Мы публикуем выступление архитектора, руководителя учебных программ института архитектуры, медиа и дизайна «Стрелка» Юрия Григоряна в рамках публичной дискуссии на тему «Реконструкция города: прошлое в будущем», состоявшейся 21 февраля 2012 г. Дискуссия проходила в рамках российско-французского цикла «Мутирующая реальность».
Юрий Григорян: Поскольку мои уважаемые коллеги имеют отношение к охране памятников, я тоже к ним имею некоторое отношение, я очень люблю памятники, и всемерно их пытаюсь охранять, если они мне по дороге встречаются. В презентации Доминика Дрюэна я увидел два сюжета. В одном были такие прямоугольные дома, которые не очень красивые, и их все практически сломали, чтобы сделать новые улицы. А во втором был дом более затейливой конфигурации. Он имел форму, а значит, имел ценность. Люди решили вроде весь не ломать, а половину сохранить. И если бы он был прямоугольный, наверное, с ним бы расстались совершенно безжалостно и построили бы другие дома.
Борис Долгин: Это, действительно, диалектика сохранения и развития, а также то, как устроены ценности, исходя из которых принимаются решения, - это и есть наша тема.
Юрий Григорян: Тогда в Москве любой дом, скажем, богато декорированный, чем он более изукрашен, тем он более памятник. Если на нем присутствует бедная стена, то это сарай. Это все знают, вот, например, Наркомфин представляет из себя ярко выраженный пример сарая. Построенный из камышей, из штукатурки, поэтому его никто не хочет.
Наталья Душкина: Это ваша личная оценка?
Юрий Григорян: Нет, это факт.
Я не понимаю, почему так происходит. Мне кажется, если есть декор на здании, то его легко признают памятником, а с другими зданиями проблема. Мне кажется, эта ситуация, которую мы сегодня видели, она к Москве фактически не имеет никакого отношения по ряду причин. Дело в том, что в Москве находится всего 114 тысяч домов в пределах МКАДа, их них 39 тысяч жилых. Их них только 5% построено по нетиповым проектам. Все остальные построены, я думаю, это в районе 37 тысяч зданий, они построены по типовым проектам. Соответственно, эти территории занимают 80% города, Это не какие-то островки возле кладбища, это весь город Москва. Исторический центр, о котором пекутся мои уважаемые коллеги, – это 5,5% территории, о чем Наталья Самовер не даст соврать. Я все время говорю: почему же Архнадзор так озабочен этими 5 процентами, а все остальное - это как будто не город.
Поэтому то, о чем вы говорите, это превращается в гетто, есть уже какие-то знаки, что есть какие-то районы, которые уже превратились в это гетто. Таким образом,
то есть масштаб проблемы совершенно другой.
Мало того, следующая проблема важная. То, что та архитектура, которая считается плохой, которую можно сломать, она порождает проблемы, она воспроизводится сегодня здесь. То есть лобби домостроительных комбинатов продолжают порождать это пространство. Причем порождать - с какой скоростью? При Юрие Михайловиче Лужкове строилось 3 миллиона кв. м жилья в Москве в год примерно. Это считалось нормально, жилье строится. В прошлом году было построено 1,47 миллиона, это было просто поражением. Поэтому, невзирая на то, что новая градостроительная политика говорит, что строить в Москве ничего не нужно, потому что уже никто не может ездить, а в этом году было тихонечко подписано: жилье надо построить. Я знаю, что сейчас подписали большое количество участков, чтобы построить сколько-то тысяч именно панельного жилья в Москве, которое потом по идее надо будет сносить.
Мы плодим эти районы. Но, действительно, из домов-кораблей, они стали походить на кварталы. Только это кварталы, состоящие не из семиэтажных домов, а из 25-этажных домов. Еще я слышал, я хотел спросить уважаемого коллегу, мне кто-то говорил, что во Франции есть закон, который запрещает строить одинаковые здания в каких-то областях или везде по одинаковым проектам. Либо больше какого-то количества, либо вообще запрещает. Если это так, то тогда совершенно понятно, что вот этот волнистый дом был проектом одного известного архитектора, и сейчас другой известный архитектор из него пытается сделать улучшение. Но у нас ситуация, что на эти 80% существует анонимная серийная застройка, у которой нет автора. Она только модернизируется и воспроизводится по вполне понятным причинам - это лобби домостроительных комбинатов, или социальные обязательства правительства. Поэтому я с большим уважением отношусь к тому, что вы делаете, мне это кажется замечательным. Но мне кажется, это другой масштаб проблемы. Если в Париже какие-то дома 60-х считаются ошибкой, пытаются создать общественное пространство, новую планировку, разделить большие кварталы, как-то исправить ситуацию, то у нас ситуация другая, мы еще в этом находимся. Мы продолжаем порождать пока проблему, мы ее пока совершенно не собираемся решать.
Борис Долгин: У меня вопрос по ходу к Юрию. Не очень понятно, как вы выстраиваете иерархию ценностей, то есть - как бы вы учитывали в качестве критериев критерий социальный, критерий культурный, и, возможно, еще что-то?
Юрий Григорян: Это достаточно просто.
Центр - вот, пожалуйста, там остановили строительство. Я не думаю, что там вообще ничего нельзя делать, просто это реакция общества на то, что там понаделали. Если вам интересно, я скажу результаты нашего студенческого исследования. В центре Москвы в пределах Садового кольца сохранилось дореволюционной застройки 5037 зданий. Опять же, думаю, цифры могут быть точнее. Мы все это искали в открытых источниках. За все время Советской власти внутри Садового кольца было построено 1048 зданий. За последние 20 лет в том же месте было построено 848 зданий. То есть за последние 20 лет в пределах Садового кольца было построено почти столько же, сколько за время всей советской власти. А размер города за это время, с 1917 года, он увеличился раза в два. Соответственно, мы имели здесь 10 000 домов, а поимели другое количество. Конечно, с центром существуют проблемы, поэтому надо уйти на периферию. Надо заниматься МКАДом, надо заниматься микрорайонами, надо делать там все виды улучшений, и это решит социальные проблемы. Надо перенести внимание с центра на периферию. Понятно, всем хочется паразитировать на том хорошем центре, который есть, но никто не хочет обратить внимание на проблемы. Если есть плохое место, например, Капотня, давайте все соберемся, пойдем - сделаем что-нибудь хорошее на Капотне. Но что-то туда никто не хочет, там живут в каких-то непонятных домах люди, которые не могут туда все переехать. Это настоящее гетто. Почему-то все архитекторы хотят, я считаю, кстати, что в этом большая вина архитекторов.
Я обсуждал с главным архитектором города три года назад, они удивлялись, что мы согласились делать какой-то проект на периферии. Члены градостроительного совета сказали:
Ты какой-то оригинал. На северо-востоке какие-то две башни делать у МКАДа? Старик, возвращайся к нам назад в центр.
Поэтому, мне кажется, эта ментальная проблема совершенно не связана с технологиями строительства. Вторая вещь - надо просто понять, почему это продолжает воспроизводиться. Грубо говоря, даже не социалистическое пространство, а типовые серии домов. Кто этого хочет? Люди не избалованы; спасибо, что не убили, дайте хоть какую-нибудь квартиру. Риэлторы продают все, что не движется, любую квартиру. Просто эту продают за 3 тысячи долларов, а эту за 30 тысяч долларов, им вообще все равно. Вот мы делали еще исследование о застройке Патриарших прудов, риэлторы долго считали, что если Патриаршие пруды застроить, подешевеет ли жилье во всем районе? Они насчитали, что нет. Мы были уверены, что сейчас наконец-то - а нет. Они говорят, что люди постепенно забудут, и в этом комплексе жилом Патриаршие так же и заселятся.
Есть одна вещь, которая меня на данный момент совершенно шокировала, поэтому я должен отреагировать. Высказывание, что за Третьим кольцом начинается агломерация. Мне кажется, в этом и есть корень всех бед. Есть какой-то город, а все остальное – это агломерация. То есть ВДНХ – агломерация, Коломенское – агломерация, и вообще мы все живем в какой-то агломерации, то есть не в городе. Хотя мои убеждения, что город в границах 1962 года, то есть в пределах МКАД, - это и есть тот самый город, о котором мы говорим. В нем 80% зданий, у которых истекает срок годности. Здесь даже речь не о том, что они кому-то не нравятся, как в Париже. У нас проблема совершенно другая. У нас это пространство является предметом расхищения, уплотнения и воровства. Из этого делают какую-то агломерацию. Никакой агломерации не существует. Существует Большой Париж, есть город, есть малый город, есть зеленый пояс. В Генплане 72-го года были зеленые клинья, это всегда был город, он никогда не считался агломерацией. Агломерация – это что-то большее. Конечно, отношения между регионом и городом Москва – это существенный вопрос. Но здесь мы стоим перед такой необходимостью, что надо заниматься этими микрорайонами только потому, что ими вынуждены заниматься, там нельзя строить башни. Надо создавать эту комфортную среду во что бы то ни стало. Надо создавать городские сообщества, надо менять правительство, надо делать ячейки самоуправления, которые смогут контактировать с архитекторами. Архитекторы должны быть ответственными, они, может быть, должны увеличивать дорожную сеть. Большие микрорайоны приводят к тому, что все ездят по малому количеству дорог.
На знаках въезда в Москву стоят бетонные буквы, там написано: город Москва. Я верю, что когда я пересекаю МКАД, я въезжаю в Москву. А то, что к МКАДу стала прирастать другая агломерация панельных домов, которые почему-то вместо малоэтажной и плотной застройки завелись за МКАДом, это интересный вопрос. Кто это придумал, что за МКАДом у нас тоже панельные дома? У нас на Калужском шоссе в 15 километрах на всех полях тоже растут панельные дома. Если это такая агломерация, то я хочу сказать - и живите вы в такой агломерации! Если никто ничего не хочет делать, мне это неинтересно. Давайте все будем говорить на разных языках, мне кажется, это неправильно. Мне кажется, мы все вместе, невзирая на все проблемы, можем из города сделать что-то лучшее. Спасибо.
Следующая дискуссия в рамках цикла «Мутирующая реальность» состоится 4 апреля 2012 года. Тема встречи - «Женщина в меняющемся мире».
