Как известно, в интернете все ссылки подчеркнуты — это и традиция, и техническая необходимость. В литературе же ссылки любого рода — прямые, скрытые, переиначенные цитаты и прочие аллюзии — никто нам выделять не станет, на то она и литература. Не маленькие, сами найдем. Цитатность и интертекстуальность — любимое развлечение изощренного, «профессионального» читателя, который получает большое удовольствие от поиска осколков чужих текстов, восстановления авторского высказывания, зашифрованного в этих ссылках и, чего греха таить, осознания собственной исключительной начитанности. Мы знаем много великих произведений, в которых широко используется цитатный принцип. Я вот больше всего люблю «Москву-Петушки» и «Кысь», несмотря на то, что большинство цитат в этих текстах не являются для меня прецедентными в силу моего возраста и образования (совок я не помню, читал не так много). Но я все равно с удовольствием перечитываю эти загадочные вещи, роясь в интернете в поисках процитированных Толстой малоизвестных стихов или пытаясь перевести в нынешние деньги цены на употребляемый Веничкой алкоголь. Это трудная, но живая и веселая литература. Но есть другая, о которой и я хочу поговорить: ссылочная литература.
Я очень люблю рассказ Виктора Пелевина «Иван Кублаханов». Зарождение сознания младенца в животе матери, тончайшие описания его первых переживаний, яркие вспышки понимания устройства всей этой сансарической механики, напряженные размышления плода, приводящие к тому, что в момент рождения он уже умудренный опытом старец, — все это читается как остросюжетный интеллектуальный боевик. Невидимые миру грезы тем интереснее, что о них никто не догадывается: так, ходит баба с животом, и что? Рассказ читается со стыдливым безграмотным умилением, с которым мамаши на форумах вопрошают: можно ли заниматься сексом во время беременности?.. вдруг он подглядит и запомнит? В общем, прекрасный рассказ. Смущало меня одно: фамилия главного героя. Что-то монгольское слышалось в этом Кублаханове, но скрытый смысл растворялся в околоплодных водах.
Но недавно я взялся за «Ключи к Лолите» К. Проффера и внезапно нашел там след своего Кублаханова: «По словам Кольриджа, когда он записывал привидевшиеся ему во сне строки поэмы «Кубла Хан», его отвлек «какой-то делец из Порлока и задержал на целый час с лишним», — после чего Кольридж растерял детали сновидения и бросил поэму». Рассказ Пелевина замерцал новыми, неясными смыслами — сон, забытье, забыл… Я плохо учился на филфаке и Кольриджа не читал. «Кубла Хан, или Видение во сне» Сэмюэля Тэйлора Кольриджа в переводе, я извиняюсь, К. Бальмонта (других не нашел) - туманный безвкусный слепок с еще более мутного оригинала, ничего мне не прояснил, но цепочка развивалась дальше. Читая в «Новой газете» очередную статью Александра Гениса «Кублай-хан, или Рождение интеллигенции», я добрался наконец до этого чиновника — виновника скрытой цитаты, по пути немного просветившись в китайской истории. И что?
«На императорском троне сидит внук Чингиза Кублай-хан. Это с ним познакомился Марко Поло. О нем написал Кольридж. По картинкам его знают многие: плоское бесстрастное лицо, непроницаемые глаза, грозный, но невозмутимый человек-гора — прообраз и идеал безраздельной власти», — причем здесь мой Иван? Что хотел сказать автор?.. Зачем запихивать в нежного младенца какого-то грозного мужика (на самом деле здесь было более энергичное слово на «м»), зачем затуманивать общечеловеческий смысл рассказа исторической аллюзией?
И тут копившееся на филфаке в течение пяти лет раздражение против всего нарочитого, усложненного, многозначительного вырвалось наружу, и я накинулся на эти злосчастные «Ключи к Лолите». Обожая русского Набокова, «Лолиту» я никогда не любил. Я вижу контур сердечка, образуемый на карте гумбертовским маршрутом. Я знаю, что кончик языка упирается в зубы, а не в альвеолы, порождая русское, а не английское «т» в имени героини. Я догадываюсь, что беглецов почти с самого начала преследует таинственный злодей (во многом потому, что хорошо помню «Камеру обскуру», где все прозрачнее и страшнее). Я злорадно смеюсь, когда понимаю, что Куильти похитил Лолиту 4-го июля, в День Независимости.
Но зачем мне знать, что Гумберт, стремясь оправдать историческими прецедентами свои сексуальные пристрастия, врет: «Когда же Петрарка безумно влюбился в свою Лаурину, она была белокурой нимфеткой двенадцати лет, бежавшей на ветру, сквозь пыль и цветень, сама как летящий цветок, среди прекрасной равнины, видимой с Воклюзских холмов»? Человек-гугл, человек-библиотека, следователь от литературы Карл Проффер все раскопал: «Петрарка влюбился в Лауру <…> вовсе не тогда, когда она двенадцатилетней носилась среди пыли и цветени Воклюзских холмов. Ей было около восемнадцати, и встреча произошла в церкви Святой Клары в Авиньоне (6 апреля 1327 года). Была она, кстати, в зеленом платье и украсила себя фиалками. Правда лишь то, что многие посвященные ей стихи написаны в Воклюзе».
Почему я не могу принять просто как факт название гумбертова автомобиля — «Мельмот», зачем мне знать «некогда популярный» готический роман Чарльза Роберта Мэтьюрина «Мельмот Скиталец»?
Из подобных примеров состоит вся книга Проффера. Он обнаружил в «Лолите» цитаты из 63-х авторов и заверил, что их там гораздо больше. Эта работа вызывает испуганное восхищение с легкой примесью брезгливости: столько труда, эрудиции, памяти и упорства — и для чего? Понятно, что я ломлюсь в открытую дверь и пытаюсь сказать что-то новое в вечном споре, условно говоря, «филологов» и «писателей», исследователей чужого и авторов своего. Нужно ли знать контекст, чтобы понять текст? На филфаке первым делом учат: если вы не знаете слово, форму, конструкцию, то это факт вашей личной биографии, и ничего более. Любимый пример преподавателей — слово «шпрехшталмейстер»: если вы не знаете, как называется цирковой конферансье, то это ничего не значит.
Есть ли «абсолютный» читатель, который уловит все аллюзии? Есть — Google, но я ищу человека. Вообще, нужно ли исследовать такие сложные тексты, как «Лолита», есть ли в этом какой-то другой смысл, кроме строго научного? Вопросы эти на первый взгляд кажутся надоевшими и пустыми, но я задался ими всерьез и начал пересматривать свое отношение к литературе в целом.
Например, я отправил в ссылку американского Набокова. Почитаю малоизвестную европейскую литературу лет 5—7, чего уж там, а потом вернусь к классику. Туда же — Джойса, Соколова и Мамлеева. Декабристы, восставшие против смысла и ясности с эрудицией наперевес, равноудалены от меня и скромно пылятся на книжной полке. Подчеркнутая ссылка за неподчеркнутые ссылки. Кого я вообще повесил, не скажу. Я чувствую себя честным варваром — и он мне милей, чем многозначительно кивающая при каждом французском имени девушка с филфака, закончившая его с пятерками, как все, а не с тройками, как я. Решив подготовить себя к чтению шедевров, я пообещал им искренние, а не этикетные аплодисменты.
Странно, но проволочная тяжесть аллюзивной паутины в упомянутых выше текстах Ерофеева и Толстой меня совсем не отпугивает. Этот парадокс невозможно понять и объяснить. Для смеху можно сказать, что у них искусства больше, чем у Набокова, но искусство каждый понимает в меру своей испорченности образованием. Набоков, как известно, считал, что хороший роман — это игра читателя и автора в «найди, где спрятан фазан». По мне, это не игра, а борьба голодного с жадным за подсохшее крылышко этой птицы, мясо которой дорого и невкусно.
Недавно я осознал, что вынес с филфака всего лишь одно экзотическое знание: того самого шпрехшталмейстера. Но учеба все равно пригодилась мне в жизни: это слово я вставил в свой рассказ. В пару к нему я взял не менее вычурного «престидижитатора». А вычитал я его как раз у Пелевина, который так обидел меня, предположив, что я знаком с древней китайской историей.
Видите, я уже начал учиться.
