Если коротко, здесь три планки поставлены на рекордной высоте. Собственно поэзии, эссеистики и книгоиздания. Так как с последним пунктом разобраться проще всего, с него и начнем.
Сейчас, когда издать поэтический сборник в России, в общем, не проблема, можно выделить две отчетливые тенденции и одну промежуточную. Ждать, когда прирастет книга совершенно новых стихотворений, очередная (скажем, восьмая) книга поэта «Стихи этого года». Подкрепить новое избранным старым. Или, наконец, издать избранное на данный момент, усиленное новыми стихами и улучшенное за счет тщательного отбора.
«Русский Гулливер» (за что ему и спасибо) пошел третьим путем. Чтобы понять тупиковый характер тоненьких «абсолютно новых» сборничков, надо восстановить ассоциированную с ними читательскую ситуацию. Это нацелено на читателя-коллекционера, у которого семь первых книг этого автора уже стоят на полке и ждут восьмую. Конечно, вбрасывание в культурный эфир больших самодостаточных «избранных» ведущих отечественных поэтов адекватнее – эти книги в состоянии утолить поэтический голод, который они же и вызывают; приобщить к современной поэзии нового читателя.
Для нас же с вами – это замечательный повод поговорить о поэтике большого сложившегося автора, попробовать определить его место и роль в современном литературном процессе.
Я бы сказал так: вот поэт, который получает удовольствие от писания стихов. Здесь вы можете усмехнуться – уж не тавтология ли это? Разве не естественно хорошему учителю получать удовольствие от занятий, футболисту – от игры? И да и нет. Прикиньте, сколько раз вы слышали в данном контексте эпитет «мучительный». Вполне известны поэты, пишущие по три стихотворения в год, когда – согласно популярной максиме – уж никак не могут не писать. Посудите сами, можно ли то, чем вы занимаетесь три раза в год по неотложной нужде, назвать удовольствием.
Давайте немного углубимся в проблему. Разделим для начала собственно поэзию – дух – и стихи – тело, вещество, материю. С переменным успехом фиксирующую этот трудноуловимый дух вполне ограниченными и здешними языковыми средствами. То, что поэт (напомним, речь идет о настоящем поэте) временами оказывается в пространстве поэзии и любит эти полеты, понятно и нормально. Странно было бы, если бы нет. Но обязательно ли он любит косную материю слов, подчас губительную для его летучего замысла?
Здесь, мне кажется, уместна метафора летчика. Конечно, летчик рожден для полета. Но чтобы подняться в небо, он вынужден манипулировать тяжелой громадой самолета. Допустим, появится чудесная возможность левитации – отбросит летчик самолет? Думаю, большинство – да. А некоторые (немногие) – нет, потому что успели полюбить эти рычаги, рули и турбины.
Возвращаясь к нашему непосредственному предмету – например, символисты откровенно и системно недолюбливали словесное выражение поэзии. Согласно их идеологии, этап проговаривания, словесной фиксации был неизбежным компромиссом, оставляющим лишь тень, отблеск от изначального божественного импульса. Не случайно у Сологуба мелькает образ косной громады. Не случайно и собственно поэтический вес созданного символистами, особенно – в рамках ими же очерченного символизма – не так велик и падает с годами.
Любит стиховую ткань, например, Гумилев. Любит ее Иннокентий Анненский. Любит и Гандельсман – ощупывает ее так и сяк, применяет новые приемы кройки и шитья, скажем, разноударную рифму, что-то вроде музыкального синкопа, когда надо изловчиться, чтобы уловить созвучие:
Тридцать первого утром
в комнате паркета
декабря проснуться всем нутром
и увидеть как сверкает ярко та
елочная, увидеть
сквозь еще полумрак теней,
о пижаму фланелевую надеть,
подоконник растений
с тянущимся сквозь побелку
рамы сквозняком зимы,
радоваться позже взбитому белку,
звуку с кухни, запаху невыразимо…
Все существенное, имеющее отношение к поэзии, имеет отношение к чему-то большему, чем поэзия. Я думаю, любовь к материи стиха – часть и свидетельство мощной любви к Божьему миру, что тоже, согласитесь, не так уж очевидно для мыслящего человека, совсем не очевидно для поэта и, наконец, немодно.
Впрочем, Гандельсман не боится быть немодным, как и: пафосным, архаичным, занудным (долго говорящим об одном), непонятным, слишком понятным (банальным) и т.д. Короче, не боится. Это подлинно мужская поэзия, напрочь лишенная кокетливости. И очень незащищенная. Здесь нет иронии как универсального защитного материала, этакой предохраняющей смазки, легкого отстранения от сказанного. Иногда сквозит юмор самой лирической ситуации, самоирония лирического героя. Но сказанное сказано всегда окончательно и всерьез, все акценты расставлены предельно жестко.
Стихи Гандельсмана очень энергичны, но это не своевольная энергия, направленная на то, чтобы изменить (исправить) мир. Эта позиция такого метафизического отбойного молотка свойственна, по-моему, другому замечательному русскому поэту – Алексею Цветкову. Энергия же Гандельсмана имеет отчетливо резонансную природу; разнообразие и чуткость его ритмов – своеобразная ручная подстройка под ритм выражаемого.
Из приемов главный у Гандельсмана, наверное, - повтор. Причем всегда – с усилением.
Например:
Я тоже проходил сквозь этот страх –
раскрыв глаза,
раскрыв глаза впотьмах, -
всех внутренностей, выгоравших за
единый миг,
и становился, как пустой тростник,
пустой насквозь,
пустее всех пустых,
от пальцев ног и до корней волос,
я падал в ад…
Еще (целиком):
РОМАНС
Ах, как уютно,
ах, как спиваться уютно.
Тихо спиваться, совсем без скандала.
Нет, не прилюдно,
нет, ни за что не прилюдно.
Истина, вот я! Что, милая, не ожидала?
Ах, покосится,
ах, этот мир покосится.
Что там синеет, окно наряжая?
Что-то из ситца,
что-то такое из ситца.
Небо - от Бога. Я вместе их воображаю.
Ах, как не жалко,
ах, как легко и не жалко!
В петельке дыма, как будто в петлице,
тает фиалка!
Благоухает фиалка.
Ах, закурив, улетаю к небеснейшей птице.
Оскар с Марселем,
Оскар летает с Марселем
там темнооким, в цилиндре и с тростью.
Тянет апрелем,
искренним тянет апрелем,
зеленоватой, едва завязавшейся гроздью.
Взоры возвысьте,
до небыванья возвысьте!
Легкие, мы забрели в эти выси
не из корысти,
как птичьи не из корысти
тельца пульсируют, птичьи, и рыбьи, и лисьи.
Ах, виноградник,
зрей, мой лиса-виноградник!
Ведь тяжелит только то, что порочно.
Огненный ратник,
целься в счастливого, ратник,
в легкого целься без устали, ласково, точно.
Если описать этот гандельсмановский повтор как жест – это скользящий взгляд – что-то привлекает внимание – взгляд возвращается, и со второй попытки видит что-то (главное), что сперва только зацепило внимание. Я бы сказал так: мир у Гандельсмана – это то, к чему возвращается взгляд.
Автономный, самодостаточный, развивающийся по внутренним законам поэт живет в диалоге скорее с невидимым собеседником. С собратьями же по цеху аукается скорее невольно – как ни крути, языковой лес один на всех.
Например, с Леонидом Мартыновым. Мартынов:
…Погляди,
Погляди,
Как слились с полутьмою
Далеко позади
У него за кормою.
Дон имен,
Нил чернил
И какие-то реки,
Что исчезли навеки
В океане времен.
Гандельсман:
Вот
и Нила разлив,
крокодильского Нила,
крокодильского Нила разлив.
На окраине Фив
ночь слезы, говоришь? Как ты плачешь, Исида, красиво,
очи полузакрыв.
Ты
прекрасна, ты миф,
одаряющий щедро
благодарные полосы нив.
Но поблизости Фив
мне к отплытью готовиться в барке ливанского кедра,
слышишь арфы призыв?
Не сговариваясь, два поэта используют стремительный и мощный анапест для создания скорее элегичной интонации. Мощная – но река.
Или – спрашивает Катя Капович:
Кто это, заспанный, хмурый, лохматый,
утром на кухне сидит без еды,
и на обоях в листве виноградной —
тень от воды...
Отвечает (невольно) Владимир Гандельсман:
Это некто тычется там и мечется,
в раковину, где умывается, мочится,
ищет курить, в серой пепельнице
пальцев следы оставляет, пялится, пятится,
это кому-то хворается там и хнычется,
ноют суставы, арбуза ночного хочется,
ноги его замирают, нашарив тапочки,
задники стоптаны, это сынок о папочке…
Возникает искушение поговорить об общеэмигрантской ноте. Я бы, перефразируя Зингера, сказал, что эмигрант – просто человек, но, может быть, немного больше человек. Как-то обостреннее.
Об эссеистике Гандельсмана надо говорить отдельно. Это очень умно, изящно, доверительно. Неожиданное свойство – это очень ярко. Поясняю, почему неожиданное – остальные перечисленные достоинства, учено выражаясь, имманентно присущи автору. Уж коли умен, так умен. Раз открывшись, доверившись, нет смысла замыкаться. А вот яркость – штука нечаянная. Накопить много яркого гораздо сложнее, чем – см. выше.
Еще одно наблюдение: Гандельсман-эссеист отвоевывает территорию у Гандельсмана-поэта, наступает ему на пятки, как у Ницше черт – канатному плясуну.
Например: «Мысль о смерти – есть духовный онанизм». Вот тебе и на. Примерно 40% потенциальных стихотворений как корова языком… Или – между Пушкиным и Бродским – «Я бы сошел с ума, но не хочу пошлости».
Итак: только о жизни, в здравом уме и твердой памяти, в целом принимая и одобряя мир, пишет один из крупнейших наших поэтов Владимир Гандельсман. Один из ключевых его образов – дом, родные; место, становящееся домом. А если попробовать подобрать сквозную тему, наверное – возвращение домой. Что сближает Гандельсмана не только, например, с русским Парижем, но и с Тарковским, и с Мандельштамом. А уж если начать вскрывать мифологические смыслы, скрытые в этой теме, так и до утра не закончим.
Конечно, и до «Оды одуванчику» было стыдно писать никакие стихи и невнятные эссе, издавать недопеченные книги. Теперь стало еще стыднее – думаю, такое преобразование мира всем только на пользу.
