НОВОСТИ

СТАТЬИ

PRO SCIENCE

МЕДЛЕННОЕ ЧТЕНИЕ

ЛЕКЦИИ

АВТОРЫ

05 февраля 2008, 20:05

Жерло вечности

Новая книга о Риме. Барочные заголовки и ученые тексты. Гиббон о том, как ему пришел в голову замысел будущего шедевра. Октавиан Август и идеологема «хаоса российских девяностых». Фрагмент архитектурный и литературный. Как Божий Промысел пощадил Набокова. Синхрония туриста и диахрония археолога. Почему никто не видел Рима с иголочки.

В издательстве Оксфордского университета вышел любопытный сборник статей «Места Рима: время, пространство, память». Как явствует из названия, книга посвящена образу Рима – историческому, культурному, мнемоническому; в частности, разнообразным аспектам памяти о Вечном Городе. Набор текстов довольно пестрый, некоторые сочинения – даже экзотические; достаточно назвать статью преподавателя античной литературы университета Бирмингема Дайаны Спенсер «Рим галопом: Ливий о том, чтобы не вглядываться, не прыгать или проваливаться в небытие». Иногда экзотизм названий становится несколько избыточным и назойливым: «“Я передвигаюсь”: садизм, желание и метонимия на улицах Рима в компании Горация, Овидия и Ювенала»; впрочем, за постмодернистским многословием заголовка здесь скрывается вполне трезвая и взвешенная культурологическая статья. Присутствуют в книге и русские сюжеты: Джейсон Банта рассуждает о Бахтине и плутарховском мета-хронотопе, а Марина Балина посвятила статью интереснейшему сюжету: она пишет об античных сюжетах в советской детской литературе (было забавно встретить в ней старого своего знакомца – роман «Аристоник», которым я зачитывался классе в третьем). Но толчком к нижеследующему рассуждению послужил вступительный текст составителей «Мест Рима» Дэвида Лармура и Дайаны Спенсер, точнее – одна из его глав, которая называется «Падение и упадок: оптимизм и конец истории» (название “Ruin and Decay: Optimism and The End of History” отсылает к знаменитому труду Эдуарда Гиббона, хотя можно перевести и так: «Руина и упадок»).

Глава посвящена именно упадку и разрушению Рима, но не как «империи», а как «города», его физическим руинам, которые, как считают Лармур и Спенсер, определяли и определяют его образ в глазах чуть ли не всех поколений горожан, завоевателей, паломников, туристов. Речь идет о вечных руинах. «Изучение ювеналовского образа Рима открывает для нас следующее: упадок глубоко укоренен в физических рамках, которые определяют этот город». «Панорама города определена его руинным и разрушенным характером». Поминается здесь, конечно же, и Гиббон; от себя заметим, что сам автор «Упадка и разрушения Римской империи» так указывает точное время и место рождения замысла своего труда: «15 октября 1764 года, сидя на развалинах Капитолия, я углубился в мечты о величии древнего Рима, а в это же время у ног моих босоногие католические монахи пели вечерню на развалинах храма Юпитера: в эту-то минуту во мне блеснула в первый раз мысль написать историю падения и разрушения Рима». Самое любопытное заключается в том, что, судя по всему, Рим был в руинах всегда: в республиканский период, в эпоху империи, в средневековье (раннее, высокое, позднее); в Ренессанс, Новое и Новейшее время город разрушался, гнил, распадался – несмотря на все изменения, на все строительство, порой лихорадочное. Другое дело, что не все наблюдатели замечали этот перманентный упадок; в некоторые исторические периоды целые пласты окружающего физического мира просто выпадали из культурно сфокусированного зрения; зато в другие руины выходили на первый план. Скажем, режим Августа (подобно режиму самого последнего семилетия российской истории) строил свою риторику на противопоставлении затеянной им «реставрации» упадку и хаосу предыдущего периода (поздней республики и гражданских войн) – вот здесь-то полуразрушенные здания и пригодились в качестве иллюстраций к сказанному. Исторический оптимизм, распахнутая в будущее жизнь мощной державы противопоставлялись распаду и ретроспективной обреченности того, что предшествовало этому. Такая идеологическая конструкция не несла (и сегодня не несет) ничего, кроме негативного содержания: «сегодня» все будет не так, как было «вчера», когда все было плохо. А раз так, то все теперь будет хорошо. Лармур и Спенсер ссылаются на изданный Хабинеком и Скьессаро сборник статей «Римская культурная революция», где концепция «разрушенного Рима» объявляется важнейшим элементом «культурной революции Августа».

В другие эпохи римские руины воспринимаются и прочитываются не столь оптимистично. Они сигнализируют и об упадке великой античной культуры (деятели Возрождения), и об упадке великой империи (Гиббон), и, конечно же, об упадке всего, что подлежит тлению и смерти (романтики): «Руина выставляет напоказ ничтожество, фрагментарность того, что раньше было целым и, к тому же, сигнализирует об изначальной эфемерности того, что является целым сегодня». Важнейшее слово здесь – «фрагментарность», если взять за основу его, то можно перенести рассуждение о руинах и разрушении из историко-архитектурной области в пределы более эфемерные, литературные.

Итак, что в обыкновенном языке означает слово «фрагмент»? Все, что угодно, не являющееся «целым». Содержание понятия «фрагмент» рождается из оппозиции понятию «целое» (или из оппозиции той гулкой бесконечности, в которую закутано это слово). В остальном фрагментом может быть что угодно и какого угодно размера.

В литературе «фрагмент» порожден либо обстоятельствами чтения, либо – авторской стратегией. Поговорим о первом (и хронологически более раннем) варианте. «Фрагмент» возникает по вине случая: обрывок трактата, забытый вельможей и заботливо сохраненный климатом или саркофагом застывшей лавы, две-три стихотворные строчки, чудом избежавшие костра, разожженного турком или крестоносцем, занимательная история, механически попавшая при переписывании в манускрипт, архивная папка, положенная не на ту полку нерадивым энкэвэдэшником  – все это орудия неумолимого Времени, равнодушно перемалывающего мириады написанных слов, но порой, к нашей неумеренной радости, щадящего какой-то пустяк. Именно так мы узнали Гераклита, Апулея, Ненния, позднего Гоголя, позднего же Кузмина и десятки тысяч других авторов. Фактически это - совсем иные авторы, нежели они были на самом деле (если можно в данном случае использовать словосочетание «на самом деле»); действительно, кто знает, что там было на самом деле сочинено. Вообразим себе, что из всего, написанного Приговым, сохранились бы только колонки, сочиненные для сайта Полит Ру. От того же Набокова, предположим, остались бы несколько кусков из ранних вещей, сделанных чуть ли не под Ремизова («Тосковал я там; все отхлипать не мог... Только стал привыкать – глядь, бора и нет, - одно сизое гарево»). От Борхеса – юношеские экспрессионистические стихи. От Джойса – глава «Улисса», написанная в стиле кардинала Ньюмана.

Оттого фрагмент, истинный фрагмент, порожденный случаем, завораживает. В этом сколке с Вечности можно узреть все, что угодно; главное, чтобы хватило воображения. Фрагмент провоцирует воссоздать целое ex ungue leonem; назло археологам с их таблицами и кисточками вырастить рыжебородого викинга из лоскута кожи, найденного в захоронении тысячелетней давности (только вот это будет совсем иной человек, нежели тот, которого когда-то похоронили вместе с оружием, украшениями и домашней утварью). Здесь нет никакой закономерности, сплошной произвол, который, в зависимости от индивидуальной склонности размышляющего, можно трактовать либо теологически, либо философски. И вот здесь литературный фрагмент, дитя случая, на мгновение сходится с руиной, архитектурным фрагментом некогда целого здания, который тоже воплощает в себе произвол – неважно кого, Бога ли, или просто стечения обстоятельств. Но, сойдясь, тут же расходится.

Обломок древнеримского здания соседствует с остатками христианского храма, частенько, кстати говоря, построенного из этих самых обломков. Из руин строится то, что потом, в свою очередь, становится руиной, не отменяя – и это очень важно! – факта существования руины предыдущей. Сегодняшний путешественник видит в Риме все обломки, останки разом; более того, современные археологи намеренно «вскрывают» в какой-нибудь руине один из исторических слоев (или его фрагмент) и демонстрируют его нам, зевакам. Таким образом в развалинах, этом знаке исторической подлинности, появляются знаки «еще более подлинной» принадлежности к истории, к истории «более настоящей», «очищенной от позднейших наслоений» с помощью «новейших достижений науки». Мы видим Рим многослойным, но – в отличие от археологической и историко-культурной хронологии – мы, даже будучи искушенными профессионалами, созерцаем все эти слои одновременно. В этом смысле, сегодняшний наблюдатель римских чудес ничем не отличается от восторженного путешественника эпохи Возрождения; никакая «современная наука» не в состоянии выделить некий «настоящий античный (средневековый, барочный и проч.) Рим»; образ покрытого трещинами, вытертого, полуразвалившегося города остается все тем же. Здравый смысл вместе со скромным воображением подсказывают, что «новеньким», «целым», «с иголочки» Рим не был никогда. Этим он и отличается от случайно уцелевшего литературного фрагмента, который некогда был романом, поэмой, трактатом. Этот город недаром называют «вечным» - он своего рода державинское «жерло вечности», которое пожирает еще не получившие окончательную форму дела людей, оставляя на земной поверхности обломки колонн, портиков, скульптур, полуразвалившиеся стены. «Упадок и разрушение» - замысел, цель и смысл существования земного, топографического Рима.

См. также другие тексты автора:

Редакция

Электронная почта: [email protected]
VK.com Twitter Telegram YouTube Яндекс.Дзен Одноклассники
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003 года. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2022.