В новостных лентах размножились заголовки сообщений о том, что Церетели ставит в Крыму памятник Сталину. Это чудное сочетание имен собственных по привычке наводит на мысли о дурном вкусе, отсутствии культурной политики и, наконец, тоталитаризме.
На самом деле, крымские власти приняли решение провести конференцию, посвященную историческому значению Ялтинской встречи 1945 года, а попутно установить памятник по поводу этого события. На ловца и зверь бежит: Церетели предложил сразу три проекта, и «больше нам никто проектов не предлагал», — говорят крымчане. Так что будут выбирать из коллекции Зураба Константиновича.
Вопрос не в том, можно или нельзя запечатлевать участников Ялтинской конференции (сомнения, разумеется, вызывает преимущественно Сталине), а в том, какой смысл несет в себе это историческое событие для нас сегодняшних, и какое именно значение будет зафиксировано памятником. Есть известная фотография: Черчилль, Рузвельт и Сталин в Ливадийском итальянском дворике. По информации агентств, пока остановились на проекте по мотивам этой фотографии.
Несмотря на то, что фотография как жанр давно перестала считаться идеальным зеркалом реальности и обнаружила свою собственную семиотичность, в снимке 1945 года сложно найти доступное значение — то, которое не нужно выкапывать академическими изысканиями, которое можно сразу же применять практически. Выходит, на этот раз планируется зафиксировать не идею, но сам факт, его фотографическую документальность: главы трех государств сидят на скамейке, они договорились, они остались самими собой. Но просто памяти об историческом факте не бывает, это всегда оценка, это — точка отсчета. И если значение не будет предложено сейчас, то вопрос останется открытым, а памятник — недействующим.
Черчилль и Рузвельт для россиян — фигуры исторические, но не сверхсущественные. А через интерпретацию Сталина, хотя на изображении он будет не один, до сих пор проходит важнейшая граница гражданского противостояния: палач или отец народа? Мы его жертвы или его дети? И памятник мог бы стать признаком решения проблемы — ведь по идее, он есть знак общественного согласия, язык коллективной речи. В крайнем случае, как это часто бывает у нас, — тот эзопов язык, на котором с обществом разговаривает власть. Но что именно ей хочется сказать в данном случае, остается за границами проекта, а потому лишь умножается повод для конфликтов.
Во многих городах России вопрос об установке памятника Сталину снова актуален — после повсеместного демонтажа 1960-х и последующих сорока лет запретов. Их выкапывают из запасников или делают заново; в мелких городах и поселках ставят с разрешения местной администрации, в крупных — обсуждают в прессе и на городских советах. Смысл Сталина в этих сюжетах очевиден: при нем был "порядок"; он якобы гарантировал стабильный, пусть и минимальный достаток; он сыграл «ведущую роль» в победе 1945 года. Здесь установка памятника приравнена к установлению исторической справедливости. В том же Крыму, в «русском» городе Севастополе, жители совсем недавно выходили на улицы с портретами вождя и требованиями поставить ему памятник. Понятно, почему Севастополь: значительная часть его жителей нуждается в подтверждении заслуг российского военного форпоста — будь то ежегодный парад в День флота, рассказы о подвигах советских солдат на Сапун-горе или фигура Сталина. В Красноярске нет военной истории, только лагерная, однако традиционно популярные коммунисты проявляют большую активность, и вопрос, как говорится, «принят к рассмотрению». В уральских поселках вообще нет проблемы противостояния, там Сталина откопали на старом складе и поставили, с чувством наконец-то выполненного долга. Администрация не против, выбрасывать жалко — вождь все-таки.
На Ялтинской конференции Сталин, Рузвельт и Черчилль договорились об участии СССР в войне с Японией и о принципах послевоенного устройства Европы. Но «послевоенного устройства» больше не существует — социалистический лагерь умирает, Европа успешно объединяется. Гордиться участием в Японской войне тоже не всегда просто, учитывая территориальный вопрос и дипломатический тупик, с ним связанный. Еще «большая тройка» «придумала» ООН. Но, во-первых, это было за два года до Ялты, в Тегеране, а во-вторых, «Россия всегда живет так, как будто она одна», как сказала недавно в интервью Мария Ферретти. Поэтому значимый смысл действительно мог бы заключаться в интеграции истории Отечественной войны в историю Второй мировой, а политики СССР — в международный политический контекст. Но чтобы посмотреть на себя со стороны, одного Церетели недостаточно — нужна большая кампания, к которой пока, видимо, никто не готов.
Вопрос о смысле исторического события напрямую зависит от нашего сегодня. Пока что иных, кроме Отечественной войны, актуальных общих сюжетов для этого «сегодня» не существует. Социологические опросы регулярно показывают, как народ делится на два количественно равных лагеря практически по всем вопросам. Ряды вдруг сомкнулись, когда стали спрашивать про отмену 7 ноября — больше половины, оказывается, хотят справлять День Октябрьской революции. Однако и среди них далеко не все из-за важности события, многие просто потому, что привыкли в этот день гулять.
Вообще-то, недостатка в потенциальных значениях Ялтинской конференции нет. Существует, например, вполне политически ангажированная, «либеральная», если можно так выразиться, работа Комара и Меламида, в которой эпохальное политическое событие интерпретируется в столкновении с личным, в котором интимная драма происходит и «благодаря», и «не смотря на» политику. Такой памятник вполне можно было бы соорудить: для этого нужно внедрить в «большую тройку» нечто разительно иное — фигуру ребенка, например. Еще есть современное актуальное искусство, скучающее без больших стилей и мегапроектов, регулярно репродуцирующее пафосные позы, революционную риторику и авангардный шрифт первой трети XX века. Чтобы установить памятник этой новой эстетической тоске, подчеркнув ее ироничность и отстраненность, нужно, например, оставить Черчилля и Рузвельта на скамейке, а позади них воздвигнуть Сталина — на постаменте, с хитрым отцовским прищуром и уверенным жестом вождя.
А что Церетели? Он постепенно энциклопедически осваивает российскую историю как рынок, но, как и всякий нормальный бизнесмен, не имеет при этом никакой оценки этой истории, довольствуясь самим фактом. Разумеется, ему нет равных: редкий художник представляет собой законченную отрасль по художественному сервису — с ремесленными цехами и системой связей с общественностью и властями. Никто больше не предлагает вместо голой идеи, требующей ощутимых вливаний, сразу весь производственный цикл, причем, бесплатно. Конкуренция невозможна.
Никто скорее всего и не возьмется конкурировать, и в Ливадии будет сооружен невнятный и малоинформативный «фотографический» памятник. Потому что крымские власти не ищут смысла, они ищут способ отметить 60-летие Победы чем-то своим — местным, но важным для всего мира. Некоторым это наверняка напомнит «беседу Сталина с Лениным» по распространенному образцу начала 1950-х, а кому-то — рублевскую «Троицу».
