Сегодня любой мало-мальски грамотный человек в курсе: нет ничего более наивного и смешного, чем всерьез полагать, будто ребенок — по сути дела тот же взрослый, только помельче и поглупее. Подобного рода абсурдные идеи, в той или иной мере свойственные всем примитивным сообществам, в Европе вышли из моды где-то к середине восемнадцатого века. Связано это было в первую очередь с окончательным устранением угрозы массового голода, повлекшим за собой значительное понижение уровня детской смертности. Однако выводы из этого безусловно отрадного, но довольно прозаического события были сделаны самые сентиментальные, и потому равнодушное пренебрежение к детям как к недоделанным взрослым, инвестировать в которых — занятие рискованное (а ну как помрут?), сменилось в массовом сознании бережным, а зачастую и умиленным вниманием ко всем проявлениям детской инаковости.
Нынче не нужно быть дипломированным педагогом или детским психологом, чтобы утверждать: детские книжки неслучайно не похожи на взрослые, дети любят другую еду, у них свои представления о красоте и уродстве, и так далее. И пытаться до срока втянуть ребенка в круг взрослых ценностей и культурных ориентиров — занятие, во-первых, бесперспективное (все равно не получится), а во-вторых, жестокое. Казалось бы, чистая аксиоматика — что называется, ежу понятно. И тем не менее все наиболее распространенные формы детских развлечений, доступных в столице, сегодня в той или иной мере калькированы с развлечений взрослых.
Недавний поход в Московский зоопарк оставил в моей душе незаживающую рану. Объяснить двухлетнему сыну, что настоящие живые жирафы существенно интереснее двухметровых плюшевых Микки-Маусов и Крокодилов Ген, было решительно невозможно просто в силу заметного численного превосходства последних. Впрочем, я отделалась сравнительно легко — родители детишек постарше чувствовали себя посетителями детского супермаркета, располагающего всеми видами привлекательных для потенциальных покупателей товаров, начиная от розовой сахарной ваты и заканчивая рюкзачками в виде усекновленной головы игрушечного лося. При этом животным как таковым была отведена, спору нет, заметная, но все же второстепенная роль ярмарочных зазывал и живой рекламы предлагаемых продуктов.
Надо ли говорить, в каком градусе обалдения пребывали бродящие по этому городу изобилия дети, пришедшие сюда с благой, в общем-то, целью увидеть живую зебру или крокодила, но ставшие вместо этого обладателями десятка ненужных им вещей и пассажирами уродливого детского паровозика, с обреченностью каторжника кружащего вокруг циклопического монумента работы Церетели. Говорят, нечто похожее происходит и в цирке, и в детских театрах, где благодаря усилиям расторопных коммерсантов настоящее детское развлечение (представление как таковое) в значительной степени подменяется развлечением псевдодетским — тематическим шоппингом в фойе.
Однако заметнее всего эта тенденция проявляет себя в том, что касается современной детской литературы. Прогулка по детскому отделу любого крупного книжного магазина приводит в легкое оцепенение. Основу печатной продукции, предлагаемой маленьким читателям, составляют сегодня «адаптированные» версии взрослого бульварного чтива, приспособленные (по большей части весьма неумело) к детским запросам. Вместо «иронического детектива» — «детский детектив» (разница в том, что следствие ведет не романтичная домохозяйка в бигудях, а мечтательный веснушчатый троечник из 7-го «Б»), вместо «женского романа» — «роман для девочек» (самые плодовитые авторы в этой нише — легендарные сестры Воробей, авторы эпического сериала о любовных похождениях семиклассниц Лены и Туси), вместо полноценного хоррора — детская серия «Ужастик» (что скажете о заголовках «Призрак-убийца» и «Фантом является ночью»?). Спору нет, детскую классику никто не отменял — ее продолжают активно переиздавать, однако новых сочинителей, сопоставимых по качеству текста (или, если на то пошло, по интенции) хотя бы с Барто или Михалковым, практически не появляется. Если вам удастся вспомнить хотя бы пять достойных имен, появившихся на небосклоне детской литературы за последние десять лет, — честь вам и хвала. Я, дай Бог, припомню одного Андрея Усачева, да и к тому у меня немало претензий.
Пару лет назад мой знакомый, известный лингвист, работавший в свое время в диких районах Мали, потряс меня рассказом о том, как в африканских племенах относятся к детям. Вокруг ужинающих взрослых деревни вьются десятки малышей с раздутыми от голода животами, пытающихся урвать хоть крошку со стола родителей, в то время как старшие ловкими пинками и затрещинами гонят непрошенных сотрапезников прочь. Преодолев первоначальный импульс немедленно убить взрослых садистов и прочесть им лекцию о ценности детства, мой знакомый осознал болезненный, но очевидный факт: таким жестоким методом старшие члены племени готовят подрастающее поколение к тем немыслимо трудным и не допускающим ни малейшей сентиментальности условиям, в которых им предстоит провести большую часть своей жизни, а заодно производят отбраковку слабейших.
Нечто подобное, на самом деле, происходит и в сегодняшней России — правда, в несколько более цивилизованной форме. С детства подсаживая детишек на специфические «взрослые» развлечения вроде регулярных посиделок в ресторанах, оздоровительного шоппинга и потребления палп-фикшна в промышленных объемах, общество стремится обеспечить себе определенный уровень стабильности, а детям — безболезненный переход от детства к взрослости. И грустно только то, что слабейшими, подлежащими отбраковке, индивидуумами в этом контексте неизбежно оказываются дети, в силу индивидуальных особенностей или определенного воспитания не способные принять подобную систему ценностей как доминирующую и влиться в число ее радостных адептов. Вы ведь понимаете, о чьих детях я говорю? Думаю, что понимаете.
