В этом тексте - о "непонятном новом, которое не рефлексируется", об "отсутствии описания нового в общественном пространстве", о проблемах идентификации, публичной иронии и о других неприятностях 2012 года. Все это в сумме даст ощутить, что уныние - это своевременно и правильно, а потом все станет хорошо.
Отчасти этот текст связан с семинаром Полит.ру, давшим в итоге два редакционных материала: "Появление нового в современном российском обществе" и "Существует ли язык для описания «нового»". Там была такая вводка: "Есть алармистская повестка: в обществе возникает непонятное «новое», которое не рефлексируется. Отсутствие рефлексии имеет результатом то, что мы не понимаем происходящего в обществе. Объем непонятого и неотрефлексированного растет, а все наши социальные мыслители, ответственные за формирование дискурса, мыслят в старой парадигме и описывают это так, как будто продолжается что-то старое, а не начинается что-то новое".
Там еще одно утверждение, как бы о том же, но - о принципиально другом: "В общественном пространстве нет языка описания «нового», язык лишь маркер, указатель".
Язык новых описаний
Моя реплика пока относится ровно к тому, что это - две разные штуки, а их неразличение влечет за собой уныние субъекта, который их своим умом склеил. Но это теоретический повод к высказыванию, а теории никогда не склоняют к оптимизму (впрочем, и на том семинаре оптимизм в виде выхода из ситуации предъявлен не был).
Есть и практическая часть, тоже невеселая: несмотря на гадательные имитации политической активности в конце ноября, все уже сошло на нет, куда-то в минус ноль по итогам Послания. Тут, конечно, разные дела: теория и практика. Но вот мостиком между ними как раз и был бы этот "язык описания в общественном пространстве" (далее - ЯОвОП). Но это, собственно, уже не о языке, об идентификации.
Третья составляющая: лирика с моей стороны. Личный опыт тут допустим, здесь рубрика "Автор", а не "Аналитика". Личный опыт в том, что я, никак не будучи первооткрывателем, еще лет пять назад делал в РЖ проектик "Новые описания". Потому что тогда еще казалось, что некий новый язык (даже для узкой зоны) даст возможность чуть ли не контролировать (в хорошем смысле) события в чужих зонах. Проектик завял потому, что связное описание не складывалось и все выродилось в описания отдельных кунштюков. Разумеется, из данной неудачи не следует принципиальная невозможность такого мероприятия. Это о том, что тогда были замечены некоторые нюансы.
Фактура и действия с ней выглядели пять лет назад примерно так: "Предъявлялинг". А вот главное, что тогда стало ясно: одно дело - описывать ранее неописанные (в силу их недавнего возникновения) сущности и другое - делать среднестатистический язык, который бы делал что-то вроде консенсуса или хотя бы иллюзию взаимопонимания по поводу возникщих сущностей (это и был бы примерно вышеупомянутый ЯОвОП).
Вообще, его сейчас нет потому, что тут теперь время дикого капитализма в интеллектуальных делах. Умные становятся умнее, ну и наоборот. Это, конечно, нехорошо, поскольку понижает взаимную договороспособность и всякое т.п. В отчужденном варианте все очевидно: вот, появились некие, еще unspelled entities - они уже есть, но не сформулированы. Что ж, они фиксируются и описываются. Но они не обязаны стать элементами ЯОвОП, оставаясь несуществующими для общественно-культурной поляны. Тут ничего такого, дело естественное. На данной поляне нет, скажем, даже оперы Gilbert'а & Sullivan'а "The Pirates of Penzance" и ничего - никакого уныния по этому поводу. Откуда тогда оно вообще берется?
Еще раз: описания быть могут, но они направлены внутрь, не наружу. Понимание они дают, но это не социальный инструмент. Никаким "нам" - взятым в целом - умножение описанных сущностей языка ими не выдать. Это дело отдельное и личное, а для общества функцию ОЯбОП тогда выполнятют просто кэйсы. В принципе, тут не видно проблемы, в общественном пространстве вещи остаются в смутном состоянии, но отдельные кэйсы вносят в ситуацию некоторую ясность. Откуда тут уныние? А у него тут уже другая причина быть.
Идентификация
Другой причиной уныния является идентификация, то есть - и ее отсутствие. Она, вроде бы, личная, но имеет в виду идентификацию в обществе. Собственно, тут связь: идентификация это, собственно, консенсус себя с языком. А это уже тема, например, митингов. В этом ноябре появилось сводная публикация "НИИ митингов": "Все о протесте", где ЯОвОП уже маячит. Конечно, между делом и сразу же подтверждается интуитивно очевидное - четкая идентификация участников невозможна. Конкретно митингующего не определить - при, безусловно, наличии общего между ними. Вот не потому они сюда пришли, что они такие, сякие и этакие, а они такие, потому что сюда пришли (разумеется, авторы сборника не отвечают за мои выводы).
Из статьи А.Бикбова "Методология исследования «внезапного» уличного активизма (российские митинги и уличные лагеря, декабрь 2011 – июнь 2012)":
"... В частности, именно эти вопросы позволили убедиться, что абсолютное меньшинство интервьюируемых определяет себя как средний класс, а из принявших такое самоопределение редко кто избегает оговорок: Ну,наверное, чисто теоретически мы, скорее всего, средний класс (Москва, 24 декабря, ж., ок. 55 лет, в/о, переводчик). Таким образом, высказывания участников, интервьюируемых непосредственно на митингах, организованы эмоциональным переживанием единения – на полюсе текущих событий – и нередко ясной и дифференцирующей саморефлексией – на полюсе биографического опыта".
Далее "... Переживание времени мобилизации как мгновения-бесконечности, отчасти обязанное эйфорическому кружению, указывает на моментальное принятие демонстрантами роли участников массовых, ненасильственных, законно организованных акций как естественных для себя – то есть на комфортное присвоение ими нового интеллектуального и телесного коллективного опыта".
И даже так: "Характерная детализация этого опыта свидетельствовала об обретении если не нового коллективного тела, то нового лица, отраженного в нюансированном множестве своих подобий: Приехала с митинга... Самое главное ощущение: какие прекрасные лица людей! Одухотворенные, веселые. Прекрасные лица, запечатленные профессиональными журналистами и спонтанными хроникерами, удостоверили отказ тысяч образованных участников от скептического одиночества и быстро превратились в мем, получивший хождение и у сторонников (повторяющих его с восторгом), и у противников перевыборов (говоривших с сарказмом)".
Учитывая здесь и расплывчатость представлений участников митингов относительно целей мероприятий, можно предположить, что они приходили за искомой идентификацией, которая не установлена и не может быть установлена конкретно - чисто настоящее дао, которое нельзя выразить словами. Но, поскольку там были всё же не даосы, то желаемость внятной идентификации присутствовала. Хотя бы и ситуационной: мы есть те, кто сюда пришли.
Причем, это происходило в обстоятельствах, когда часть медиа, как бы связанных с культурой, не удовольствовалась своим ресурсом и тоже отправилась за новой идентификацией в политическое поле. Понять можно: если взять культурный запас как таковой, в бытовом варианте - да хоть цитаты из стихотворений, то они теперь не так резонируют с реальностью, как когда-то. Но из этого не следует, что культура перестала быть ресурсом. У нее просто другой интерфейс, она ресурс для чего-то другого. Она именно, что внутрь, а не наружу, и ее интерфейс теперь не социальный. Хотя, казалось бы - ну, культура же, должна сближать. Должна она это делать или нет - хороший вопрос, но не для этой статьи. В данной истории она просто не была задействована, это была не ее игра. В том числе и потому, что там действовал не ум, а чувства плюс желание идентификации - настолько ситуационной, что разве что не мистического свойства.
Мемы, то есть - штампы
Столь же мистической (по-бытовому) была вспыхнувшая любовь к мемам, которые, в общем-то, просто штампы. Казалось бы, говорить штампами не есть признак углубленного сознания. Но почему-то они в чести даже у тех, кто считает себя обладателем такового. Вопрос не в том, насколько он обоснованно считает, напротив - обладатель, значит, считает, что такое сознание и штампы отлично ладят друг с другом.
Хотя, собственно, мем, лозунг или штамп идентифицируют лишь лицо, склонное к чужим заявлениям. Впрочем, в этом есть что-то человечное: употребляя штамп, человек по сути фиксирует, что этот штамп теперь есть и в его жизни. Это, наконец, произошло и с ним. Тоже, по факту, небольшая идентификация. Причем - получившая массовое распространение, очевидная новация сезона. Она имеет прагматические последствия, поскольку склоняет к вполне определенным действиям, по крайней мере - ума. И, в общем, не только в сфере политического, штампам-то все равно где хлюпать. Практически, именно что общественный языковой интерфейс.
По человечески-то можно понять все. Тут же еще и нарастание информации, хотя бы. Теперь невозможны даже косвенные идентификации: такой-то любит "Битлз", а тот - "Роллинг Стоунс", это серьезно и означает многое. Всего так много, что так уже не бывает. Всего много, все меняется быстро. Ни к чему и не прилепишься, оно быстро исчезнет. И уже нет даже такого дупла, в котором проводишь время вне внешних воздействий, производя между делом личную внутреннюю - не социальную даже - идентификацию. То есть, кругом - объективные обстоятельства, чтобы все сложилось именно так.
Или совсем просто: кто сейчас может искренне идентифицировать себя как москвича? Та ли эта Москва, с которой он связывал себя в детстве, и готов ли такой человек делить эту идентификацию с десятком миллионов других лиц, имеющих - согласно регистрации - на это то же право? Это к тому, что идентификации, казавшиеся надежными, тоже сгорают. Впрочем, с городами может быть и наоборот. Скажем, Чикаго отчетливо существует, хотя сколько его, собственно? Его центр вполне бы уместился внутри московских бульваров, а дальше - как обычно в Америке, субурбы всякие. Но город существует отчетливо. Надо полагать, за счет некоторого общего отношения горожан к действительности, которое - явно не в последнюю очередь - задается городским языком. Он там отчетливо свой - интонации, то да сё.
Язык среды
То есть, вот вроде бы выход. Но городской язык может и ничего не описывать, а только производить эмоции и употреблять оптом эпитеты. Как на тех же митингах, показавших, что для такого языка в нынешнем московском варианте главное - именно кэйсы и штампы. В статье Бикбова в качестве чуть ли не главного инструмента идентификации митингующих оказываются гнев и ирония.
"Выражение гнева, предъявляемое участниками митингов публично, становится ответом на коммуникативную игру ряда лидеров мнений (журналистов и блогеров), которые первыми взяли на себя ответственность за его публичную демонстрацию, на протяжении нескольких предшествующих месяцев предлагая или воспроизводя эмоционально маркированный и субверсивный язык описания действующего режима: нарушений на выборах как воровства голосов; правящей партии как безнаказанных жуликов, которые достали; неполномочных действий следствия как охамевшей прокуратуры... Когда такой язык гнева и стилистических снижений публично практикуют не представители социально доминируемых групп, а руководители медийных проектов и светские обозреватели, это только усиливает его парадоксально субверсивно-легитимирующий эффект.
... Комплементарной публичному гневу стала публичная ирония, чаще демонстрируемая молодыми митингующими – как реакция на действия или высказывания высших государственных лиц и как ответный вклад в абсурд политического порядка. Наиболее ярко эта чувствительность проявилась в игровом характере лозунгов, корпус которых, при всей внешней несерьезности, представлял собой претензию на власть над реальностью (Майофис 2011)".
Проблема здесь не только в том, что "публичная ирония стала хотя бы отчасти безопасным способом протеста, в котором смысл политической критики смещается с серьезного и в этом смысле опасного властного означаемого к такой манипуляции с означающим, которая переносит политическое обращение к оппоненту в пространство состязательного остроумия между своими: у кого смешнее получится". Тут еще и другое: этот язык ничего не описывает. Он только отвечает на чужие слова и действия, он вторичен.
Да, он может организовать группу, но он не для внешнего общения. Возник язык, милый для тех, кто внутри, но непригодный для отношений с теми, кто вне группы, хоть с той же властью, от которой - вроде бы - чего-то требовали. И не из за иронии и поношений, направленных по известным адресам. Он просто замкнут в себе.
Если теоретически, то тут все зависит одно от другого и не ясно, откуда распутывать ситуацию. Да, среда может задать себя через язык, но она рискует стать ущербной, потому что - ну какие же это ресурсы, шаблоны и мемы? Язык не будет инструментальным, напротив - он ликвидирует даже возможность интерфейса с теми, кто вне среды. А тогда субъектом среда себя не сделает. Идентификация останется ситуационной, будет искать себе новые кэйсы - хотя бы те же судебные - а это уже что-то близкое к виктомозависимости, имея в виду тягу к очередной дозе такой идентификации.
И как же тут не возникнуть унынию? Только это не беда, потому, что всё же что-то происходит, а не замерло. При смене идентификаций всегда сначала ищут идеальное, а потом привыкают к тому, что возникло. Но сейчас-то как раз ничего еще и не возникло - а тогда каким словом это описать? Вот, унынием - которое есть естественная функция организма. Почему бы ему не возникнуть, если такое слово есть и, собственно, почему бы ему не стать идентификацией?
