В издательстве «Фортуна Эл» только что вышла новая книга Андрея Битова «Путешественник. Дубль». Ее презентация состоялась в клубе «Пироги на Никольской». Я встретился с Битовым, и разговор, разумеется, зашел о современной русской литературе, о «старом и новом строе», о разных путях «возвращений»… Именно об этом, так или иначе, пишет в своих книгах Андрей Битов, стремящийся «схватить реальность».
Что сейчас происходит в русской литературе?
Я думаю, сейчас идет нормальная дифференциация литературы по рынку. Литература в России никогда не была профессиональной, она была либо гениальной, либо официальной, либо никакой. А сейчас проявилась профессиональная литература, например, детективы. А что касается литературы в высоком значении слова, то либо она вырождается в снобизм, либо становится нишей самого русского языка. Фазан отдельно — фазан отдельно.
Язык живет своей жизнью, и функция писателя — быть органом этого великого организма — языка. И тут будут споры. У нас нет теперь партийной организации и партийной литературы, зато есть литература, разбитая на тусовки. Но главное осталось прежним — остаются те же критерии, как бы они не казались несовременными — это талантливо, честно, аутентично, энергично, вдохновенно.
Писательская миссия, — чтобы слово несло современное звучание и не утрачивало исконное старое, не было разорвано с историей языка и с сегодняшним днем. Это и делает писатель. В молодости у меня была формулировка: писатель — это человек, который знает каждое слово, которое пишет. Этих слов может быть сто, зато они будут точны и будут стоять на своем месте. В этой области работает чистый автор. И основная задача литературы — освобождение, которое несет за собой текст, освобождение для души задумывающегося над этим человека.
Освобождение от чего?
Освобождаться можно от двух вещей — от того, что успело стать консервативным и того, что успело стать модным. Для того, чтобы свободно совместить это в одном потоке, нужен какой то очень мощный талант. Но никто же не знает, что куда идет, и что завтра взорвется, никому неизвестно… Так что по-прежнему у литературы остается значение просветительства. Ведь литература — это просветительство в свободе духа, в свободе от представлений, в свободе от принадлежности к идеологии, а идеи это не идеология.
К этому освобождению стремилась и литература 1960-х годов?
Я не люблю обозначение 60-х годов как какой-то массы, потому что из нее остаются только люди, не принадлежащие массовому движению. Юрий Казаков как был первым прозаиком, так им и остался: сейчас его переиздали, и он читается как классик — не в скучном смысле слова, а в живом… 1960-е годы завершились написанием «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева и «Николая Николаевича» Юза Алешковского… Здесь уже свобода. Здесь другой подход — надпартийный, надобщественный, целиком принадлежащий слову. Превращается ли XX век в «прошлый»? Для меня — нет, потому что я человек, который прожил там. Я только физически живу в XXI веке. Я думаю, что есть вещи, которые надо как-то выразить, потому что мир живет в состоянии очередной мировой войны. Нет мирного взгляда на сегодняшнюю реальность. Попробуйте, расскажите, о том, что происходит — но не так, как пишет газета, а о сути явлений, расскажите — и вы будете новым писателем.
А сегодня есть писатель, способный это сделать?
Их не разглядишь сразу. Литературный процесс — это когда человек сидит и пишет, и кто в этот момент пишет, становится известно намного позже. Потом уже это описывается задним числом, как всякая история. Сохраняются абсолютно те же самые амбиции у людей, очень непонятный русский феномен, может быть за счет нашего постоянного затягивания назад, вспять, в болото… Литературу пишут одни, потому что она была, а другие, — потому что ее не было. Те, кто пишут, потому что ее не было, пишут потому, что «сейчас» не бывает описано никем; для того, чтобы описать «сейчас», нужен и необыкновенный талант, и необыкновенный подвиг, и очень большое усилие. И если сегодня в эту минуту это усилие делается, мы еще узнаем имя этого человека.
Но что-то ведь можно разглядеть уже сейчас?
Конечно. Что-то пошло по линии вседозволенности: приобретенная свобода была неправильно воспринята, а ведь чем больше свободы, тем больше внутреннего обязательства. И в лучших случаях, литература — это изначальное изобретение. Вот было изначальное изобретение у самых модных — у Сорокина и у Пелевина, но попытка сделать из этого производство с каждым разом становится слабее…
То есть Ваше обращение к пушкинской эпохе — это обращение к «изначальным изобретениям»?
Дело в том, что XIX век — «Золотой век» — предложил нам наиболее модернистское решение: всего по одному и сплошное развитие. И почему-то это развитие находило себе быстрый или прямо драматический конец. Русский менталитет к производству не способен, он способен к изобретению, на мой взгляд. То есть производство идет, но это уже делают другие люди, а амбиции русского писателя расположены именно в развитии, улавливании какого-то современного состояния, в развитии собственной личности и собственного пути. И эти старые установки остаются. А как только у писателя начинается успех и его воспроизводство, это уже, как правило, конец писателя.
Изменилась ли сегодня роль литературы?
Безусловно изменилась. По-моему, у нее осталась роль литературы, а не та лишняя роль, которую ей приписали. Ведь период «Нового мира», эпоха шестидесятников и т.д. — это время, когда никакой другой правды не было и главным было то, что просачивалось сквозь художественный текст. По сути дела, читатели наковыревали какую-то правду из запрета. Может быть, так и повышался вкус, и люди постепенно учились. Безусловно, это было просвещение. Но все же это подход внелитературный. Такую грандиозную роль писателя, скажем, «солженицынскую роль» сегодня придумать очень трудно. Может, кто-то и найдется. Сейчас вдруг откроешь и что-то кажется тебе «Ах!». Но я сейчас почти не слежу за процессом. Я мучительный читатель и читаю изредка. Вот открываю недавно один рассказ — там парень везет в метро взрывчатку. Это очень сильный рассказ, потому что там написано каждое слово. Кто это напечатает, и будет ли судьба у этого автора, — я не знаю.
«Художник и власть» — как эта тема решается сегодня?
Эта тема всегда есть. «Власть отвратительна, как руки брадобрея», сказано Мандельштамом навсегда. Вся задача художника — освободиться от власти: не бороться с ней, не противопоставлять себя ей, а быть от нее свободным. Если власть эту возможность предоставляет или не обращает на тебя внимания — уже спасибо. Но сейчас жизнь сильно поменялась — все взрывается, всем голодно, все бегают за рублем… Раньше место литературы было сужено и тем самым подчеркнуто, сейчас она занимает ровно свое место. Это не значит, что литература перестала быть необходимой. Мы живы, мы живы прежде всего русским языком, я считаю. Им и выживаем.
Как Вы оцениваете современный политический курс?
Я очень хорошо помню 1953 год и считаю, что с него прошло полстолетия размывания абсолютной власти. Но первое, что мне приснилось, в тот Новый год [1999/2000], когда нам объявили смену власти — такой новогодний был подарок, все раздражались, что и на Новый год нет от них покоя — мне приснилась первая полоса газеты «Правда» со всеми ее логотипами. И на это первой полосе — постановление: «Всесоюзная перепись царей»… Может быть, этот сон был провидческим — в нем генсеки были приравнены к императорам. Теперь такой другой счет Владимирам, Леонидам и Михаилам, да? Но возможно ли это и во что это выльется… Я не очень верю, что был какой-то социализм и прочие идеалы, и что кто-то в них тогда поверил. Был спазм империи после Первой мировой войны и был найден способ сохранения империи — абсолютизация власти. То есть это история империи, а не история смены социальных строев. И сейчас опять огромный спазм империи, империя раскрепилась. Посмотрите, что происходит в Грузии — на малой площади, которая повторяет модель большой империи. Мы еще пока до этого не докатились и, дай Бог, чтобы не докатились, — потому что это самый страшный пожар, который может быть в масштабах нашей территории. Так что довольно серьезное время. Вот как-то его надо проползти, но проползти не в идеологии. Чтобы выросло поколение совершенно другого порядка. Это такие задачи, которые может перед собой ставить только очень мудрый и глубокий политик… А про политику я ничего не знаю и про политиков тем более. Писатель — он говорит, и его голос кому слышен, кому нет. И я в свою меру что-то тоже говорю. Но быть глашатаем — значит занять позицию, значит позвать за собой. В советском строе было проще, потому что это как бы абсолютная стена и абсолютный партнер, антипартнер, с ним было легко работать.
Есть у меня хорошее сравнение — ведь сейчас у нас теннис на подъеме — тогда была игра об стенку, теперь игра с живым партнером, а это уже совсем другая игра: выйти после игры со стенкой на живой корт, и играть на свободе — это совсем другая история. Я в таком же недоумении как и все, в таком же раздумье. Ничего нового.
Нужно ли сегодня гражданское сопротивление?
Обязательно нужно гражданское сопротивление, но общество не может быть построено сверху, общество состоит из единиц. И если каждая единица освободится, то они вместе складывают общество, а сверху ничего не сделаете, построение общества это уже абсурд. Фундамент этого общества — люди. Скоро будет двадцать лет приходу Горбачева, это много. Прибавьте к 1917-му двадцать лет и будет год моего рождения, а это уже такая советская власть. Люди далеко куда ушли, но мы не способны в своей жизни измерить изменений, мы этого не замечаем. С другой стороны, никуда не делись традиции рабства, идущие с крепостного права и традиции власти, которые еще глубже крепостного права.
Они преодолимы?
Пока они не преодолены. По разгулу вояк, чиновничества, аппарата… Все это чудовищно. Люди устали. Вот о чем думает писатель, но он иначе ставит вопросы — в художественной форме. Когда пишется роман, это такая попытка схватить реальность, которую прочтут не сразу. И чем хороша художественная форма, — тем, что она меньше других претендует на истину в последней инстанции: хочешь пойми, хочешь не пойми. Но она освобождает человека, мучимого какими- то вопросами. Потому что дает ему собеседника. Чем хороша книга — это общение один на один.
