…Она шла прямо на меня, бесстрашно и бесстрастно, как марсианская игрушка, управляемая телекинезом, и я лишь успела подумать, что таково, видно, несправедливое последствие единственного бокала «Bordeaux» (был пикник), - когда трое других пикникующих вразнобой зашептали: un Fuchs!.. een vos!.. une renarde!.. (компания была международной), - и я с ужасом поняла, что идущий на меня зверь - вовсе не мой индивидуальный глюк и что он, видимо, замыслил искусать всех нас, дабы целенаправленно инфицировать бешенством.
Надо отдать ей должное: на расстоянии сигаретной пачки от моих босых стоп лиса решительно остановилась. Она одарила меня гипнотизирующим, но совсем не сказочным взглядом, который, озвучь его языком других берегов, следовало бы перевести так: мы сами люди не местные… Я положила возле лисьего носа куриную ножку. Она ловко подцепила ее, отошла на пару фокстротных шажков и принялась вдумчиво пережевывать пищу.
Дело происходило на берегу моря, в поросших диким шиповником дюнах, - десять минут автомобильной езды от центра Гааги. Позади лисы вяло подтанцовывал кордебалет из полдюжины фазанов. Как и положено приме, Алиса Патрикеевна напрочь игнорировала этот ничем не примечательный для себя фон.
Я, конечно, видывала ручных белок в пограничных с Финляндией лесах и парках моего детства. Кроме того, давно живя в Нидерландах, а привыкла бродить - даже на самой скромной природе - довольно осторожно, чтобы, не дай Бог, не толкнуть в бок зазевавшегося кролика, зайца, ежа.
И все же лиса – это не белка и даже не кролик. В ее повадках меня поразил налет очаровательной цыганской невозмутимости. Мне показалось - сейчас она, сверкнув фиксой, распахнет пасть, чтобы прокуренным контральто выдать: красавица, позолоти ручку… И мы щедро золотили лисе ручку, то есть с наслаждением протягивали ей самое, на ее взгляд, вкусное, а менее вкусное едва успели понюхать, потому что в очереди на кормежку стояли еще фазаны.
Проезжавший мимо подросток, в ответ на наш вопрос, спешился с велосипеда и чинно пояснил, что недалеко от нас находится стационарный туристический лагерь – туда, уже давным-давно, повадились наведываться «на кофе» разнообразные представители местной фауны.
Откровенно говоря, сама по себе стоянка человека, тем более транзитного, не показалась мне таким уж бесспорным гарантом - ни закрепления в головах сопредельной живности рефлексов легковерного благодушия, ни ее, живности, процветания. По крайней мере, этот гарант не универсален географически. На других берегах такого рода стоянка гарантировала бы любой идеалистически настроенной твари гораздо более утилитарный к ней, твари, подход - а в головах, с которых содрана шкура, равно как и в черепных коробках, проломленных просто так, рефлексы, что подтверждает исторический опыт, закрепляются крайне не успешно.
Однако ленивы и нелюбопытны те, которые, хмыкнув, решили, будто я взялась за тему защиты животных. Иные, лучшие мне дороги права!.. Какие?
Например, проводить самостоятельные исследования – причем с людьми. Я опросила 114 российских граждан: как именно они могли бы прокомментировать вышеописанный эпизод. Подчеркну, что ни один из опрошенных, обсуждая эту картинку, не подверг ни малейшему сомнению абсолютную невозможность каких-либо российских аналогий. Однако сама по себе логика дискурсов мне показалась настолько показательной, что я решила привести ее ниже.
1.«Размножились! Если мы не будем убивать их, они убьют нас!» (55%)
2. «Развратили вы вашей демократией даже животных!» (24, 1%)
3. «Животные у вас совсем офанарели от вашей больной экологии!» (20%)
Лишь один, желчного вида, индивид (составивший, соответственно, 0,9%), не принял участия в общей беседе, а только задумчиво процитировал: "…где рой подавленных и трепетных рабов завидовал житью последних барских псов"…
Я не Ланцелот и даже, увы, не Моисей, а потому и не могу тягаться с «коллективным бессознательным» - тем более, против него сражаться. И, возможно, «бессознательное по-своему мудро» - к примеру, когда оно – видно, чтобы предотвратить выход изобилующей рыбы на берега – с беззаветным бесстрашием глушит ее динамитом, а затем - дабы уменьшить загрязнение водоема продуктами трупного разложения - жертвенно, не жалея брюха своего, пожирает уху - совместно с грозно оснащенными «конфискованной» водкой представителями вовремя подоспевшего рыбнадзора.
Но речь здесь идет вовсе не об экологии – и даже не о этологии животных. Меня интересует этология людей, трагически недовоплощенная в этику.
Не могу проигнорировать мысль, что общество людей, будучи живым мегаорганизмом, имеет структуру, само наличие которой обеспечено ни чем иным, как четко и слаженно работающими договоренностями. Взаимные обязательства адекватно видоизменяются во времени и пространстве, но неизменным остается одно: в живом организме они работают. При этом личная ответственность осуществляется в каждой точке без исключения.
Популяция людей, где социальные договоренности мертвы, не может называться человеческим обществом. Ее даже нельзя, дабы не оболгать природу, назвать стадом, стаей, сворой - ведь в означенных зоологических совокупностях законы, закрепленные инстинктом, являются воплощением неукоснительности.
Популяция, структурные единицы которой не связаны взаимными обязательствами, представляет собой скопище. У скопища нет будущего. Как, впрочем, и настоящего. Скопище подчинено единственному закону, универсальному для всех открытых систем, – все нарастающей энтропии.
Вернемся к лисе. В Нидерландах - уже очень давно - сочли целесообразным,
назовем это в целом, не живодерствовать. Договорились. Узаконили. Выполняют.
Но живая система не безупречна, в силу того, что живая, – и, как следствие, она, с той или иной частотой, дает сбои. Будучи неизбежными, они не отменяют боль. Три года назад в Нидерландах – впервые за 300 лет – произошло политическое убийство. Оно вышло оглушительно громким – и причин тому были, как минимум, две: упомянутое трехсотлетие незапятнанности – и еще то, что убийцей оказался не кто иной, как рьяный защитник животных.
Последнее обстоятельство, впрыскивая в данный эпизод изрядную дозу трагифарса, содержит для меня, как это ни кощунственно, определенную ценность. Я отчетливо различаю в нем победительную набоковскую стилистику: ну да, что-то между «Отчаяньем» и «Приглашением на казнь» (кавычки уместней было бы снять). А чем же еще, как не ощущением беспощадного художественного совершенства, остается нам утешать себя пред грозным и ускользающим смыслом того, что мы впопыхах именуем словом «реальность»?
