Рассказ биолога, профессора МГУ Алексея Гилярова о молодом музыканте Марии Успенской, лауреате Первой премии на Баховском конкурсе в Лейпциге в номинации «клавесин».
Классическая музыка в современной нашей жизни занимает, к сожалению, всё меньшее место. Исчезло такое понятие как «публика Большого зала» (Большого зала Московской консерватории), та, про которую Марк Ильич Пекарский сказал: «беспортошная, но ведь на неё можно было молиться». Теперь в Большом зале совсем другая публика, богатая, к настоящей музыке не приученная, но считающая своим долгом «отметиться», пойти на концерт какой-нибудь «звезды».
Филармонию это устраивает и она всеми силами поддерживает культ «звёзд», взвинчивая цены на билеты и не стараясь найти менее «раскрученных» исполнителей. А «звёзды», хоть и профессионалы высокого класса, играют то, что нравится не слишком взыскательной публике, нового не осваивают, и как музыканты постепенно деградируют.
Но есть в московской музыкальной жизни островки настоящей культуры, есть примеры совершенно другого отношения к классической музыке, других концертов и другой публики. Одним из таких «островков» является Факультет исторического и современного исполнительского искусства (ФИСИИ) Московской консерватории, организованный в 1997 г. по инициативе выдающегося нашего музыканта Алексея Борисовича Любимова и более десяти лет им возглавлявшийся.
На этом необычном факультете, объединяющим студентов самых разных музыкальных специальностей – клавишников, струнников, духовиков, ударников, проходят музыку, по крайней мере, четырёх столетий – с начала XVII до начала XXI вв. Именно на этом факультете выросла целая плеяда блестящих молодых музыкантов, играющих старинную (барочную и более раннюю) музыку на аутентичных инструментах (оригиналах или их точных копиях).
Преподаватели ФИСИИ в основном очень молодые. Среди них есть ученики А.Б. Любимова и ученики его учеников. В этой заметке речь пойдет об одной из них – о Марии Успенской, ныне преподавателе, а недавно ещё выпускнице консерватории, ученице А.Б. Любимова и Ольги Викторовны Мартыновой. Минувшим летом Мария Успенская стала лауреатом Первой премии и приза публики на Баховском конкурсе в Лейпциге в номинации «клавесин».
Точно уже и не вспомню, когда впервые услышал Марию (тогда ещё для всех Машу) Успенскую. Очевидно, она участвовала в концерте клавесинного класса Ольги Викторовны Мартыновой, с которой я уже был немного знаком. Потом был концерт в Рахманиновском зале, где выступали преподаватель и ученица: Ольга Мартынова и Маша. Они играли и по отдельности, и вместе – в четыре руки. И вдруг сольный фортепианный вечер Маши Успенской в Музее Рериха.
В программе «Карнавал» Шумана. Привыкнув с ранней юности к «Карнавалу» в исполнении Софроницкого (пластинка с соответствующей записью – одна из самых моих любимых, прослушанная великое множество раз), я всегда настороженно относился и продолжаю так относиться к любым другим интерпретациям этого известного сочинения. Но здесь не мог оторваться. Музыка захватила и держала, и это несмотря на то, что гостиная особняка Лопухиных (ныне музея Рериха) – явно слишком маленькое помещение для концертного рояля. Слушая там фортепианную музыку, всегда приходится вносить некую поправку на чисто акустическую особенность зала. После того как смолкли аплодисменты, мы обменялись короткими восторженными репликами с организатором концертов Эдуардом Крампом: «Какая молодец девочка! Да, какая молодец!». Но «девочка» куда-то убежала и никого не хотела видеть. Только Алексею Борисовичу Любимову удалось к ней пробиться.
Помню еще классный вечер Ольги Мартыновой в крошечном конференц-зале консерватории. Мария Успенская выступает уже в самом конце, как старшая и опытная ученица, лауреат какого-то известного европейского конкурса старинной музыки. Звучит пьеса французского композитора Жана-Филиппа Рамо «Беседа муз» (L’entretien des Muses). Я хорошо знаю эту пьесу в записи выдающегося голландского клавесиниста Густава Леонхарда. Но у Маши она получается гораздо теплее, трепетнее. Слушаю дома снова запись Леонхарда и понимаю, что его исполнение отстранённое, холодное. От него дыхание не перехватывает, а вот от Машиного – перехватывает.
Конечно, здесь можно пуститься в рассуждения об аутентичности и утверждать, что чем холоднее и беспристрастнее, тем «аутентичнее». Но, во-первых, мы не знаем, как сами играли свои произведения Рамо, И.С. Бах или Ф. Куперен. Во-вторых, произведение, записанное нотными знаками, уже по определению начинает жить своей самостоятельной жизнью. Композиторы XVII и XVIII веков наверняка это прекрасно понимали. А кроме того, надо подчеркнуть, что эмоциональная окраска, присущая игре Успенской, вовсе не означает, что она переиначивает барочную музыку на романтический лад. Музыка первой половины XVIII века в её исполнении вовсе не становится музыкой XIX века.
Впечатления от исполнения Успенской некоторых произведений буквально врезались в память. Так, очень хорошо помню одну из фантазий Карла Филиппа Эммануила Баха, сыгранную Машей (на хаммерклавире, конечно) в конференц-зале, в ходе очередного классного вечера. Или пьесы Франсуа Куперена (в том числе самая моя любимая – «Счастливые идеи», Les Idées heureuses), исполненные ею позапрошлым летом, в жару, в том же самом конференц-зале. Вспоминаю также 17-ую сонату Бетховена, сыгранную на старинном французском рояле «Эрар» в Рахманиновском зале, и сонаты Гайдна, прозвучавшие в Тургеневской библиотеке (в ходе юбилейного гайдновского проекта, осуществлённого Успенской совместно со Станиславом Гресом).
И конечно, незабываем в её исполнении Иоганн Себастьян Бах – концерт для клавесина соль минор (сделанное Бахом переложение концерта А. Вивальди), Итальянский концерт, сюита до-минор («лютневая») и многое другое.
Век двадцатый также не был обойден вниманием Марии Успенской. Знаю, что многих просто сразил «Континуум» венгерского композитора Лигети (1923 – 2006), который Маша блестяще «вмонтировала» (а по-другому и не скажешь) между фрагментами одного из самых старых дошедших до нас произведений для клавира «My Lady Carey's Dompe», сочиненного неизвестным английским автором, кажется, в начале XVI века. И получилась своеобразная трёхчастная пьеса, в которой перекликается музыка, разделённая четырьмя столетиями. Блестяще исполняет Мария Успенская и сольную партию в концерте для клавесина и струнных польского композитора Хенрика Гурецкого. Последний раз это было уже в этом, 2011 году, в концерте, посвященном памяти Гурецкого.
Хотя Мария Успенская играет на всех клавишных (помню ее сольный концерт, в ходе которого использовались пять инструментов: клавесин, клавикорд, тангентклавир, хаммерклавир и небольшой переносной орган), всё же на первое место я бы поставил клавесин. Это её инструмент. С ним Маша вступает в какие-то совершенно особые отношения. Как их характеризовать, не знаю (отношения явно интимные, для посторонних остающиеся тайной), но это что-то напоминающее всепоглощающую взаимную любовь. Она подходит к инструменту, садится, начинает играть, и при этом ни малейшего напряжения, волнения, обеспокоенности. Во всяком случае, так кажется нам, находящимся в зале.
Маша смотрит на ноты и по выражению лица (а наблюдать за выражением ее лица в ходе концерта очень интересно) видно, что радуется. Звуки возникают как бы сами собой, без каких-либо затруднений. Абсолютно нет чего-то надуманного, какой-то там «концепции», или игры «с выражением» (знаете, как артисты читают стихи, ломая ритм и напирая на «смысл»). Всё очень просто и удивительно естественно. Её проникновение в самую суть музыкального материала, восхищение красотой исполняемого произведения не может не передаваться и тем, кто находится в зале. Сознаю, что говорю штампами, но она и вправду играет как дышит.
Когда я слушаю игру Марии Успенской, то порой ловлю себя на странной мысли. А вот, думаю, если бы сейчас, осторожно приоткрыв дверь, в зал вошел автор, сам Иоганн Себастьян Бах. Он сел бы где-то в задних рядах и внимательно слушал. Мне кажется, что он был бы счастлив, а после концерта расцеловал бы Машу. Впрочем, знатоки меня поправят – возможно ли это в рамках этикета того времени.
