Реакция читателей на тексты «Полит.ру» обладает большой социологической ценностью, сразу видно, какие вопросы наиболее мучительны – вопросы выбора между патриотическим строительством и космополитической безответственностью. Глубоким кризисом патриотических чувств озабочены и официальные лица: футболистам сказано американскую жвачку больше не жевать во время исполнения российского гимна. Символической демонстрацией силы становится если не количество ракет, то, конечно, футбол – настоящее «лицо» страны.
Откуда вырастает кризис патриотизма? Из задержек зарплат и недостатка материальных благ, низкого качества медицины, роста криминала? Самым мощным механизмом является сравнение себя с «заграницами», где люди живут «по-человечески» в ситуации, когда противопоставить этому нечего, когда родная среда и прежняя идентичность утеряны. Так было в начале XIX века, когда Наполеон представал для значительной части русского общества воплощением европейской цивилизации; и во время Первой Мировой, когда массовое дезертирство показало реальную цену патриотической идеи; и в эпоху застоя, когда «гниющий капитализм» при полной дискредитации светлого будущего трансформировался в Эльдорадо. В российской истории сюжеты «патриотической амнезии» случаются с завидной регулярностью. Кажется, вообще всякий раз, когда появляется сильная внешняя альтернатива слабой внутренней системе. В последний раз это произошло после перестройки и последовавшей за ней мощной эмиграции, которая резко поменяла представление о родине и ее пределах. «Наши» вылезли из географических границ России, оставшись при этом, вопреки советскому обыкновению, «нашими».
В подобных исторических ситуациях измена, дезертирство, продажа родины или просто непатриотичность получают двойной, релятивный статус. Ужасающее моральное падение является всего лишь новым чувством пространства, в котором Родины просто больше нет – не как географической единицы, но как идеи.
Сегодня мы наблюдаем столкновение двух супер-концепций. Одна из них недавно была озвучена президентом: враг по-прежнему не дремлет и склонен перейти в наступление, а его поражение зависит от нашей боеготовности и профессионализма спецслужб. Другая не имеет официального канала, разбросана по отдельным высказываниям и утверждает полное разрушение прежних ценностей и границ, так что и проблема преданности/предательства становится несущественной, отмирает.
Современная российская история в очередной раз активизирует проблему выбора: мы в осаде и должны незамедлительно принимать меры против экспансии или же именно экспансия наконец цивилизует бедное и глупое отечество? Выбор этот лежит, однако, не в экономической реальности, а в сознании, привыкшем к жесткой альтернативе «мы или они», к бинарности российской истории, как ее утверждали лучшие умы – к мифу о вечном противостоянии. И в этой схеме главным вопросом остается «давить гадов» или «не давить». Быть России сверхдержавой или переключить внимание на внутренние частные проблемы – сама постановка вопроса решения не предполагает. Но чтобы выйти за пределы нами же поставленной оппозиции, нужно презреть веками складывавшуюся традицию обсуждения судеб отечества.
