Самой горячей проблемой наступающей недели, как и двух предыдущих, является экономический кризис - в американской «материнской» форме, с учетом страновых специфических факторов, с глобальными и локальными последствиями. Этот общий фон немного смягчает, но не снимает разногласия по конфликту на Южном Кавказе. Без обсуждения этих вопросов не обойдутся встречи российских лидеров с коллегами из Испании и Германии. Акценты в переговорах с руководством Республики Корея неизбежно будут иными. Предметом оживленного обсуждения станут выборы в Австрии и Белоруссии, судьба Союза Правых Сил и разнообразные юбилеи от Мюнхена до Октября 1993 года.
Более или менее однородные действия разных правительств развитых стран в условиях кризиса вызывают и понимание, и вопросы. Понимание – поскольку действия выглядят отчасти логичным ответом на опасения. Вопросы – потому что предлагаемые действия не очевидно прозрачные – как по механизмам, так и по долгосрочным последствиям. То есть тушить пожар надо, но не нанося пеной ущерба, сопоставимого с ожидавшимся от огня. Ключевой аспект предостережений – не создавать ситуацию, когда прибыль идет в карман инвестора, а убыток компенсируется из кармана налогоплательщика. То есть от неоправданных рисков обязательно должны пострадать их инициаторы – если они профессионалы рынка. Не должна пострадать инфраструктура экономики (включая финансовую, страховую…). Иными словами, спасение системообразующих предприятий должно быть спасением их для экономики, а не для провалившегося менеджмента или нанявших его акционеров. Предметом морально-идеологическиз разногласий может являться то, насколько должны пострадать непрофессиональные инвесторы, опрометчиво доверившиеся профессионалам. Те, кто должен получить правильный сигнал для корректировки поведения на будущее, но не должен быть лишен этого будущего.
Кризис – еще и долгожданный шанс для тех, кто не мог добиться осмысленных реформ от бюрократии в ее сытом состоянии. Вечная дилемма, как относиться к перспективе кризиса, который подорвет стабильность для многих, но создаст окна для необходимых им реформ, разрешилась с его наступлением. Дальше вопрос в том, чтобы сделать из кризиса правильные выводы: не продолжать огосударствление экономики, а, наоборот, остановить этот процесс; не принимать популистских решений по нефтегазовым деньгам; на опасение политических рисков для инвестиций ответить созданием независимого суда и применением самых действенных антикоррупционных механизмов – общественного контроля и политической конкуренции; быть осторожнее в направлении рынку слишком громких сигналов, усилить линию на международное сотрудничество и диалог вместо монологов в позе оскорбленной добродетели (пока у нас имеется сочетание этих линий) и т.д.
О том, какие именно уроки извлечены из кризиса, мы частично узнаем из заседаний президиума правительства и самого правительства, на которых будут обсуждаться долгосрочные программы развития и шаги на ближайшие годы.
Экономический кризис, как и некоторые другие вполне реальные проблемы (от сомалийских пиратов до боевиков «Талибана» и «Аль-Каиды») в очередной раз напоминают о значимости тех пространств, где интересы России, США и Евросоюзу однозначно совпадают. Есть сферы, где представления о них могут несколько различаться, но координация заметна – см. переговоры ближневосточного «квартета» и единогласно принятую резолюцию Совбеза по Ирану. О чем именно договорился «квартет» и все ли едины в понимании роли весенней конференции в Москве, предстоит понять довольно скоро. Что-то об этом мы, вероятно, услышим на следующей неделе в связи с ожидаемым визитом израильского и.о. премьера Эхуда Ольмерта в Москву. Резолюция же, хотя и была абсолютно беззубой, все равно вызвала показное возмущение иранских властей.
Понятен подход размена «обеспокоенностей», нахождения общих подходов сразу по блоку проблем, но важно какую бы то ни было из них не затянуть до момента, когда решение сможет быть только военным.
Все это не отменяет, однако, того вопроса, вокруг которого наблюдаются наибольшие разногласия. Как формулирует это сэр Родерик Лайн, «есть одна стратегическая проблема, которая жестко нас разделяет: будущее – за неимением лучшего выражения - «постсоветского пространства».
Конечно, речь идет далеко не обо всем происходящем на этом пространстве. Различия начинаются там, где делается индивидуальный, очень определенный выбор. Пока страна исповедует «многовекторную» линию, за нее с разной степенью успеха борются разные региональные и мировые игроки, постепенное смещение куда-то воспринимается относительно спокойно, но попытка однозначно определиться в самостоятельном режиме вызывает нервную реакцию у той из сторон, от которой происходит удаление. Как показывает опыт, здесь не очень принципиальны идеологическое позиционирование и даже степень жесткости режима (хотя западным демократиям, конечно, в общем случае приятнее иметь дело с менее жесткими и более открытыми партнерами).
Куда большую роль, нежели внутренняя специфика режима, играет опасение рецидивов имперских замашек со стороны России и желание обезопасить окружающие страны от этого эффекта. Отсюда пониженная критичность к «антиимперскому» авторитаризму, нежели к «имперскому» и «проимперскому». Беда здесь лишь в том, что смешение шкал провоцирует их обесценивание.
На предстоящей неделе «стычки» по вопросам постсоветского пространства ожидаются на осенней сессии ПАСЕ, а также в связи с оценкой белорусских выборов. Некоторые трения могут быть и с процессом размещения наблюдателей Евросоюза в Грузии.
В ПАСЕ одной из главных тем станет конфликт на Южном Кавказе. В Москве, Тбилиси и в зоне конфликта побывала делегация Ассамблеи.
Разумеется, никакого «геноцида» делегация не подтвердит – мы неоднократно писали об опасности дискредитации российской позиции опорой на столь сомнительный аргумент. Но важным было бы международное подтверждение факта начала войны Грузией – при длительном периоде взаимных провокаций. Важным было бы подтверждение наличия военных преступлений с разных сторон. Отнюдь не властям Южной Осетии, допустившим преступления против грузинских жителей, отказываться от контактов с руководством Грузии по причине ее действий против мирного населения. Эти стороны находятся на сходном уровне «рукопожатности».
Отдельный вопрос – полномочия грузинской делегации и право голоса российской. Можно надеяться, что, несмотря ни на что (характер выборов в наших странах, августовский конфликт и т.д.), обойдется все же без санкций – просто потому что говорить лучше, чем не говорить, а иметь общую площадку – лучше, чем ее не иметь.
Не вызывает сомнений, что большинство в ПАСЕ не поддержит признания независимости Абхазии и Южной Осетии, но выслушать и сторону самопровозглашенных образований – как это делается с обеими сторонами конфликта на Кипре – было бы полезно.
Полезным является и возобновление контактов с США и ЕС со стороны Белоруссии. Помогут ли укреплению этого процесса прошедшие выборы, остается неочевидным. Да, белорусские власти допустили небывалое количество (особенно в пересчете на душу населения) международных наблюдателей, не стали снимать большинство оппозиционных кандидатов, допустили микроскопические дозы оппозиционеров в избирательные комиссии, о принципиальной допустимости оппозиции в парламенте заявил даже Александр Лукашенко. Но все это не отменило ни массового досрочного голосования, ни подавляющего большинства контролируемых властью членов избирательных комиссий… В сочетании с мажоритарной системой и годами выдавливания оппозиции в маргинальность это логично привело к почти гарантированному непопаданию в парламент. Если даже в ходе второго тура кто-то туда и пройдет – этого явно не хватит, чтобы ссылаться на них в связи с возможным непризнанием Абхазии и Южной Осетии.
Дальше начнется вполне многовекторная и многоходовая игра – с признанием парламента (и возвращением промежуточного статуса в ПАСЕ) и признанием самопровозглашенных республик, ценами на газ и кредитами, передовым рубежом в деле защиты России с Запада и сердцем Европы. Наблюдать за всем этим мы сможем в самые ближайшие недели и месяцы. Примерно тогда же, кстати, к нам должны вернуться газово-правительственные игры на и вокруг Украины.
В российской же политике самый интригующий сюжет складывается вокруг Союза Правых Сил. В конце прошлой недели самые разные СМИ поспешили заявить, что СПС прекращает свое существование, раскалывается и т.п. Скорее всего, это лишь недружественные действия по понижению капитализации актива, готовящегося к ребрендингу и, возможно, слиянию. В последнем случае наиболее очевидными выгодоприобретателями этого снижения становятся партнеры по слиянию и – в любом случае – те, кто надеялись на участие в совсем другом проекте.
СПС, создававшийся как либеральная опора Владимира Путина, довольно скоро стал полуоппозиционным. То есть экспертная и политическая поддержка была гарантирована в части собственно либеральных политических и экономических реформ, а более или менее жесткое оппонирование - тому, что шло вразрез с этой линией. До осени 2007 года у партии не было тяги к внесистемности. Либерализм не слишком легко сочетается с революционаризмом. Но по мере ослабления либеральных элементов в официальном курсе страны оппозиционность не могла не нарастать. При этом отношение к СПС было очень непростым – с одной стороны, такая партия нужна. Кто-то должен подталкивать вправо, кто-то должен мобилизовывать поддержку интеллектуалов и успешных бизнесменов, да и просто для приличия. С другой стороны, критика с этой стороны – наиболее неприятна, особенно во внешнем контексте. Это критика того, что составляет основу порядка, – уменьшения свободы. На фоне антиоранжистской паранойи, опасений не вполне гладкого перехода 2007 – 2008 реакция на либеральные силы (отчасти это относится и к «Яблоку», но в меньшей степени) обострилась. СПС стали активно зажимать – в качестве реакции последовала радикализация. В качестве реакции на радикализацию – усиление неприятия сверху и т.д.
Попытка подменить либеральные партии псевдопроектами провалилась – серьезных сторонников ни Демпартии политтехнолога Богданова, ни «Гражданской силы» юриста Барщевского не наблюдается. Позволим себе вообще усомниться в том, что соотношение реальных результатов «Гражданской силы» и СПС было именно таким, каким его нам продемонстрировали. Подобные цифры нужны были скорее как акт унижения критиков с неудобной стороны в опасный момент.
При этом совсем без либеральной партии – тоже нехорошо. Наличие «Яблока» помогает, но оно как бы лево-либеральное. Хорошо бы кого-то справа. Сейчас внутренняя ситуация вряд ли ощущается как излишне проблемная, опять же обновление «контракта» (вероятно, отчасти условного) должно снять излишние опасения.
Понятны репутационные издержки статуса «придворной оппозиции», но при некоторых условиях подобная партия могла бы быть полезной. Дальше возникает вопрос о граничных условиях этой полезности. Очевидно, что она бы не призывала к радикальной смене системы, не звала бы на баррикады, но и уровень, позволенный Барщевскому осенью 2007 года, был бы практически бессмыслен.
Просто обозначать нечто на правом фланге было бы скорее вредным; отсюда, на наш взгляд, перед правой оппозицией будут стоять задачи:
С точки зрения репутации, да и осмысленности в дальнейшей работе, грубой ошибкой было бы включение в обновленную партию того, что осталось от Демпартии, национал-консерваторов и сетевых маркетологов из бывшей «Свободной России» и даже каких-то последних приобретений последней уже под названием «Гражданской силы». Перезаключение «контракта», кажется, можно было бы осуществить и без радикальных кадровых перемен. Хотя, вероятно, какие-то добавления неизбежны.
