4 февраля 2023, суббота, 21:19
VK.comTwitterTelegramYouTubeЯндекс.ДзенОдноклассники

НОВОСТИ

СТАТЬИ

PRO SCIENCE

МЕДЛЕННОЕ ЧТЕНИЕ

ЛЕКЦИИ

АВТОРЫ

12 января 2023, 12:15

Дмитрий Прокофьев: «Придется доказывать и объяснять, почему здесь нужно делать деньги»

Дмитрий Прокофьев, фото — из личного архива
Дмитрий Прокофьев, фото — из личного архива

Для проекта «После» Иван Давыдов поговорил с экономистом Дмитрием Прокофьевым о том, чем плоха идея «всё производить у себя», о том, почему в России до сих пор XVI век, и о том, можно ли убедить россиян развивать собственную страну.

Вечный XVI век

Что произойдет послезавтра с нашей экономикой и нашей моделью? Я очень надеюсь, что у нас появится государство вместо коммерческих корпораций, которые действуют сейчас. С точки зрения экономической модели у нас совершенный XVI век. Это «Московская компания», как при царе Иване, соединенная с опричниной, которая эксплуатирует ресурс, экспортирует его и на выручку обеспечивает себе охрану и оборону. Собственно, всё. И российская экономика была такой всегда, здесь модель крутилась вокруг того, что есть какая-то правящая группа, некоторые люди во власти — назовем их дворянство, ЦК КПСС, царь Иван, это совершенно не имеет значения, — которая аккумулируют ресурс. Причем возможны два варианта: либо она аккумулирует капитал, который достигается за счет экспорта, либо она снижает цену труда. Весь экономический рост конца XIX — начала XX века держался на росте мировых цен на основной экспортный товар России — на зерно. После 1914 года эти цены обвалились и больше никогда не восстанавливались.

Надо было что-то делать. Что надо было делать? Большевики ответили коллективизацией — они занизили цену труда. Нет дешевого экспортного ресурса — ну ладно, мы сделаем так, что людям платить ничего не надо будет, и всё. И только когда вернулась в оборот нефть, в Советском Союзе начало строиться то, что мы называем социализмом с более-менее человеческим лицом, в 1960–1970-е годы за счет экспорта. И не уйти от этого, потому что можно только оптимизировать распределение этого ресурса. Все говорят: «Вот, давайте уйдем от сырьевой модели!» Вопрос — откуда вы возьмете капитал? Для того, чтобы уйти от сырьевой модели, вам нужен капитал, и это не только деньги. Нужны технологии, нужны средства, нужны ноу-хау, нужна инфраструктура, знания — всё, что называется капиталом, тогда вы можете делать какую-то технику. Где вы накопите, где вы возьмете вот эти стартовые вещи? Идею, которая сводится к тезису «давайте мы накопим деньги от сырья, продадим сырье и купим технологии и построим», много раз пытались задействовать, и каждый раз что-то не получалось. Когда при Хрущёве начали массово продавать нефть, Хрущёв писал в ЦК, стучал кулаком: «Нам надо на выручку от нефти построить современные химические заводы», — ничего не получилось. Ничего не получилось, потому что с другой стороны должна быть мотивация строить на выручку от нефти эти самые химические заводы, строить современные заводы.

Почему не получается строить? Потому что система, которая строится вокруг аккумулирования нефтяных супердоходов, отрицает собственность. У нас нет собственности, у нас есть единственный субъект, про который можно сказать, что он хозяин собственности, — это правительство. Все остальные наши олигархи, хоть в Москве, хоть в Дубае, прекрасно знают, откуда им это всё досталось. И до сих пор откуда берется вся эта история, когда в Росреестре вместо имен собственников каких-то активов появляется наименование «государство»? Ну, оттуда, что они сами прекрасно знают, откуда что взялось, и они в легитимности этого не уверены. Они всегда один другому могут сказать: «Чувак, ну мы-то знаем, откуда у тебя это всё, и мы считаем, что это тебе не положено». — «А кто это решил?» — «Ну, мы так решили, старшие товарищи так решили».

Есть такая хорошая шутка: «В 1861-м году крестьян освободили без земли, а в 1991-м их освободили без недр». В 90-е было что-то вроде сделки: мы не цепляемся к вашим квартирам, даем вам возможность торговать на улице и ходить в супермаркет, ну, а вы не спрашиваете, откуда у нас взялись горно-обогатительные комбинаты, судостроительные заводы, нефтяные вышки и так далее. И казалось, что это будет работать, но потом выяснилось, что нет, не работает, потому что когда русская олигархия пошла на Запад с деньгами, им сказали: «Парни, ну мы-то знаем, откуда у вас эти деньги. Вы сами-то знаете? Ну, хорошо, вы говорите, что у вас сейчас всё гарантировано, а вы можете гарантировать, что через 30 лет не придет новый Ленин или Емельян Пугачёв? Который скажет: "Нет, всё делим! По новой делим!" А какие гарантии собственности? Вот сегодня сидит чувак, который говорит вам: "Гарантирую!", завтра будет другой, который вам скажет: "Нет, не гарантирую ничего!" И всё, какие с вами можно делать дела?»

А почему они вывозят деньги за границу? Потому что они сами не верят друг другу. Еще раз: российский капитал, российская олигархия не хочет вкладывать ничего в Россию, не хочет ничего делать в России потому, что система, которую они сами построили, им самим не обеспечивает гарантии собственности. Слушайте, они несчастные люди, получается. И пока эта коллизия каким-то образом не будет разрешена, никаких инвестиций, ничего не будет, все всё понимают. Продаем ресурс — и слава богу! Будет он заканчиваться — нажмут посильнее на людей, чтобы вытащить деньги у них.

Почему я говорю про XVI век? Про что был царь Иван? Про что была опричнина? К царю Ивану Грозному в Архангельск приплыл английский купец Ченслер, который сказал: «Ребята, мы всё вывезем!» Надо понимать, что это XVI век — а как вывозить-то? На телеге-то ты никакой большой ресурс не вывезешь, потому что лошадка сожрет корма больше, чем стоит вся эта телега. Ты на телеге в Европу ничего не привезешь, только по морю, а выхода к морю нет. Есть единственная речка Волга, великая наша река, которая течет в Каспий. А тут с Севера приплывают парни, которые говорят: «Мы возьмем всё!» Ресурсом что тогда было? Мех, пенька, лес, мёд. «Мы берем всё и платим золотом!» Это счастье! И опричнина садится, если посмотреть карту, на русла рек, которые текут в Белое море. И походы Ивана на Новгород — ну, это он давит конкурента, который торгует с Европой, Ливонская война, — это попытка выйти, это попытка сделать еще один выход, это еще один «северный поток». У него был «архангельский поток» по ресурсам, но он хочет второй поток для страховки через рижские порты, через Ливонию, но вот это не получается. И вот это «не получается» — деньги, заработанные на экспорте с Московской кампанией, он просадил, а как только просадил, опричное войско сказало: «Всё, государь, стоп, денег нет!» Нет денег — нет любви. Поэтому сейчас у нас модель — Ост-Индская компания, XVII век, XVIII век — есть территория, есть ресурс, который выкачивается, продается и вывозится, есть охрана. «Хочешь жить как мы? Ну, как мы — это мы тебе не разрешим, но в охрану можем нанять, будешь охранять внешний периметр. Но ты всё равно будешь жить лучше, чем живут твои соседи в деревне». Вот с этой точки зрения ничего не изменилось, есть цены чуть больше, чуть меньше, но структурно — нет.

«Полный магазин»

Что мы, опять же, видим? Для того чтобы система работала, центр должен эти ресурсы как-то перераспределять, и он искренне перераспределяет. То, что добывается за счет сырья, искренне перераспределяется — забирается у богатых регионов, отдается бедным, потому что бедные в глубинке, лишенные, опять же, выхода к морю, лишенные возможности экспорта, сразу будут превращаться в Африку. Вот, например, африканский континент. Там колоссальные залежи ресурсов, гораздо бóльшие, чем российские. Всё, что у моря, более или менее развивается, всё, что в глубине, — там кошмар, потому что никто не заинтересован там ничего развивать — долго и дорого. То же самое будет в России, если центр по какой-то причине не будет перераспределять ресурсы: сразу окажется, что в глубинных регионах просто нечем жить. Там нечем жить, там нечего вывозить, народ оттуда побежит.

Еще в XIX веке был такой замечательный экономист, советник Линкольна Генри Кэри. Он изучал статистику труда и статистику зарплат в Штатах, у него Маркс потом очень много списал. Кэри выявил зависимость, казалось бы, совершенно противоречащую интуиции: в богатых городах на побережье, где полно народу и где вроде бы больше конкуренция за труд, зарплаты выше, причем резко выше, чем в американской глубинке, где работников меньше и где должна быть больше конкуренция за труд, конкуренция между работодателями. Кэри доказал, что нет, потому что в городах восточного побережья, там, где концентрируется капитал, где бизнес конкурирует за работников, он конкурирует через зарплаты. Больше капитала — больше конкуренции между капиталом и больше зарплата. А в глубинке работодатель часто оказывается одним-единственным, и то, что он сделал, определяет уровень для всей территории, для всего штата.

Сейчас мы видим то же самое, все эти моногорода. Что такое российские моногорода? Это бывшие сталинские лагпункты — промышленные зоны, которые искусственно появились на месте бывших сталинских лагерей. И там есть один работодатель, который задает тон по уровню зарплат. Перестанет он задавать — ну, всё, закроется это предприятие и там делать больше будет нечего, потому что внутри не хватает ресурса, нечего делать, далеко возить. Мы видим, что у нас, пожалуйста, Москва — колоссальный мегаполис Восточной Европы, грандиозный, 20 миллионов человек, а отъедь чуть-чуть от Москвы — ничего нет, люди ездят на работу в Москву. Вроде бы небольшое удаление, час-два, но оно критичное. На два часа от Москвы отъедь — пустота будет. Что, не так? Так. И вот это проблема. Даже неважно, какая власть будет сидеть у нас по известным адресам, пусть хоть ангелы прилетят — им эту проблему надо будет каким-то образом решать, создавать систему мотивации, чтобы у людей была мотивация сидеть на этой земле и развивать там бизнес. Пример: в Штатах, в богом забытом городке Бентонвиль, в глубинке, находится очень большой музей современного искусства, хотя, казалось бы, вообще непонятно, зачем там музей. А это штаб-квартира Walmart. Братья Уолтоны, владельцы Walmart’а, сидят в этой глубинке, у них там штаб сети, и они туда свозят со всего мира картины за безумные деньги, они там колоссальный музей построили. Вот у них есть мотивация, они считают, что да, это наша земля, наша территория, мы вот здесь сидим и будем сидеть, мы здесь строим музей, мы вкладываемся в этот городок. В России же немыслима ситуация, чтобы какой-нибудь условный олигарх там, где у него горно-обогатительный комбинат и нефтяные поля, построил музей и свез туда картины со всего мира. Это невозможно себе представить, мы этого делать не будем. Почему? Потому что он отдает себе отчёт, что риск совершенно неприемлем, что его никто не поймет. Товарищи не поймут. Он такой музей сделает, но он его сделает в другом месте, где это всё может быть капитализировано, где это всё будет безопасно, где он будет знать, что картины у него новый Пугачёв не придет и не отберет. Поэтому наша задача — это легитимация собственности и мотивация людей, которые должны захотеть осваивать свою территорию, вкладывать в нее и быть уверенными, что никто не придет и не отберет.

Сейчас этого ничего нет, сейчас есть совершенно запредельный уровень рисков. А чем компенсируется уровень рисков при ведении бизнеса? В чем история, в чем вообще проблема с сырьевой экономикой? В том, что вы не можете никак иначе хеджировать, страховать уровень своих рисков продажи сырья, как через снижение стоимости труда. Потому что вы не знаете, какие будут цены на эту нефть — что угодно, нефть, уголь, сырье, — вы не знаете, по какой цене у вас ее купят через год, вы не знаете, по какой цене у вас ее купят через десять лет, это невозможно узнать. Но вам надо как-то страховаться. Допустим, вы эти деньги будете вкладывать в повышение уровня жизни людей у вас в стране, но через несколько лет выяснится, что нефтяных доходов больше нет, а люди привыкли жить хорошо. Люди скажут вам: «Мы хотим жить по-человечески, мы хотим жить богато, мы хотим жить хорошо, мы привыкли». На этом Советский Союз поскользнулся, потому что СССР разогнал уровень жизни в 1960–1970-е за счет нефтяных денег. Он даже не то что с людьми делился этими деньгами, он просто от людей отвязался, не стал выжимать всё из труда так, как выжимал при Сталине. И как только в 1980-е цены на нефть рухнули, то, условно, был бы Сталин, он бы приказал зажать потребление, никакого вам импорта, вот вам карточки на масло — и всё, ходите на работу. А тогда сделать этого не могли уже. Ну и всё, невозможно было сработать через резкое снижение уровня жизни людей. Сработало немножко иначе, потому что люди тогда приходили в пустой советский магазин и понимали: «Так, я работал, а в магазине ничего нет. А магазин государственный. Значит, система не работает». Поэтому когда торговлю сделали частной, там уже власть могла говорить по-другому: ты видишь, в магазине всё есть. Пускай дорого, но оно есть. А то, что ты денег не заработал, ну, ты лузер, сам виноват. И до сих пор это главный аргумент у нас в пользу того, что сейчас экономический курс правильный, — это полный магазин.

Почему власти сейчас так бьются за параллельный импорт, за наши прекрасные торговые центры? Потому что для людей это реальное доказательство, что всё идет по плану. Магазин-то полный? Полный. У тебя нет денег? Ну, слушай, вон на каждом углу висят объявления, где тебе скажут, как заработать, выполняя задачи. Хочешь? Пожалуйста, на каждом углу тебе предлагают заработать. Не хочешь заработать так — значит, никак.

Единственный институт

И вопрос — как сделать так, чтобы власть, которая будет после, была бы заинтересована в росте доходов людей? Сейчас она не заинтересована совсем, потому что опыт уже был: все нулевые рост доходов увеличивался. Он увеличивался не за счет нефти, конечно, люди себе сами заработали. Это, кстати, большое вранье, когда говорят, что с людьми делились нефтяными деньгами. Нет, никто нефтяными деньгами с людьми не делился, просто появилась возможность кредитования, появился массовый кредит, и люди стали брать деньги в долг. Почему? Потому что рубль — это не валюта в обычном смысле, рубль — это такая долговая расписка правительства. Вообще, все кредитные деньги, которые сейчас в мире крутятся, — это долговые расписки. Вот в Америке доллар — это долговые расписки людей, долговые расписки субъектов экономики, их все принимают в уплату, потому что знают, что за этим стоит огромный объем производства, неважно, товаров или услуг. В России единственный субъект — это правительство, и рубли — это фактически долговые расписки, которые правительство использует в своих интересах. Все понимают, что если правительство захочет, оно что угодно может с этими расписками сделать. Ну, и отсюда естественное желание как-то застраховаться от этих рисков через доллары. Я намеренно говорю не «государство», я говорю «правительство», потому что правительство — это живые люди. Во всех учебниках по экономической теории есть не state, а government — люди, которые принимают управленческие решения. А вот государство как система институтов — ну, где оно у нас? Есть более-менее, условно, добрый царь — ну, и власть будет подобрее. Если царь будет не добрый, то власть под него подстроится, потому что никаких других источников, как при царе Иване, кроме царской милости, у них нет.

Есть смешной исторический анекдот, очень характерный, про Суворова. Суворова пригласили во дворец к императору Павлу, а встречал его граф Кутайсов — Кутайсов стал графом, а у императора начинал цирюльником. И вот идут они по коридору дворца, а навстречу Суворову и Кутайсову идет истопник, мужик несет дрова. Суворов снял шляпу и стал кланяться этому истопнику. Мужик увидел, что барин в лентах, в мундире кланяется ему, и от страха дрова выронил. Кутайсов говорит: «Князь, это же истопник! Что вы делаете?» Суворов отвечает: «Ну и что? Я князь, ты граф, а вот из этого неизвестно что может выйти за вельможа! Надобно задобрить его вперед!» И в этом глубокая история, потому что действительно, если из цирюльника император сделал графа, то почему он из истопника не может сделать вельможу? Может. Захочет — и сделает, поэтому Суворов так кланяется ему демонстративно на всякий случай, это вот как раз иллюстрация.

Да, это исторический анекдот, но он про то, что нет другого института, кроме высшей власти, которая раздает и распределяет. Да, можно сказать, что у нас система, когда мы разделились на мужиков и господ, никуда не делась. У нас ведь такой средний класс, который как прослойка. Вот прослойка — она существует. Эта прослойка постепенно размывается, а есть наш господствующий класс, который никуда не делся, его представители держатся друг за друга, он представляет собой одну большую семью. Вообще, если посмотреть, наша олигархия, наши министры-капиталисты — они же удивительно скромные люди. Они, например, очень не любят говорить о своем происхождении, хотя, казалось бы, почему бы не похвастаться родителями? А когда начинаешь как-то гуглить и искать их родителей, то удивительные вещи открываются: нет посторонних людей, все уже образовали властное сословие, и, как говорится, узок круг этих людей, страшно далеки они от народа. И нет никаких механизмов, которые позволяли бы координировать как-то с народом свои действия. А это всё придется перестраивать, если мы хотим жить по-другому.

Господи, в стране несколько укладов, у нас есть супергород Москва, у нас есть нефтяные столицы, у нас есть другая столица — Сочи, которая построена как место пребывания элиты сейчас. Другая Россия — это уже такой второй уровень — это Петербург, это миллионники, в которых сосредоточено, кстати, очень немолодое население. У нас ведь еще проблема, что Россия — старая страна, у нас старое население, с такой интенсивностью у нас уже некому работать, как работали сто лет назад, и с этим никак не разобраться. Поэтому для каждого нашего региона нужен какой-то свой организационный уклад, который бы соответствовал его социально-экономическому укладу. Подводить всё под единую гребёнку… Даже когда мы говорим про Советский Союз, который очень любил унификацию, мы должны помнить, что во всех республиках была и своя власть, и свои особенности. И очень сильно Советский Союз напирал на культурную самостоятельность, на то, что у людей должны быть свои театры, свои книги, своя музыка и своя история (понятно, что социалистическая по форме и национальная по содержанию). Это нужно будет и здесь при том грандиозном разнообразии страны, которое мы видим. Для меня, например, просто по ощущениям: я приезжаю в Москву из Ленинграда — и это другая страна, в которой говорят по-русски. Вот так же ты приезжаешь из Берлина в Вену — это разные страны, хотя в обеих говорят по-немецки, но всё по-другому. И Париж, и Монреаль — это разные города, хотя и там, и там говорят по-французски. Почему мы не можем говорить по-русски и жить при этом в том укладе, который нам больше будет соответствовать? Эти проблемы нам и придется решать.

Вернуть стране государство

И сама по себе история про то, что «вот мы сейчас построим промышленность, мы сейчас будем что-то производить» — ребята, во-первых, кто это будет покупать? Никто не отвечает на этот вопрос. Есть ведь такая страна, которая реально слезла с нефтяной иглы, — это Мексика, которая до 1980-х была нефтяным придатком США, а в конце 1980-х они вбухали всё, что у них осталось после падения нефтяных цен, в строительство современной промышленности. Они реально построили промышленность, и США — их покупатели. Мексика — это экспортер в Америку высокотехнологической продукции — автомобили, компьютеры, фарма, черт в ступе, станки… Это сделало Мексику развитой и процветающей страной? Нет, там такая же дикая преступность, те же наркокартели и та же бедность. Само по себе вот это всё Мексику ни к какому процветанию не привело, потому что все понимают, что да, это была нефтяная площадка, а стала промышленная площадка. А капитал нечего Мексике накапливать, надо всё держать в Штатах, там спокойнее, там никакой наркобарон у тебя ничего не отнимет и не захватит и правительство с тобой ничего не сделает.

Вообще, все эти попытки с промышленным развитием, которое строится на сырье... Давайте посмотрим Латинскую Америку? Сто раз там пытались сделать промышленное развитие, сто раз — я утрирую, понятно. Как только в сырьевых странах начинается экономический рост, он вообще называется «сырьевой суперцикл», как только начинается рост цен на сырье, так в сырьевых странах появляется идея: «О, давайте мы сделаем свое производство». Как мы его делаем? Во-первых, мы как-то запрещаем и как-то ограничиваем импорт, чтобы дать возможность своим производить. Покупаем станки, машины, даем субсидии производителям, и они начинают что-то делать. И, кстати, где-то не в половине, но примерно в 30 % случаев какое-то производство реально появляется, правда. И всё нормально производится, что-то делается, а потом сырьевой цикл заканчивается и у правительства кончаются деньги на субсидирование всего этого дела или на накачку внутреннего спроса. Ты либо даешь предприятиям деньги напрямую и они что-то выпускают, либо ты даешь деньги людям — пособия, пенсии, социалку, и люди на них начинают что-то покупать. Но всё, вот у правительства кончились сырьевые деньги. Промышленность продать произведенное не может, потому что это не конкурентоспособно, потому что это может продаваться только внутри страны. Это, кстати, так и задумывается: «Мы будем делать это для себя». Но вот у правительства деньги закончились, и дальше два варианта: либо оно продолжает упираться («нет, вы всё-таки производите, пускай без дополнительных инвестиций»), но промышленность всё равно начинает разваливаться, либо правительство говорит: «Ну всё, деньги кончились», — и производство опять разваливается. Всё падает и схлопывается. Вопрос: а почему вы не можете, например, если вы провалились на своем рынке, попытаться что-то продать соседям? Не получается, потому что все ваши соседи — тоже сырьевые страны, и если в одной падает спрос на технику, то в другой он тоже падает, у них более-менее одна экономическая динамика.

И на постсоветском пространстве такая же история. Про что вот этот наш Евразийский экономический союз? А про то, что есть Россия, у которой есть выход к морю и свое сырье, и есть еще страны, которые с ней, потому что они используют российский рынок, а своего выхода к морю, выхода на экспортную продукцию у них нет. Беларусь, Армения, Казахстан и Кыргызстан — вот они, пожалуйста, участники Евразийского союза. Почему? А деваться некуда, нет своего выхода к морю. Ну, Казахстан немножко отдельно идет, потому что у него есть своя нефть, свое сырье, которое он старается разными обходными путями, в обход России, реализовывать, продавать. А вот Украина, например, в Евразийский союз не захотела, потому что для нее сюда вписываться — это привязать свою промышленность к спросу со стороны сырьевой экономики, то есть рисковать. Два раза они на этом уже «горели» — в начале 1990-х и в конце нулевых, и больше не хотят. Просто у них есть свой выход к морям, и всё, нет смысла участвовать в Евразэс.

Поэтому что придется делать? Еще раз, придется доказывать и объяснять, почему здесь должны быть какие-то бизнесы, какое-то развитие, почему здесь нужно делать деньги. Очень долго российское развитие держалось на чем? На том, что был дешевый труд по отношению к производимой продукции. Но это очень зыбкое преимущество. Если вы начинаете делать какую-то технически сложную продукцию, то вам, соответственно, нужны хорошие кадры, а хорошим кадрам надо платить. Как только вы начинаете хорошо платить, люди поднимают голову и начинают требовать себе каких-то прав. Вы пытаетесь им сократить оплату — значит, они будут у вас плохо работать. И если у вас сиживают так называемые инвесторы, они оценивают уровень деловых рисков. И только какой-то запредельный уровень доходов может оправдать тот запредельный уровень рисков, который существует в России, по ведению бизнеса, большого и потенциально экспортного. Потому что человек может сказать: «А зачем мне ставить завод в России? Давайте я его в Польше поставлю. Пускай, может, не такая прибыль будет, но я точно знаю, что с ним ничего не произойдет. Будет себе работать. Персонал? Ну да, буду платить подороже, ничего страшного, я и продукцию дорогую продаю».

Плюс еще развитие современного производства, про которое все говорят. Когда о себе говорят «производство», я людей всегда спрашиваю: «Ребята, вы как себе представляете производство? Вот опишите мне завод». Обычно больше всего про производство рассуждают люди, которые никогда в жизни не видели современного завода. И люди пересказывают что-то вроде содержания фильма «Время, вперед!» или вспоминают стройки 1930-х годов из кинохроники, где дымит огромная печь, десятки или сотни тысяч людей с тачками, с лопатами стоят, длинный конвейер до горизонта... А ничего подобного! Современное производство — это очень мало людей. Современное высокотехнологичное производство — это несколько десятков человек, и если на заводе сто человек — это уже много. Это очень немного людей, квалифицированных, на современном заводе каждое современное рабочее место стоит миллион долларов, да и больше может стоить. Чем совершеннее сейчас производство, тем меньшего количества людей оно требует, то есть тем меньше людей вам надо будет. Поэтому когда говорят, что «производство у нас даст миллионы рабочих мест» — как раз производство-то их и не даст. Дадут услуги, городская жизнь, дадут всевозможные промыслы —у нас люди промышляют и этим живут, но к производству это не имеет никакого отношения. Плюс еще смысл современного производства: оно эффективно только в том случае, если вы его сразу заряжаете с прицелом на весь мир. А когда вы пытаетесь за счет искусственного спроса делать за загородочкой, как у нас сейчас говорят: «Мы всё будем делать сами», — ну, попробуйте. Только вопрос в том, как долго вы сможете поддерживать иллюзию вот этого производства. Спроса не будет.

Если мы говорим о том, что будет после (и если мы хотим нормальную жизнь) — собственность должна стать собственностью, а вместо коммерческой компании должно появиться государство, которое не будет зависеть от сиюминутных финансовых и деловых соображений. А что там будет? Будет нефть, будет туризм, будет какое-то другое развлечение, это вообще дело десятое, мы не знаем, что через десять лет появится. Вон, в калифорнийском Ливерморе уже, говорят, проводят управляемую термоядерную реакцию. Вообще неизвестно, что понадобится в будущем. И на карте России есть совершенно четко несколько регионов, которые вписываются в мировую экономику. Это Петербург как часть, как элемент цепочки глобальных городов, которые построены по берегам океана, и в этом смысле Петербург гораздо ближе к Стокгольму, Копенгагену и даже Бостону, связанным через океан. Это, естественно, южные порты, в данном случае Новороссийск. Это вся наша южная Россия — Краснодар, Ставрополь, Ростов, Воронеж, то, что замыкается на юг. С Дальним Востоком сложно, потому что вся активность Владивостока — это активность по вывозу сибирских ресурсов. И там мало людей, весь Дальневосточный округ — там, дай бог, пять-шесть миллионов живет, там людей меньше, чем в одном Петербурге, на все вот эти колоссальные территории. Вообще, была бы моя воля, я бы организовывал территориально-административное деление России по железным дорогам. Вот есть у нас Октябрьская железная дорога, Северозападная, есть Транссиб, а это отдельная такая история… Опять же, беда России — нет рек. Вернее, наши реки текут не туда, наши великие сибирские реки текут в пустоту, они текут в Северный Ледовитый океан, по которому невозможно ходить, невозможно водить по-настоящему большие транспортные суда, ничего для этого нет, не надо себя обманывать. А чтобы доставить что-то по реке в открытое море, в открытый океан — у нас этого нет. У нас Волга, наша главная река, впадает в замкнутый Каспий, и всё. Поэтому вместо реки у нас построена эта дорогущая нитка, Транссиб, вокруг которой, собственно, страна и строится. Если мы посмотрим карту ночной освещенности, то увидим, что, кроме Транссиба, там, за Уралом, нет вообще ничего. И города на этой ниточке нанизаны, он территорию и создает, а остальное всё пустое. И севернее Транссиба, в общем-то, жить тоже нельзя, там никто не живет, за редким исключением там работают, там добывается и обрабатывается ресурс. А устойчиво жить и чем-то заниматься там невозможно, но там и не занимаются, чего себя обманывать.

Еще раз повторю: пока не получится преодолеть разделение общества на 99 % мужиков и 1 % господ, которые так себя и понимают и реально себя считают лучшей расой и которые живут на совершенно другом уровне... У нас, прости господи, уровень социального расслоения в стране самый большой. Кстати, надо сказать, что вся наша замечательная суперолигархия — это ведь люди, которые ходили в советскую школу и которые закончили советский институт, у которых от зубов отскакивало и которые сдавали диалектический материализм, историю партии и марксизм и ленинизм, это всё политруки бывшие. И им это совершенно не помешало построить такой капитализм, какой Марксу не снился, более того — у них получилось вернуть XVI век. Вообще, есть вот эта история про то, что у нас якобы имеются во власти какие-то «добрые либералы» и «недобрые государственники», или наоборот, кто как оценивает — «добрые государственники» и «недобрые либералы». Есть такой замечательный перуанский экономист Эрнандо де Сото, который так говорит о своей стране: «Совершенно ложное впечатление сложилось, что в Перу есть, допустим, во власти либералы, которые выступают за свободный рынок и право, и есть социалисты, которые выступают за большее перераспределение и за усиление государства. Ничего подобного! И то, и другое — это голый меркантилизм XVIII века, где всё строится на том, что есть правящий класс, который присваивает прибавочный продукт и его эвакуирует из страны, продает и деньги себе эвакуирует». Они могут назначать для внешнего лоска «либералов» на какие-то посты, но это просто для эффективности работы компании. Ну, как Ост-Индская компания — там, наверное, были в XVIII веке люди более либеральные, менее либеральные, но как только дело доходило до выжимания прибыли из туземцев, они были совершенно едины. Так и сейчас российская элита совершенно едина в вопросе того, что нужно выжимать либо сырьевой ресурс, либо трудовой ресурс. Вот с этим они справляются с точки зрения себя как корпорации, как корпорация они суперэффективны.

Редакция

Электронная почта: [email protected]
VK.com Twitter Telegram YouTube Яндекс.Дзен Одноклассники
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003 года. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2023.