НОВОСТИ

СТАТЬИ

PRO SCIENCE

МЕДЛЕННОЕ ЧТЕНИЕ

ЛЕКЦИИ

АВТОРЫ

23 ноября 2007, 07:50

Археология советской цивилизации

Наиболее известное и по меньшей мере два раза воспроизведенное фото известного фотокорреспондента В.Сварцевича было сделано в Москве 20 августа 1991 года. По своему пафосу и отчасти по построению оно напоминает “Свободу на баррикадах” Делакруа: молодые люди с развевающимся триколором, стоящие на БТР, воплощают единство свободных граждан, мощь порыва, безусловность энергии противостояния.

Как оказалось, это фото - своего рода blow up снимка, захватившего не только ближний план проезжей части мостовой, но и всю улицу, включая тротуар на ее противоположной стороне, где расположились обычные граждане, с интересом наблюдающие за происходящим. Тем самым исходный снимок свидетельствовал еще и о повседневной жизни толпы, для которой все увиденное оставалось всего лишь любопытным эпизодом, пусть и выделяющимся из фона, но вовсе не судьбоносным событием.

Сопоставление blow up и «общего плана» - казалось бы, нехитрая метафора. Но именно то, что перед нами документ, позволяет говорить о двух взглядах на советское прошлое – как бы “сверху”, с высоты прожитых потом лет; и изнутри, с позиций свидетеля. А тем временем свидетели уходят - все меньше тех, кто хотя бы частично, но все же был героем «своего» советского времени, кто видел многое своими глазами, т.е. в относительно сознательном возрасте пережил и перечувствовал 30-е , войну, «дело врачей», ХХ съезд . Поэтому даже разница в 8 -10 лет – в особенности если сравнивать родившихся в начале 30-х и в начале 40-х – нередко оказывается кардинальной.

 Свидетель обязан помнить, что реальная возможность осмысления нашей жизни вслух, - а писатель именно этим и занят – требовала от человека жертвовать как минимум любыми социальными связями и благами, а то и жизнью. Тотальность страха у уцелевших в 30-е позднее воспроизводилась постоянно, не говоря уже том, что любое подлинно свое слово могло быть оценено как «шаг в сторону». “Но со скептической резиньяцией трудно жить социально, с затянувшимся ужасом вообще невозможно жить”, – писала Л.Я. Гинзбург.

Не уверена, что это представимо для не переживших. Но именно отсюда – размышления (чаще - легенды) о возможностях выбора в пределах своих отношений с режимом. Поэтому преобладание разоблачений “советского прошлого” над его осмыслением имеет вполне объективные - т.е. наблюдаемые и допускающие научное описание - причины. При условии, впрочем, что мы поверим в то, что психология каждого отдельного человека столь же не сводима к плоским утверждениям о страхе одних и смелости других, сколь то, что принято именовать социальными факторами, не сводимо к «классовым» интересам.

Отсюда, среди прочего, особая сложность задач, возникающая перед аналитиком текстов советской литературы.

Написав некогда «Поэтику Михаила Зощенко» (1979), М.О.Чудакова , задала всем нам – да и себе самой - очень высокую планку. Мало кто так сумел показать неразрывность двух планов: blow up и панорамного представления советской литературы.

В только что вышедшей книге Чудаковой, скромно названной «Новые работы 2003 -2006» , собраны преимущественно уже опубликованные прежде статьи о писателях советской эпохи (точнее говоря, опубликованы были конспекты этих работ), однако есть и совсем новые тексты. Прежде всего – это большое исследование советского языка «Язык распавшейся цивилизации», а кроме того – работа о поэтике Бабеля.

Заключают книгу два важных текста, посвященных не писателям и их сочинениям, а анализу особых типов личностей уже ушедших из этого мира людей, значимость которых именно как типов несомненна и для нынешней культурной ситуации. Речь идет, во-первых, о поколении 1890-х гг., то есть о людях, сформировавшихся до революции, и, во-вторых, о советских людях, родившихся в начале 20-х и встретивших Отечественную войну совсем молодыми (в кино этот тип воплощает, в частности, Борис из фильма «Летят журавли»; в литературе – герои Окуджавы и Г.Бакланова; в реальной жизни – наставница Мариэтты Омаровны – Сарра Владимировна Житомирская (о Житомирской см. ««Просто жизнь» С.В.Житомирской»).

Обстоятельная работа Чудаковой о языке советской цивилизации (это примерно 120 стр.) заслуживает отдельного анализа, более уместного на страницах научных изданий – уверена, что мои коллеги - лингвисты найдут там много материала для полемики. Я же остановлюсь на тех сюжетах книги Чудаковой, которые значимы для меня как свидетеля.

Эти сюжеты можно разделить на относящиеся к литературе – прежде всего, советской, и к жизни – тоже советской. Отправной точкой для дальнейших размышлений будет литература - тем более, что сама я, да и все поколение родившихся в середине 20-х – 30-х , - это поколение читателей, а не зрителей.

В конце 30-х от первоклассников вовсе не требовали умения читать, однако в Москве и вообще в больших городах – в Киеве, Одессе, Ленинграде - дети обычно начинали читать до школы. Многотысячные тиражи книжек в тонкой обложке серии «Книга за книгой» оформлялись лучшими художниками и немедленно раскупались.

Аркадий Гайдар считался детским писателем, поэтому все, что было издано, я прочитала не позднее лета 1941 года. По меньшей мере три его сочинения мне запомнились тем, что я не понимала, что в них сказано: это «Военная тайна», « Голубая чашка» и, как это ни покажется странным, «Тимур и его команда». «Голубую чашку» я перечитала через много лет и поняла, что этот пронзительно-грустный текст просто не предназначен детям, хотя, замечу, «по нему» в свое время была сделана хорошая детская передача (сегодня придется добавить - радиопередача).

А остальные повести?

Разумеется, в «Тимуре» я, девятилетняя, не могла по-настоящему разглядеть тот моральный пафос, который быстро сделал эту повесть в большей мере фактом жизни, чем литературы. Но я никак не могла отождествить себя с героиней – девочкой Женей, почти моей ровесницей, и это меня задевало.

Как обыкновенная девочка может сама поехать с дачи в город, да еще остаться ночевать в незнакомой квартире? Это же не «Дети капитана Гранта», где все и должно быть необыкновенно и даже фантастично, ведь Гайдар - это про нас, - значит, про меня тоже?...

«Военную тайну» я и вовсе отказывалась принять как повествование о реальной жизни: Натка, Алька , отец Альки, дядя Натки -– ни их настоящее, ни прошлое, ни обстоятельства места и действия, ни трагическая, но какая-то «нарочитая» смерть Альки не складывалась в моем сознании в сюжет, подчиненный повседневной логике.

Из анализа «Военной тайны», предложенного Чудаковой, становится понятна многослойность гайдаровского письма: характер чувства, который испытывает Натка к Альке – это такая любовь-жалость, которая архетипична для русской литературы. Она совершенно условно «приторочена» к времени и месту – пионерлагерь в Крыму (видимо, Артек) – место заведомо вне повседневной, рутинной жизни; осиротевший Алька – святое дитя, а не обычный ребенок ; безгрешная любовь к нему Натки – чем же она может кончиться, кроме смерти возлюбленного?..

Наука о литературе сильна не доказательностью, как нам мечталось во времена раннего Лотмана. Она сильна убедительностью . Представленный Чудаковой анализ гайдаровских текстов убеждает меня в том, что Гайдар - отнюдь не детский писатель. Лучшие его книги – вообще не для детей : ни «Военная тайна», ни «Голубая чашка», ни «Судьба барабанщика». Не в том смысле, что детям рано их читать – они заведомо вовсе не им адресованы.

Гайдар для детей – это «Чук и Гек», отчасти – «Школа». Даже «Тимур и его команда» - это современная сага , функционально близкая к эпическим повестям о героях, совершающих деяния. И подобно тому, как мы не ждем от подвигов Сида или Роланда бытового правдоподобия, мы не должны удивляться тому, что Тимур – по возрасту мальчик, даже не подросток - может без спроса вывести из сарая мотоцикл старшего брата и ради правого дела - помощи девочке Жене, дочери командира - умчаться в ночь на полной скорости …

Дети потому адекватно воспринимают сюжет древних сказаний, что они заранее знают: чудо-меч, равно как и избушка на курьих ножках, пребывают в мире фантазии, а не в мире реальности. Реальность же, о которой писал Гайдар, в советской литературе 30-х гг. не могла быть вообще достойно изображена. Например, в первом варианте «Судьбы барабанщика» отец героя был арестован по навету; в увидевшем свет тексте он сидит в тюрьме за растрату. Но такая фабула полностью противоречит идее произведения, тональность которого должна была звучать (и звучала!) в унисон всем тогда известной песне Михаила Светлова «Средь нас был юный барабанщик…» - о чем Чудакова и напоминает. Интересно, кто из ныне живущих помнит эту мелодию?…

Тем самым Аркадий Гайдар оказывается трагическим писателем, не вполне прочитанным по сей день.

Тот же трагизм, возникающий из конфликта верности памяти отцов и сомнения в правоте дела, за которое они отдали жизни, Чудакова раскрывает на материале стихов Булата Окуджавы.

Не так давно мой молодой собеседник, аспирант-гуманитарий, довольно иронически отозвался о ранних стихах Окуджавы, упомянув одну из наиболее цитируемых строк «…и комиссары в пыльных шлемах…». Мне довольно трудно было найти аргументы (кроме сугубо личных), которые бы раскрыли, почему мы так любили эту песню. Я в очередной раз обнаружила, что восприятие советской реальности для молодых людей, сформировавшихся в постсоветскую эпоху, совершенно вне- или даже анти-исторично.

Слоган «история сама расставит все по своим местам» - отнюдь не безобидная благоглупость. По местам – удачно или неудачно – исторические события расставляют историки, в том числе - историки культуры. Чудакова напоминает о том, что для многих участников культурного процесса 50-х – первой половины 60-х гг. мученическая смерть «без права переписки» и посмертная реабилитация казненных близких были сильнейшим личным переживанием. «Я все равно паду на той, на той единственной гражданской» – это на самом деле поминальная молитва по погибшим родным, от которых поэт отказывается отрекаться.

Историк культуры должен быть еще и проницательным психологом, дабы не размышлять о том, правда ли, что Дантес явился на дуэль в кольчуге. Этим даром Мариэтта Чудакова наделена сполна, иначе она не могла бы написать ту работу о Бабеле, которая открывает обсуждаемую здесь книгу.

Я не поклонница Бабеля. Это не мешало мне искать объяснения популярности его письма и истоков специфической структуры тех лучших образцов русской советской прозы, где не видно прямого подражания Толстому (как у раннего Фаддеева), зато усматривается связь с бабелевской линией. Чудакова убедительно показывает, что «стилистическое хладнокровие» Бабеля (это выражение Шкловского), во многом унаследованное от французской традиции, в сочетании с бунинской словесной живописью могло существовать в советской литературе только до определенного момента. Позже бабелевские темы пришлось отбросить; соответственно и бабелевский стиль стал возможен лишь при условии сильного разведения этого сверхнасыщенного раствора. Примером чему может служить, в частности, проза Паустовского, которую именно бабелевская прививка спасает от «красивостей». Такой подход , как мне представляется, позволяет прочитать другими глазами не только Паустовского, но и многих других наших прозаиков, включая литераторов 50-х гг.

Выше я коснулась лишь нескольких тем из чрезвычайно плотно написанной книги Чудаковой. Значительность этого труда – в том, что он позволяет осознать, что советская цивилизация действительно закончилась.

Археологу же, как известно, нужны совсем особые инструменты. Blow up обретает свой смысл лишь при наличии общего плана.

Обсудить статью

См. также другие тексты автора:

Редакция

Электронная почта: [email protected]
VK.com Twitter Telegram YouTube Яндекс.Дзен Одноклассники
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003 года. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2022.