Включаешь утром телевизор, а там генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Как живой. Переключаешь на другой канал, а там снова он. Парализованный ужасом, понимаешь, что это не сон снится: случился какой-то сбой во времени, и призрак прошлого материализовался как ни в чем не бывало.
Если есть непреодолимая потребность пережить этот эффект не как галлюцинацию, а как реальное событие, нужно увидеть «Золотой век» Шостаковича в Большом. Эта постановка – возобновление спектакля 1982 года, венчавшего эпоху великого балетного диктатора Юрия Григоровича. «Золотой век», написанный 24-летним Шостаковичем, -- детище советского режима, который в юношеские годы еще мог себе позволить легкие шалости в рамках агитискусства – идеологически выдержанного, но все же слегка открытого вражеским влияниям. Балет этот не о людях, а о социальных типах, его тема – борьба старых и новых элементов в эпоху НЭПа, на фоне которой зарождается любовь девушки Риты и рыбака Бориса. Под именем Марго Рита зарабатывает свой трудный хлеб танцами в буржуйском ресторане «Золотой век», на нее посягает бандит Яшка, под началом которого работает банда преступников. Новая жизнь – это крепкая молодежь, проводящая время в трудовых буднях и спортивных праздниках, старая – развратный мирок ресторана с его богатенькими завсегдатаями, артистами, кривляющимися им в угоду, грабителями на темных улицах и жалкими соблазнами в образе разбитной Люськи. Действие течет непринужденно и заканчивается вполне предсказуемо: «Яшка пытается бежать, но его настигают. Рита свободна. Навсегда покинув ресторан, она уходит к любимому Борису, чтобы начать новую жизнь».
К сюжету нет вопросов: он настолько ясен, что вполне мог уложиться в серию карикатур в популярных некогда юмористических журналах, высмеивающих пороки, доставшиеся от старых общественных укладов. Представить такой сюжет в виде балета тоже возможно, если войти в положение молодых советских композиторов, которым надо было существовать, а для этого -- быть на хорошем счету у властей. Превратив госдоктрину в личную творческую задачу, автор музыки наверняка вдохновлял себя высокими целями и создавал новое, смелое, бойкое искусство, что в 1931-м (мировая премьера в Ленинграде) могло рассчитывать на поддержку официоза и приписных специалистов, которые наверняка углядели бы в нем какую-нибудь историческую роль.
В 1931-м еще можно было сделать вид, что художественные достоинства произведения котируются ниже его социальной отзывчивости. Однако даже при такой сомнительной конвенции «Золотой век» оказался не жилец, продержавшись в репертуаре недолго. В 1982-м, когда искусство официоза переживало свой очередной апогей, балет снова оказался ко двору. Благодаря хореографии Григоровича незатейливая агитка 1930-х стала символом советского монументального искусства, не лишенного, правда, человеческого лица. В качестве такового выступила любовь (в первоисточнике ей места не нашлось), а ее музыкальным аргументом стала музыка Первого и Второго фортепианных концертов Шостаковича. Тема балета уже значения не имела. Главным было ее пафосное наполнение, создаваемое крупным штрихом хореографа, мощью кордебалета и выдающимися качествами солистов: танец Ирека Мухамедова (Борис) и Гедиминаса Таранды (Яшка) снимал вопросы по всем остальным пунктам. В том числе и главном – качестве музыки.
Премьера 2006-го заострила этот вопрос до болезненной точки. Дело не в том, что сегодня балет «Золотой век» с его наивной коллизией, лобовыми фигурами, отсутствием настоящей драматургии (где образы, где развитие, где конфликт?) воспринимается как историческое недоразумение, досадно попавшее не в свое время. Время, когда это сочинение могло произвести впечатление, закончилось вместе с закатом СССР. И не в том суть, что сегодня кордебалет и солисты Большого ни морально, ни физически не в состоянии одухотворить плакатные образы прошлого. Ну и не в том, что лапидарная хореография, замешанная на спортивной сноровке, ординарна как собрание самоцитат.
Самое удручающее в этой затее – музыка, где формальная изобретательность (бесчисленные соло дерева и меди) не прикрывает зияющие пустоты содержания. Наверное, эти механические танцевальные ритмы, как в безумии сменяющие друг друга, это бессмысленное движение вперед, когда ни одна тема не претендует не только на красоту, но и на занятность, -- все это могло бы быть ко двору в мюзик-холле или немом кино. Если таковые еще существовали бы. Но вот в балетном театре, где музыка призвана одухотворять движение, воспринимать это почти невозможно.
Тут и встает самый существенный вопрос. Если считать, что мотивом для реинкарнации застойного официоза был юбилей композитора, то результат выглядит почти издевательством по отношению к автору. Да, гении не брали обязательств поставлять человечеству искусство исключительно высшей пробы. Тем более, в почти юном возрасте. Тем более, ангажированные и несвободные в родной стране. Однако и у главного театра страны нет обязательств поставить всего балетного Шостаковича. «Золотой век» -- последняя капля, аннулирующая советского гения как балетного композитора. Хорошо еще, что в репертуаре театра есть опера «Леди Макбет Мценского уезда». Иначе может сложиться впечатление, что Шостаковича был очень средним композитором.
