Каждая эпоха использует определенный набор основных топиков, как в учебнике английского языка. Например – благородный разбойник, демонический любовник, романтическое путешествие на край Вселенной; или – городовой-взяточник, нищая сиротка в лапах паука-ростовщика, воспитание юношеских чувств в условиях первичного накопления капитала; или – рост самосознания метростроевца в недрах трудового коллектива, очищение прогрессивного человечества от злобных выродков-шпионов, триумфальное преображение мироздания с помощью передовой науки.
Нынешний набор топиков богат как никогда – в условиях въевшегося в тело культуры постмодернизма сгодится все. За одним, пожалуй, исключением. Нынче практически не пишут о Боге. Бог, как известно из литературы XX века, умер – а о мертвом говорят либо хорошее, либо ничего. На первое нынешняя литература практически неспособна – из-за боязни прослыть чересчур наивной; на второе – тоже: из-за боязни прослыть недостаточно смелой. Приходится действовать обходными путями; говорить умолчаниями, хитроумно намекать, подмигивать из-за угла.
Алан Ислер – писатель заведомо мультикультурный: по географическому признаку - американский (в США он провел большую часть жизни), по отношению к литературной традиции – английский (Ивлин Во, например, вычитывается в его романах элементарно), по сюжетному подходу – еврейский (пишет он в основном о разнообразных способах взаимодействия евреев с окружающим миром). В своем последнем романе, выпущенном у нас "Иностранкой", – "Жизнь и искушения отца Мюзика" – еврея он заставил контактировать с христианским богом.
Отец Мюзик – католический священник, ставший таковым в результате житейской путаницы: еврейский мальчик во время войны с трудом избежал Холокоста, родители его исчезли в военном хаосе, пригрел сироту лишь церковный приют. Затем последовала семинария, затем – принятие сана, затем – пожизненное теплое местечко в провинциальной Англии. Ряса для него – своего рода пожизненная маска, удобное убежище от тревожного мира. Под ней Мюзик скрывает могучий сексуальный темперамент и полный агностицизм: он не верит ни в Бога, ни в дьявола, ни в Аквината, ни в Супостата. Единственная для него истинно духовная радость – изучение наследия жуликоватого еврея Соломона Фолша, который окормлял его паству в XVII веке, с помощью хитроумной демагогии обращая ее в некий странным образом реформированный иудаизм.
Фолш – самозванный Баал Шем, то есть знаток тайного имени Господа, – на деле явный шарлатан, каббалист-гешефтмахер, фальшивый экстрасенс и пародия на хасидских учителей-маггидов; при всем этом он – носитель искомой Мюзиком духовной целостности. Для Ислера, похоже, она вполне совпадает с успешной этнической самоидентификацией. Его герой лишен не столько Бога, сколько собственного народа: свою жизнь он воспринимает как затянувшееся предательство, побег из концлагеря прямиком в объятия тюремщиков. Собственно, все разговоры о Боге здесь – для отвода глаз; Ислер пишет о тотальном одиночестве маргинала в квадрате (еврея в церкви, католика в Англии), о тщетных попытках обрести свой народ, о распаде духовных коммуникаций в XX веке.
В странной и забавной книжке Майи Кучерской "Современный патерик", напротив, речь идет исключительно о предметах божественных. Собственно, это сборник коротких сказочек-историй о монастырской жизни; герои все сплошь – игумены да протодьяконы. Жизнь их поистине удивительна: один инок объелся шоколадом, другой играет в машинки, третий решил жениться, а братия решила не бросать его одного в беде такой, а разделить его участь. Порой это натуральный, хоть и несколько удешевленный Хармс, порой Козьма Прутков, порой – полупародийные буддийские коаны, порой типичные хасидские притчи – во всех их прекрасной нелепости.
На самом деле, разумеется, никакой пародией тут и не пахнет; хармсовщина для Кучерской – метод мимикрии, единственный способ, который она нашла для демонстрации умиления при виде первозданной святости. Искренность нынче пробирается в литературу по кривой дуге, по пути порой сильно видоизменяясь, превращаясь в стилизованного уродца. Тонкое ироническое тело имеет склонность затвердевать – тогда и вылезает на свет Божий настоящий, монстрообразный Козьма Прутков, не творение Алексея Толстого с братьями Жемчужниковыми, а подлинный служащий Пробирной Палаты. Примерно так и случилось с Кучерской – ее удивительные игумены на глазах у изумленного читателя превращаются в хармсовских Кошкиных-Мышкиных, довольно-таки страшных, если вдуматься.
Англичанин Филип Пулман тоже занимается мимикрией. Его трилогия "Темные начала" – самая известная в мире детская книжная серия - после, разумеется, "Гарри Поттера". Первая ее часть – "Северная сияние" – под разряд детской литературы вполне подходила, несмотря на всю свою мрачность и даже некоторую кровавость. Однако продолжение - роман "Чудесный нож", недавно выпущенный "Росмэном", – вовсе ни на что не похоже. В "Сиянии" уже раздавались тревожные звонки: главными злодеями здесь, например, были представители церкви, все как один – совершенно бездушные сволочи.
Теперь выяснилось, что у Пулмана поистине титанический размах. Мир его книги, как и "Гарри Поттера", жестко дихотомичен – однако добро и зло кардинально поменялись местами. Церковники вовсе не извращают божественную доктрину, а, напротив, вполне достоверно ее воспроизводят. Главный враг всего человечества – Высшее Существо, Господь Бог; он стремится уничтожить духовную часть человеческой сущности, превратить тварей земных в рабов. Собственно, именно его тем самым чудесным ножом и собираются зарезать всецело положительные мальчик и девочка, с очевидной радостью затевая вселенский Рагнарек.
Сильная, мрачная, странно-еретичная фантастика Пулмана никак не походит на младенчески-наивное произведение Джоан Роулинг, где главным олицетворением зла являются вредные школьные учителя и хулиганы из параллельного класса. Похоже, Пулман просто не нашел другого способа поговорить о Боге – кроме как поместить обуревающую его метафизику в намеренно узкоформатный жанр. Ничего удивительного. Бог нынче – явление маргинальное, которое неудобно предъявлять широкой публике, предварительно не умыв, не причесав и не запихнув в приличную одежку.
