Покопавшись в бездонном Youtube (Господь да наградит его изобретателей!), можно наткнуться на компиляции под названием “top ten worst songs ever”. Это очень смешные моментальные снимки цайтгаст эпохи, отличные краткие путеводители по восхитительному идиотизму поп-культуры, идеальные саундтреки к кругосветным гонкам многочисленных кораблей дураков последних четырех десятилетий.
Одна из таких топ-десяток, в основании которой лежит незабываемый гимн всех метелок Земли “Wanna Be”, венчается ни кем иным, как великим Дэвидом Боуи, сочинившим в 1967 году песню The Laughing Gnome. Уморительное (не только названием) произведение рассказывает о том, как к Боуи явился смеющийся и хихикающий гном, которого автор накормил (жабьим стейком), напоил (вином из одуванчиков) и отправил в Истборн, откуда тот наутро явился обратно со своим братом Фредом. Пара гномиков отлично ужилась в доме нашего песенника; более того, их диета решительно изменилась – гномы теперь питались черной икрой и медом, так как отлично зарабатывали, сочиняя шутки для комедийного сериала.
Весь этот бред исполняется Боуи веселеньким таким голоском на фоне аккомпанемента, достойного какого-нибудь советского детского мультфильма. Прекрасен, конечно же, и припев: “Ha-ha-ha, hi-hi-hi, I’m a laughing gnome and you can’t catch me” (что-то вроде «Хи-хи-хи, ха-ха-ха! Я веселый гном, не поймать меня!». Или «Хи-хи-хи, ха-ха-ха! Я веселый гном, хороша уха!». Или «Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Я веселый гном, веселы стихи!». Или даже так, по-ленински: «Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Не хотят низы, не в можах верхи!»). Думаю указание на то, что все это музыкально-поэтическое великолепие обрамлено кретинскими гномьими квакающими голосками, будет излишним. И так ясно.
Теперь сей шедевр явлен боуифэну (и боуимирянину) в ремастированном, подчищенном, улучшенном, отцифрованном виде вместе с другими, быть может, не столь выдающимися, песнями в составе первого альбома Боуи с нехитрым названием «Дэвид Боуи». Более того, на коробке CD можно прочесть, что это не какое-нибудь, а Delux Edition – то есть, если следовать потешной логике словаря, «богатое, дорогое, пышное, роскошное, шикарное».
Тут, кстати, русский человек должен бы заколебаться: что выбрать? Веселое Асти-спуманте или Папского замка вино? «Богатое издание» или «Пышное»? Или, быть может, «Шикарное» - ведь это словечко сейчас явно возглавляет top ten worst Russian words now («Шикарно, как все у нас на Руси!»). В общем, в шикарном переиздании первого альбома классика поп-культуры мы сталкиваемся с классическим синдромом «Ганса Кюхельгартена», с тем же феноменом, что и борхесовские «Красные псалмы» - или трактат юного Василия Розанова «О понимании».
Часто, очень часто первое сочинение начинающего автора принадлежит не ему, а времени, в котором он делает начальные свои шаги. Оттого, когда время это проходит, со всеми его ужимками и прыжками, столь невыносимо стыдно для автора видеть эту печать отсутствия себя, оттиснутую в слове, краске, музыке. За небольшим, но важным, исключением (вроде случаев Достоевского или, скажем, Моцарта), настоящая биография художника начинается со второго его большого сочинения, если не с третьего или четвертого. Именно тогда он способен хотя бы на миг сознательно отделить себя от своего времени и взглянуть на него немного со стороны -- оставаясь при этом внутри.
Результат такой процедуры может кому-то нравиться или не нравиться (как Набокову, который не любил «Диканьку» и «Миргород»), но за этот продукт полностью отвечает уже творец. Оттого шикарное издание “David Bowie” – не об авторе-исполнителе, а о времени, о конце шестидесятых, о британской рок- и поп-сцене тех лет, о «кислотном фолке» и о том, как бытовала субкультура, еще не оформившаяся в жесткие форматные ограничения. В этом смысле, первый альбом человека, ставшего потом самой влиятельной поп-персоной после Уорхола – бесценный исторический материал. Здесь все важно, даже жующий жабьи отбивные веселый гном.
Но мы сейчас не о времени, а о Боуи. В Guardian, в рецензии на роскошное переиздание этого сжиженного (а потом разложенного на цифирки) духа конца шестидесятых, могущественный музыкальный критик Алексис Петридис обращает внимание на одно обстоятельство. Ему нравится именно то, что “David Bowie” – альбом средний, даже ниже среднего (хотя сам критик – то ли из уважения к мэтру, то ли из пижонства - поставил ему три звездочки из пяти). Рассуждение Петридиса кажется парадоксальным, оттого воспроизведу его несложную логику: если бы первая пластинка Боуи была хорошей (и, особенно, коммерчески удачной), то наш герой так и остался бы приятным глазу и уху длинноволосым кислотным фолк-певцом с милыми мелодичными балладами. Зачем что-то изобретать, когда и так все идет хорошо, ведь верно?
В качестве доказательства от противного Петридис приводит экзотическое мнение боуивского менеджера конца шестидесятых Кеннета Питта: лучшее, что сочинил его бывший питомец, было написано именно в те годы. То есть, «Гном» или еще более тупая песенка “Ching-a-Ling”, промурлыченная в унисон с героями эйсид-фолка Incredible String Band, гораздо круче и Ziggy Stardust, и Young American, и Heroes, и Ashes to Ashes, и China Girl, и Seven Years in Tibet, не говоря уже о Thursday Child. Увы, на всех не угодишь, а уж особенно на бывшего менеджера суперзвезды, уволенного как раз тогда, когда затикали первые секунды сорока лет всемирной славы. Алексис Петридис гораздо тоньше и гораздо опытнее в делах культурных: его мнение совпадает с тем, что Набоков говорил о малороссийских повестях Гоголя: только в страшном сне может привидеться Дэвид Боуи, до старости сочиняющий одну фолк-балладу за другой.
На “David Bowie”, этом шикарном памятнике бессмысленной эпохи хиппи, есть одна настоящая песня. London Boys – история семнадцатилетнего паренька, сбежавшего из дома, оказавшегося в Сохо, севшего на амфетамин, ставшего секс-игрушкой. Боуи заначил песню в своих закромах, чтобы вытащить на свет Божий, сдуть пыль и спеть на концертах тридцать лет спустя. Герой этой песни стал потом майором Томом из Space Oddity, огневолосым пришельцем с Марса, это он стоял у Берлинской стены, ничего не боясь, в костюме Пьеро прогуливался вдоль берега моря, целовал нежную китаянку и – много-много-много лет спустя – явился миру в виде безукоризненного немолодого джентльмена из Нью-Йорка, зарабатывающего миллионы на продаже музыкальных грешков своей лондонской юности. Воистину, changesonebowie.
