Сезон начался с главного – с Шостаковича. Два московских концертных дома открылись блокбастерами. БЗК – Восьмой симфонией, ММДМ – «Казнью Степана Разина». С точки зрения торжественного светского мероприятия оба вечера вполне удались. Статусные коллективы, видные музыканты, аншлаги и взаимопонимание сцены и зала: в БЗК выступал ГАСОР им. Светланова под руководством Мстислава Ростроповича, в Доме музыки – НФОР под управлением Владимира Спивакова. С точки зрения юбилейной акции все было адекватно личности юбиляра: серьезно, ответственно, без экзальтации. Наконец, исполнительская и художественная стороны тоже оказались на высоте: оркестры играли старательно, их лидеры выглядели внушительно, а музыка соответствовала статусу великой. Главное, ее звучание было небессмысленными с точки зрения основного вопроса бытия – зачем все это нужно?
Суть вопроса в том, что Шостакович (1906-1975) – это не только музыка. Это в первую очередь идеология – борьба идей на уровне, который сегодня представляется в сочинительском искусстве недосягаемым как по масштабу темы (человек – власть, человек – мир), так и по формату (продолжительные театрализованные многофигурные полотна). Две мысли спускаются само собой, когда на протяжении часа в БЗК (здесь - мировая премьера в 1943-м) разворачивается Восьмая симфония. Первая: тоталитарные режимы способствовали расцвету грандиозного искусства; вторая: вынутое из исторического контекста, это искусство навсегда утрачивает свою главную информацию. Восьмая – история о невыносимом бремени жизни, о котором невозможно забыть никогда, о человеке под прессом времени, мучительно переживающем свою несвободу. Чтобы освободиться от боли, он создает музыку, где с помощью длинных мрачных монологов, обращенных к самому себе (соло деревянных инструментов), яростных тутти и прочих плакатных средств выкрикивает историю своей жизни, ставшую историей своей страны.
Вынутая из времени, эта музыка может показаться сегодня несколько архаичной: что за яростный скрежет в фугато Восьмой, что за каток, который так навязчиво едет на зал с помощью разных оркестровых групп? Что это за мрачная сила и почему движение не приходит к внятному результату: вопрос повисает без ответа, а симфония заканчивается тихим, истаивающим, прекрасным финалом? Кажется, сыграй эту музыку ГАСОР не просто старательно, а на пределе эмоциональных возможностей, ее болевой источник так и не будет проявлен – сегодня трудно представить ощущения граждан нашей страны середины 20-го века. А если и получится представить, то эмоционально пережить – вряд ли. Сегодня возникают другие болевые ощущения: Восьмая воспринимается памятником эпохе, которая ушла в прошлое. А вместе с ней – какие-то важные качества этой музыки.
Не менее сложное отношение вызывает поэма «Казнь Степана Разина» (1964). Здесь главное препятствие – текст (глава из поэмы «Братская ГЭС» Евтушенко), который воспринимается теперь идеологической пропагандой интеллигентского идеализма. Музыка Шостаковича, тщательно обслуживающая это свободомыслие, в бесстрастном исполнении хора Академии хорового искусства и баса Сергея Алексашкина в 2006-м может восприниматься не только памятником прошлому, но и пародией на наивный пафос 1960-х: Степан Разин как идентификация главного поэта эпохи выглядит теперь национальным заблуждением. А музыка Шостаковича – отчаянной попыткой театрализации этого свойства. Возможно поэтому публика, не получив чего-то важного, требует продолжения, и случается невозможное: после того, как по Красной площади покатилась голова любимого национального разбойника, вместо минуты молчания звучит сладостный бис.
См. также:
Марина Борисова. Новые времена
