Милы мне примитивные народные приметы: «Осень пришла – «Зеркало» вышло», «Зима на дворе – Второй авангард на столе». Так не зевай, настойчиво обхвати долгожданные нумера верхними конечностями, прижми обложку нежно, доверчиво вложи персты в листы, одержим содержимым… (Зеркало. Тель-Авив, 2012. №№ 39, 40).
Остоездили, надо признаться, касриловские тексты иных (порой и не израильских) изданий, с их сакральным «а-зе сто-зе». А тель-авивское «Зеркало» напрочь лишено «азесского» акцента – сей журнал поистине космополитический и сеет раздобвечное повсюду, в любой дыре мира, да вдобавок авангардно (в лучшем смысле). Это, безусловно, заслуга не святого духа, а трудового главреда Ирины Врубель-Голубкиной. На иврейском еврите, кстати, город – «ир», причем женского рода. И она, Ирина-редактор, рачительно выстраивает град-«Зеркало» по лекалам пиитичным и интеллектуальным – пролам-авторам просто не открывают врата, и они, варвары, бесплодно скитаются у стен. А просвещенных читателей, коим не нужен поводырь, слава Борхесу, хватает! Та усех, как говаривал Григорий Сковорода, монад и категорий! И они могут досыта насмотреться в «Зеркала».
Открываешь – и сразу гостеприимный пристальный взгляд Михаила Гробмана. Стихи его становятся все прозрачней, пронзительней, трогательней, эзопов сарказм покидает эту поэзию. «Плюшевых медведей развесил я за окном/ каждый из них забылся выброшенным сном…/И утром вставая с постели свидетель тихих бесед/я знаю что жить с игрушками – большего счастья нет». Вслед за иронией исчезают, облетают цвета: у художника Гробмана на одиннадцать здешних стихов всего два раза мельком – голубой и серый. Строфы напоминают графику – черно-белые оголенные ветви, печаль светла, последняя (она же неслыханная) простота… «Лишь иногда дитя несчастное/напуганное страшным сном/услышит музыку прекрасную/увидит мышку под столом». Хотя порой и тапки наши, как и прежде, быстры – и тараканы в куфиях (коих до фуя!) с воем разбегаются окрест: «Мы храбрые хазары/мы ходим разорять/арабские базары/еби их душу мать». Ну, Гробман с музыкой, ну, марш иерусалимского казачества, ну, канонада сионид, привычное дело…
Отдав должное бело-голубым трудам основоположника журнала, далее бегло, на одной ноге, проскачем по проспектам и закоулкам «Зеркала», порадуемся радужной спектральности текстов, ихней палитре мольберта.
Алексей Цветков – известный поэт, доктор философии, живет ныне в Нью-Йорке, в провинции у моря-окияна. «Все проходит ни шиша не остается/смысла в домыслах нисколько или в сплетнях», «цветок опровергает жезл тирана/своим существованием одним/парламент красок запаха нирвана/здесь край добра ступай парить над ним», «чуть откроешь на улицу дверь/дрожь в коленях и лоб как пергамент/потому что животное зверь/на пороге стоит и пугает».
Владимир Яковлев (1934-1998) – не впервой в «Зеркале», знаком многим и многим как художник, но здесь стихи, странные и первобытные: «А солнце светило светило светило/дороги светило и ямы согрело/кресты позолоты и ямы светило/кресты позолоты и ямы могилы/светило светило могилы светило», «Я стоял на вершине и видел тебя Гробман/твое солнце грело меня на протяжении 13 лет больниц/13 лет тюрем и мокрых с кровью ресниц».
Ирина Гольдштейн, «Магия». Поистине магическая, завораживающая проза израильской затворницы, «выжегшая все здравоносное и затхлое» - письменное шаманство, литературное заклинание, этакая тряпочка с кровью, вшитая в ткань текста – приворот одному и только одному читателю, птице иного полета, для которого и писано. Хлопотливо впихивать цитату, не смейтесь, не смею-с: сами, своими глазными раковинами перлюстрируйте снизанные перлы, так сказать, стразы страниц, и получайте удовольствие.
Николай Боков, «Три прозы» - живущий в Париже писатель, тоже приносящий наслаждение, слагающий славные, отшельнически-скитальческие, православно-экуменические новеллы, мастерски переводящий Бытие в Писание.
Александра Петрова, «Собачий день» - проза поэта, обитающего в Риме. Нестареющая история старческого одиночества – идешь подработать, гуляя с собачкой, а вместо нее ждет старушка, жаждущая просто поговорить – за семь евро в час. Мол, как семь раз ни отмеряй, а час пробьет – и одиночество нагрянет, закат евро… Эх, жисть-копейка, зачехляйте кисти!
Валерий Айзенберг (Москва - Тель-Авив - Нью-Йорк), «Год Крышки» - притча про то, что все беды наши – от вечно открытой крышки унитаза, туда все проваливается, от личных накоплений до народного достояния. Герой-живописец принялся аккуратно прикрывать черную дыру – и было ему счастье. «На Востоке закрытая крышка и домовитая крыска символизируют богатство и изобилие». Учти, читатель, выглянув из бедной норки!
Рита Бальмина (Нью-Йорк), «Ах, эта свадьба!» Брачный верлибр – про еврейско-обрядовые увеселения «в роскошном свадебном зале на Пятой авеню в Манхэттене». Да уж, «хорошо быть сверстниками жениха и невесты/такими же, как молодожены,/раскованными, непринужденными/молодыми американскими профессионалами». Дальше, как положено – воспоминания бабушки о ее свадьбе в коммуналке, с платьем из обгоревшего парашюта и варениками с мороженой кониной, а на десерт, естественно, «Дай вам Бог…» Слушай, Израиль, тоска-печалища! С одной стороны – ну их к лешему, с другой – к ле-Шему…
Евгений Штейнер, «Модернизм в детской книге Европы и Америки 1920-30-х годов». Автор – востоковед, литератор, «делящий время между Лондоном, Берлином, Парижем и Москвой». Очень интересно – о «жестоких играх авангарда», об опытах построения Нового Человека, взращенного на «новой детской книге», о влиянии книжной графики на неокрепшую психику – со множеством иллюстраций в «Зеркале» и сопровождающим голосом Штейнера, зиждителя храма библиософии.
Алексей Плуцер-Сарно, «Энциклопедия русского пьянства». По личному определению автора «вандал и хулиган, бомжует в Таллинне и Тель-Авиве». Ученик Ю. М. Лотмана, выпускник Тартуского университета, Плуцер-Сарно давно и прочно занял пост знаковой фигуры надстройки андеграунда – широко известен в народе его «Словарь русского мата» в 12 томах – многоэтажный! Теперь перед нами своеобразные комментарии к комментариям к поэме Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки». «Уникальная коллекция авторских интертекстуальных изысканий создает множество новых смыслов поэмы, основанных на выявлении аллюзий и реминисценций, показывает читателю контекст поэмы и тем самым является ценным источником для будущих комментаторов». Отмечу, что очень почтенное, талмудическое занятие – толковище с текстом, а на выходе навар – замечательная «почти проза» самого Плуцера, глядь, Сарно – прочтите, не пожалеете.
Марина Кузичева, «О «Триптихе» Саши Соколова» - филолог, преподаватель МГУ в своем «Дневнике читателя» рассказывает о вышедшей в издательстве ОГИ «нежнейшей и грустной» книге Соколова. Осмелюсь робко украдкой вывести в сем «Дневнике» - отлично. Ладно, что умно и пристально, но плюс красиво: «Любое скоморошничанье, любые эксперименты автора с материалом становились правдой, потому что сама стихия языка выходила близко на поверхность, замешивалась, как глина. Сейчас все иначе, и не только для автора, но и для нас. Разноцветье ушло…»
Добавлю, что на обложке журнала с фасада картина израильтянина Александра Галицкого «Две африканские женщины лечат больного африканца, тоже молодого еще, 2011» (свежий холст, не удивлюсь, если это полотно создавалось с натуры, в районе тель-авивской Центральной автобусной станции – понаехали, житья от них нет!). На заднем крыльце обложки – Дмитрий Плавинский, «Кноссос, инсталляция, 1995».
Михаил Гробман, печалуясь, пишет: «1 сентября в Москве умер еще один из славной когорты Второго русского авангарда – художник Дмитрий Плавинский. Дима был одним из тех, кто в послесталинский период создали новую русскую культуру…»
Юрий Лейдерман (творит в Берлине и Москве) как завзятый лидер зачинает раздел «Поэзия плюс» (загадочно окрестили). По Лейдерману можно заснять, мне кажется, занимательное кино и назвать его «Стихо». «Портрет появится тогда, когда возникнет тон -/Наташа Гройс одела макинтош,/а Гройс ушел в разгул -/портрет всегда тишь-моветон», «Там скорпион не будет в холоде/свою подружку гомозить -/упрямой Софьей застрельцованной/ей на подушке вашей быть./ И Вера Инбер приглашенная/приладит ручки кувшина -/на свой позор,/но у костистого, поднаторевшего бедра». Эко штеко будлануло будетлянина!..
Алексей Григорьев (Москва), поэт – внятно говорящие строчки: «Мне верилось, что прошлое мое,/Свой след на всем оставило тут присно,/Но в зеркале знакомый детский призрак/Теперь меня совсем не узнает./И бестолку взывать к нему: «Айда/на велике кататься по аллее!» -/Он скоро в одночасье повзрослеет/И зеркало покинет навсегда». Будем верить, что пророчество не сбудется…
Константин Шавловский (Санкт-Петербург), поэт, критик - «Ушел за второй. И снова про деньги, про Гройса, про 300 поэтов, которые как 300 спартанцев готовы вырвать зубами премию Андрея Белого». Лейдермано-берлинский Гройс экспрессом перекочевал в питерскую пивную. «Мама русская папа еврей/детство открытых дверей». Вообще, хорошие стихи, и автор всех моложе в журнале, и, видимо, белее.
Александр Дельфинов («живет между Москвой и Берлином», верным лейдермановским путем!) – «И пахнет от речной воды сырой могилой,/А в небе над Берлином ангел шизокрылый,/А в небе над Москвой отравленная мгла,/И в вену воткнута забвения игла…», «Сразу стало весело и лихо,/с силою пробило на хи-хи./Вспомнилось хичкоковское «Психо»,/зазвенели Тютчева стихи». На этом раздел «Поэзия плюс» (теперь понятно – у ней особенная стать!) плавно завершился, и выплыла «Короткая проза».
Вадим Россман, востоковед, философ, живет на Востоке (в Бангкоке). Два романа размером с эссе, в чашечке цветка, глядь, «Сны Минервы» и «Час тигра» - изысканно ветвистые, плодовито-цветистые стихотворения в прозе про Колокольчикова и Ландышеву – они дивные, дивные, дивные! Ясна поляна, ожившие категории! Любовь к философии – и бумажный корабль плывет, а дым трубой, и Вадим Россман насажал туда в трюм и на палубу хороших и идеальных по паре – «забит до отказа философами всех мастей», от Фалеса до Бертрана Рассела, (я-то, увы, привык больше к ботику Брандта). Невероятно насыщенный, выпадающий игольчатыми кристаллами, на глазах прирастающий мохнатыми смыслами раствор текста – таков Россман. А россыпи ассоциаций, а немеренно реминисценций!.. «Этот час помечает то место, где время ночи впадает в пространство дня, где суша света еще омывается влагой ночи, где музыка тьмы выплескивается на волю чистого листа, мед ночи льется в молоко дня. Музыка переходит в живопись и визуальность, тьма – в свет, тень – в озаренность».
Леонид Сторч (Бангкок тож), писатель, поэт, «Потерянные лица», - однако, снова, охо, хорошая текстень. Сказ про то, как один ацзянь (преподаватель), ученый учитель, этакий приглашенный Пнин-колода, читающий в экзотическом университете курс «История джаза» - борется с местным коллегой-неучем за выживание на кафедре. Как выражался незабвенный Василий Павлович Аксенов, сам где-то американский профессор, – «рассказ с преувеличениями». Наш герой, пригревшийся на бангкокском солнышке, вдруг обнаруживает, что сражается со всем окружающим миром-муравейником, охо, тайским термитником. «Страна улыбок» теряет лицо и вылезает мрачный оскал, дракон подколодный. Но весь этот джаз, хо-хо, побеждает всю эту депрессуху, и зажигательно звучит «I Don’t Care» - а мне все равно…
Следующий, убойный отдел журнала – «Черная проза». Демид Покальчук (1975-2005), «Сны без жалости» - записки у больничного изголовья, глюки клиники, виденья кумаренья, очерки ломки, «С 2001 г. Британия входит в состав клиники». Очередное психо вламывается, очевидная бездна вглядывается в тебя со страниц «Зеркала» номер сорок, и ясно солнышко Сорокин В. Г. явно в здешних палатах переночевал, видны следы его когтей. При этом – точный, чистый, талантливый язык. «Немного мелочи на дурь», солнце в холодной кока-коле. Дурь коротка, дар – вечен.
Сергей Клейн («обитает между Сербией, Германией, Эстонией и Финляндией» - приятно видеть, что не приклеились люди оседло, носит их по свету), писатель, композитор, художник, «Saint Damned!» Одесса, мансарда на Гоголя, берлога на Ангелов (Энгельса) – «трава провоцировала к размышлению и творчеству». Откровения об апокалиптической юности-блед, о девочках-светочах, о кафкианском светильнике разума друге Демиде – этакая «Покальчукокала», брод через Демида. Очень здорово, массаракш - мир наизнанку! И пущай нам смажет душевные ранки буква «йод» - «праматерь всех Букв в иврите» (она же, ближе к жизни, – «йуд», ликбез к ульпану клонит!) – вспорхнувшая запятая, знак нескончаемости, незаточканности текста...
В отделении «Тенденции» нас встречает Йоэль Регев (философ, живет в Израиле) с докладом «Совпадение, генезис невозможного, прокрастинация». Сей лаконичный трактат – «тезисы о Совпадении», был прочитан Регевом 4 апреля 2012 года в Петрограде, но не с броневика, а на одном из философских семинаров. «Главным вопросом коинсидентальной политики является вопрос о выявлении той группы, которая способна стать движущей силой в наиболее адекватной трансформации определяющего данную ситуацию конфликта. Подобного рода революционной силой для настоящего момента является класс прокрастинаторов. Суть прокрастинации – сопротивление производству невозможного как такового». Эх, дубинушка (это я себе), охнул? Прокрастинаторы всех стран, соединяйтесь! Кстати, у вдумчивого читателя возникает вопрос: «Ах, а вот скинул бы Россман Регева с философского корабля? Или приютил бы ахавно, совершил взятие Измаила на «Пекод»?»
Валерий Мерлин, иерусалимский культуролог, «Кто там в малиновом берете?» (опыт странных сближений). Письменные упражнения Мерлина меня всегда манили и восхищали – приглашаю и вас разделить удовольствие, сопутствовать приключениям мысли. Непомерная, даже не риманова, а эвереттова мерность, высота подтекста, иные измерения привычных и обжитых, казалось бы, произведений. А мера, естественно, в руке Мерлина… Расщепление хью-лучины и освещение читателю с достаточным ай-кью избы-читальни со множеством шестигранных галерей («Смотрящий в книгу») – вот скромное чудотворство автора. На полях замечу, что Татьяна «удрала» не шутку, а штуку – но думаю, что это Мерлин просто подмигнул простодушным, подковал блохоискателей.
В разделе «Былое и думы» поджидает отнюдь не Александр Иванович (а никакого Александра Ивановича и не было?), а вовсе Валентин Воробьев, художник из Парижа, с повествованием «Шпионы и картины». Стольный град Москва в застойное мутное время, но всюду жизнь – кто-то творит, а кто-то тырит, один рисует, другой фарцует – филоновские физии, филерские коллизии, картонки маслом, шпионки в массах – ух, кипуче как все копошилось в шкатулочке, да вот закрылась лавочка, покрылась лаком… Что ж, Брат Большой – ему видней.
Из зала «Реконструкция» оживленно выходит Алексей Смирнов (фон Раух) (1937-2009) – радостный низвергатель пустотелых совковых божков, ухмыляющий крушитель сучковатых художественных идолов («во поле полено стояло»). В данном номере привлекает его созидательное раздумье «Почему русские авторы печатаются в израильском журнале «Зеркало». Автор втолковывает нам, что это «абсолютно во всем независимый журнал, и в нем есть место для абсолютно во всем независимых русских...», при этом привычно лютует: «от винта далеко пославших все большевистское прошлое и будущее».
Завершает меловые круги и черные квадраты «Зеркала» раздел «Двойное время» с Александром Гольдштейном (1957-2006) – прекрасным писателем, которого надо неустанно издавать, держать на книжных полках, распихивая неподъемные кирпичики стадной элиты, нести благую весть, что есть такой парий, парящий над нынешними кириллицыными сынами – да откройте «Помни о Фамагусте», да прочтите хоть строчку из «Спокойных полей»… Златокаменная вязь Гольдштейна, поразительная кладка его прозы практически не изучены, а жаль вдвойне – ведь время книг утекает, уносится в Летейскую библиотеку…
Тут малость стоит воздать хвалу «Зеркалу». Созерцательный Михаил Гробман и истовая подвижница Ирина Врубель-Голубкина делают столько, публикуя и напоминая, что все их авторы, в особенности мирискусники и передвижники Второго авангарда, должны быть по гроб благодарны! Некоторые умники плохо представляют роль «Зеркала» в деле русской эволюции, полагая, что перед ними типичный авангардист-индивидуалист. Нет, господа-товарищи, этот журнал еще и коллективный пропагандист и активный агитатор!
Напослед, как всегда, обложка – одежка журнала. Спереди – живущий и работающий в Москве и Кельне Юрий Альберт, «И я бы мог, как шут, висеть…», инсталляция, 1988 г., фигуры: Сезанн, Ван-Гог, Гоген, Матисс, Пикассо. Хорошая компания. И туда бы, значит, Альберт шестым – представь трагедию!..
Провожает читателя и машет кистью Рои Розен, израильский художник, кинорежиссер, писатель. «Возвращение психоеврея, диптих, 2003». Там на одной из картинок написано «PSYCHO», а я на глазном ходу прочел как «Вкусно». И впрямь – сочно, смачно, символично, и причем, этак дымчато размазано, аки каша по столу. Короче, поглощайте «Зеркало» - манку духовную, травку небесную!
