НОВОСТИ

СТАТЬИ

PRO SCIENCE

МЕДЛЕННОЕ ЧТЕНИЕ

ЛЕКЦИИ

АВТОРЫ

18 января 2008, 11:02

Актуальность Мориса Хальбвакса

Однако же насколько коварна и коротка наша память

.

А.Н.Яковлев

Классическая работа французского историка Мориса Хальбвакса “Социальные рамки памяти” (1925) стала, наконец, доступна на русском языке: она вышла в “красной” серии “Нового издательства” с предисловием Сергея Зенкина и в его же переводе.

Некогда Л.Я.Гинзбург писала о специфике восприятия классической книги, имея в виду художественную литературу. Научная гуманитарная классика отчасти разделяет судьбу классики художественной: ее тексты сходным образом “растаскиваются” на цитаты, а некогда новаторские тезисы со временем воспринимаются как общеизвестные и даже как будто очевидные. Общеизвестными они и вправду становятся. Однако же само по себе это вовсе не означает их тривиализации. Тривиализация – это использование классических текстов авторитарно, путем придания им чрезмерной универсальности, самодостаточности и завершенности. Труд Хальбвакса этой участи счастливо избежал, что особенно заметно в контексте французской гуманитарной мысли 70-х – 80-х гг. - в частности, работ Пьера Нора и его коллег о коллективной памяти и “местах” памяти.

Я впервые открыла Хальбвакса лет тридцать назад, когда занималась экспериментальным изучением некоторых аспектов запоминания слов – и не смогла найти там того, что искала, хотя Хальбвакс уделил немало места слову как инструменту памяти. Потому что книга, вообще говоря, о другом. Как точно сформулировал С.Зенкин в емком предисловии к книге, пафос Хальбвакса - в подчеркивании неразделимости социального и психологического в человеческой памяти, то есть в экспансии социологии в те области человеческого опыта, которые до Дюркгейма полагались психологическими par excellence.

С тех пор констатация социальной опосредованности и социальной обусловленности содержания процессов запоминания, как они протекают in vivo, то есть в жизни, а не в лаборатории, стала, с одной стороны, общим местом. А с другой - явилось множество вопросов, остающихся актуальными и теперь.

В самом деле. Почему мы помним именно то, что помним? Почему именно в этих “формах”, а не в иных? Каким образом индивид обретает память семьи, предков, страны, культуры? Как социум культивирует разные типы памяти?

Процесс идентификации и самоидентификации личности социально обусловлен, но мера этой обусловленности и ее формы дефинированы психологически и культурно. Общность памяти конструируется как результат социальных взаимодействий; - и, что не менее актуально для нашей темы – память может быть размыта и даже стерта, если те социальные рамки, которые могли бы ее поддерживать, оказываются по тем или иным причинам нежелательными или просто исчезают.

У меня был добрый знакомый и коллега, этнический немец, переживший в юности Хрустальную ночь как чудовищную трагедию - не столько евреев, сколько Германии как страны великой культуры. Мы познакомились в Москве, в 1989, когда слухи об обществе “Память” успели достигнуть Европы. Он долго расспрашивал меня, считаю ли я возможным pogrom и не лучше ли мне эмигрировать, пока не поздно.

В то время я не то, чтобы имела основания считать погром невозможным – об осквернении еврейских могил на подмосковных кладбищах уже давно говорили и писали – но в терминах Хальбвакса следовало бы сказать, что подобные события пребывали вне социальных рамок моей личной памяти. Хотя мои родители пережили не один погром, а отец, как я теперь понимаю, юношей переехал к брату в Варшаву именно из-за чудовищных погромов в его родном городе – Екатеринославе, этот их опыт не имел ко мне непосредственного отношения.

Зато поджог рейхстага, который я по малолетству помнить никак не могла, оказался вписан в мою социальную память в такой мере, что и по сей день служит для меня актуальной метафорой. Стоит описать этот нечастый случай, когда можно зафиксировать механизм включения события или совокупности событий в рамки социальной памяти конкретного лица.

Два источника позволили мне рано узнать о самом факте поджога рейхстага и символическом смысле этого события – вначале для Германии, а вскоре – для всего мира. Это, во-первых, рассказы моего отца, память которого включала в себя опыт Первой мировой войны и двух революций (он родился в 1890 году). Во-вторых, это “Коричневая книга о поджоге рейхстага и гитлеровском терроре” - сборник документальных материалов о приходе Гитлера к власти, изданный в 1933 году на английском языке, тут же переведенный на русский и напечатанный тиражом 25 тыс. экз. в Москве.

Бегло читать я научилась лет в шесть, и книг мне постоянно не хватало, так что я читала все подряд. “Коричневая книга” попалась мне случайно: дома у нас книг было не так много. Пережитый тогда ужас навсегда остался для меня чем-то наподобие “пепла Клааса” ( этот символ тоже принадлежит социальной памяти – мне остается лишь надеяться, что не читавшие роман Шарля де Костера видели “Тиля” в Ленкоме). Я перечитала “Коричневую книгу” подростком году в 1943 -– отец сохранил ее, хотя, насколько мне известно, после заключения пакта Молотова-Риббентропа из библиотек эту книгу изъяли, так что иметь ее дома было не вполне безопасно.

Спустя много лет мне довелось участвовать в русском издании “Черной книги коммунизма” (М.: Три века истории, 1999). А.Н. Яковлев написал специально для этого издания вступительную статью “Большевизм - социальная болезнь ХХ века”. Признаюсь, что, кроме тех, кто в той или иной форме способствовал появлению этой книги на русском языке, в России я не встречала людей, включивших ее в свою социальную память. Ну пусть не книгу в целом, а хотя бы вот эти строки покойного Александра Николаевича:

Во-первых, смена любого строя - не одномоментный акт, а длительное вызревание чего-то нового во всех областях жизни, особенно – в сознании”.

Вызревание нового в сознании неизбежно конфликтует с тем,. что там уже присутствует – с ранее сформированными структурами социальной памяти, в том числе. Именно своеобразие социальной памяти бывшего советского человека приводит к тому, что максимум отсылок к атрибутам “советского” можно получить, набрав в поисковой системе слово ностальгия. По сути ту же мысль высказал, выступая на “Эхе Москвы”, Леонид Парфенов, предложив ядовито-добродушную формулировку “советское прошлое – наша “античность””.

Боюсь, что он прав, иначе маркетологи не использовали бы слоганы типа “тот самый чай”. Но признаемся же, наконец, себе, что тот самый “чай со слоном” вообще можно было считать чаем лишь по сравнению с коричневой пылью, упакованной в кубики с надписью “грузинский чай- высший сорт”. Сей примечательный факт – тоже феномен социальной памяти.

Носитель этой памяти - "советский простой человек" – столь особенный тип, что на нем держится не только спрос на “тот самый чай”, но и куда более весомая конструкция - нынешнее посттоталитарное общество. А ведь применительно к этому обществу не работают никакие из уже имеющихся в социологии концептуальных схем, о чем неоднократно писали Ю.А.Левада и его ученики – Б.Дубин, Л.Гудков, А.Левинсон.

Нужно обладать очень примитивным мышлением, чтобы считать всех как один “наших” просто корыстолюбивыми мерзавцами, а, допустим, всех, голосующих за “Яблоко”, - праведниками в белых одеждах. Увы, те и другие в социальном плане в большинстве своем советские простые люди, с не слишком развитым критическим мышлением, с неосознаваемыми советскими стереотипами, живущие по принципу “я начальник - ты дурак”.

Не так давно в разговоре с молодым человеком, преуспевающим отцом семейства, я упомянула последние данные о числе казненных во времена сталинских репрессий, отметив, что в то время еще не было автоматического оружия. Мой собеседник не просто не понял, о чем это я. В моих словах для него вообще не заключалось никакой информации, поскольку представление о том,. что для казней нужны палачи, никак не соотносилось с его социальной памятью, как если бы речь шла об иной планете.

Известно, что психически здоровый человек нуждается в том, чтобы представлять свою жизнь как цепочку более или менее связных событий. Если связность и закономерность не столь явно видна, ее успешно замещает случайность, но и она мыслится в социально внятных категориях, детерминированных эпохой – в терминах Хальбвакса, эти категории как раз и следует считать “социальными рамками” памяти (только от человека с серьезными нарушениями психики можно услышать нечто наподобие: “моя жизнь – это набор случайных кадров”). Однако советский простой человек, имеющий в качестве своей “античности” жизнь, как она представлена нам в цикле “Намедни”, ухитряется так тасовать события в своем сознании, как если бы социальные рамки его памяти были сделаны из сверхэластичного материала.

Не так давно появилась, но уже успела оформиться мифологема “эти ужасные 90-е”. Причем чаще всего проклинают не 1990 – 1991 гг., когда в Москве и других крупных городах ситуация была близка к голоду, а времена гораздо более поздние, в частности – дефолт. Дефолт реально был потрясением; многие – и я тоже – в очередной раз потеряли свои скудные сбережения. Однако для меня доминантой были не потерянные деньги, а чувство беспомощности перед государством: стоило терпеть ради свободы, обретенной в 1991, но не ради фантома, который для обычного человека скрыт за курсом рубля к доллару.

У меня сохранились копии моих писем 90-х годов, адресованных друзьям, оказавшимся в разных странах. Спустя 15 лет я вовсе не удивляюсь тому, что мои описания трудностей тогдашней жизни выражает нашу общую решимость устоять.

Вот традиционное празднование Рождества по новому стилю. В доме холод, но все приходят в рубашках с галстуками; хозяйка дома, разумеется, в вечернем платье. Перечисление полученных мной подарков, среди которых - крупа “геркулес” в картонке из-под вермишели и банка джема из “гуманитарной помощи”, завершается радостью по поводу покупки в подарок мужу собрания сочинений Юрия Трифонова и обретения книги Л.Я.Гинзбург “Человек за письменным столом”.

В других письмах, наряду с жалобами на тяжелый быт, отсутствие регулярной зарплаты, а также йода и зеленки, сообщается о ликвидации спецхрана, о появлении альтернативных образовательных программ, о том, что ту среду, которая раньше существовала разве что в знаменитой 2-й математической школе, теперь можно создать везде, где для этого найдутся люди.

А люди находились. И, как точно сказал А.Н.Яковлев, что-то новое постепенно вызревало во всех областях жизни, особенно – в сознании. Я вспоминаю именно это, потому что таковы рамки моей социальной памяти.

Увы, наша память коварна и коротка… Еще и поэтому идеи Мориса Хальбвакса, погибшего в Бухенвальде за связи с Сопротивлением, остаются столь актуальными.

См. также другие тексты автора:

Редакция

Электронная почта: [email protected]
VK.com Twitter Telegram YouTube Яндекс.Дзен Одноклассники
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003 года. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2022.