечеловеческая музыка, понимаете ли  вы это, мамахен?  Из театра  на  лихаче едешь  -  так и  хочется  извозчика,  скотину, побить  по головке: зачем музыки не понимает?"

Квартиру завел хорошую. Обставил мебелью модной, плюшевой, с помпончиками. Позвал дворника с рабочим гардины вешать - те,  ясно,  наследили,  напачкали. С тех пор рабочих, и вообще простых людей очень  не любил;  "фу,  - говорил,  -  проветривай  после  них". И табакерки хватился.  Лазил  под  оттоманку,  все  табакерку   искал,  ругался:  "Скоты пролетарские... Расстрелять их мало..."

В  хорошие,  откровенные  минуты  мечтал,  как сделает  государственную карьеру. Закончит юридический - и служить, служить. Прищурится - и в зеркало на  себя  любуется:  "Как  думаете,  маменька,  до  действительного  тайного дослужусь?..  А  может  лучше  было  по военной  части?.." Из елочной бумаги эполеты вырежет и  примеряет.  Из пивных  пробок ордена себе делал,  к груди прикладывал.

Карьеру, шельмец, и правда,  сделал отличную, да и быстро:  знал, с кем водить   знакомства,  где   проявить  говорливость,   где  промолчать.  Умел потрафить, с начальством  не спорил.  С молодежью, ровесниками водился мало, все  больше с  важными  стариками, а  особенно с  важными старухами.  И веер подаст, и  моську погладит,  и  чепчик  расхвалит: с каким,  дескать  вкусом кружевца  подобраны, очень, очень к  лицу! Дружил с самим Катковым,  и  тоже
знал  как  подойти:  вздохнет, и  как бы  невзначай в сторону: "какая глыба, батенька! какой матерый человечище!", - а тому и лестно.

Были и странности,  не без  того.  Купил  дачу  в Финляндии,  нет чтобы воздухом  дышать  да в  заливе дрызгаться,  -  ездил  без  толку  туда-сюда, туда-сюда,  а  то на  паровоз просился:  дайте прокатиться.  Что ж, хозяин - барин,  платит,  -  пускали. До Финляндского  доедет, побродит  по  площади, задумывается...  Потом  назад.  Во  время  японской  войны  все  на  военных любовался, жалел,  что штатский. Раз, когда войска шли, смотрел, смотрел, не
выдержал,  махнул  командиру:  "ваше  превосходительство,  не  разрешите  ли патриоту на броневичок взобраться? Очень в груди ноет." Тот видит - господин приличный,  золотые  очки, бобровый воротник, отчего  не пустить? -  пустил.

Владимира  Ильича  подсадили, он  сияет... "Ребята! Воины русские!  За веру, царя и  Отечество  - ура!" -  "Ура-а-а-а.!..." Даже  в  газетах пропечатали: такой курьез, право!

Еще чудил:  любил на балконах стоять. Ухаживал за балеринами  - ну, это понятно, кто  ж  не  ухаживал, -  напросится  в гости и  непременно  просит: "прелесть  моя, чудное дитя,  пустите  на  балкончик!".  Даже зимой, в одной жилетке. Выйдет  -  и  стоит, смотрит  вокруг, смотрит...  Вздохнет и  назад вернется. "Что вы, Владимир Ильич?" Затуманится,  отвечает нехотя, невпопад: "Народу мало..." А народу - как обычно.

Патриот был необыкновенный, истовый. Когда мы войну с немцем выиграли - в 1918-ом, он  тогда  уже был Министром Внутренних  Дел,  - кто, как не  он, верноподданнейше просил по поводу  столь чаемой и достославной  победы  дать салют из трехсот залпов  в честь Его  Величества,  еще столько же в честь Ее Величества,  еще  полстолька  в  честь Наследника  Цесаревича и  по сту штук обожаемым Цесаревнам? Даже Николай Александрович изволили смеяться и крутить головой: эк хватили, батенька, у нас  и  пороху столько не наскребется, весь
вышел... Тогда Владимир Ильич  предложил примерно  наказать  всех инородцев, чтобы  крепко подумали  и помнили, что такое Российская Империя и что  такое какие-то там они. Но и этот проект  не прошел,  разве что отчасти,  в  южных губерниях.  Предлагал  он   -   году  уже  в  двадцатом-двадцать  втором   - перегородить  все  реки  заборами,  и  уже  представил  докладную записку на высочайшее  имя,  но  так и не  сумел  толком объяснить,  зачем это.  Тут  и заметили, что господин Ульянов  заговаривается и забывается. Стал себя звать Николаем,  -  патриотично,  но  неверно.  Цесаревичу  Наследнику  подарил на именины  серсо с палочкой и довоенную игру "диаболо",  - подкидывать катушку на  веревочке, словно забыв, что Цесаревич  - молодой  человек, а  не  малое дитя, и  уже был сговор  с невестой.  (Впрочем, Цесаревич его очень любили и звали  "дедушкой Ильичом").  Черногорским принцессам козу пальцами строил! И при болгарском царе Борисе  кричал:  "Бориску на  царство!", оконфузив и Его
Величество, и присутствующих. Прощали: знали, что дедуля  хоть  и дурной, но направления самого честного. 

Читать  не  любил,  и писак не  жаловал,  а  сам  пописывал, но  только докладные.  В  Зимнем  любили, когда он, бывало, попросит аудиенции и  стоит навытяжку  у  дверей кабинета,  дожидается  вызова,  -  портфель  подмышкой, бородка одеколоном благоухает, глазки  хитро так прищурены. "Опять наш Ильич прожекты принес! Ну,  показывай, что у тебя там?" Смеялись, но по-доброму. А он все  не за свое дело брался. То столицу предложит в Москву  перенести, то распишет, "Как  нам реорганизовать  Сенат и  Синод", а то  и вовсе  мелочами
занимается.  Где  предложит ручей  перекопать, где ротонду  срыть.  А  особо норовил  переустроить Смольный Институт: либо всю мебель  зачехлить в белое, либо  перекроить  коридоры.  Тамошних  благородных  девиц  навещать любил  и некоторым, особенно лупоглазым, покровительствовал: конфект сунет или  халвы в бумажке. Звал их всех почему-то Надьками.

Когда же Его Величество Николай Александрович почили в  Бозе, Владимира Ильича  хватил  удар.  Отнялась вся  правая  половина,  и  речь пропала.  Не пришлось идти и в отставку. Графиня Т., всегда к нему благоволившая, отвезла его в свое имение в Горках, где  его держали целый день в саду в гамаке, под елкой.  Кормили  спаржей, клубникой, шоколадом. Давали  кота  погладить. Раз пришли - а он уже умер.

Придворный доктор, лейб-медик  Боткин из научного любопытства  испросил дозволения вскрыть покойнику череп. Молодой царь плакали, но дозволили. Мозг с одной  стороны  оказался хорошего, мышиного  цвета,  а с другой - где арап ударил - вообще ничего не было. Чисто.

Сейчас ждем, когда нового Министра Внутренних  Дел  назначат.  Говорят, бумаги уже подписаны. Господин Джугашвили, кажется, фамилия".

Редакция

Электронная почта: [email protected]
VK.com Twitter Telegram YouTube Яндекс.Дзен Одноклассники
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003 года. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2022.