С завидной частотой мы слышим об очередных инициативах по защите национального кинематографа путем квотирования показа зарубежного. Неконкурентоспособность в борьбе за зрителя отечественные кинодеятели и политики пытаются перекрыть административными барьерами. При этом качественное европейское кино все-таки ругать не решаются, зато постоянно работают с жупелом Голливуда как символом культурной агрессии единственной свехдержавы, фабрикой по производству киногамбургеров, инструментом унификации, якобы неизбежно сопутствующей империалистическому варианту глобализации.
“Полит.ру” публикует статью из журнала “Космополис”, написанную известным культурологом, специалистом по визуальным искусствам Елены Петровской. Материал посвященную анализу восприятия и культурной роли голливудской кинопродукции.
Голливуд обычно описывается в терминах глобализации. Достаточно вспомнить характеризующие его деятельность слова: экспансия, власть, деньги. В этом смысле его влияние приравнено к неумолимому движению капиталов, которое подчинено логике захвата и извлечения все новых прибылей при очевидном “использовании” простодушных зрительских масс. В указанном политическом измерении Голливуд представляется угрозой национальному кинематографу. Это измерение, собственно, и задает оппозицию — американское (но парадоксальным образом и общемировое) в противовес национальному. На данном макроуровне Голливуд опознается как активный субъект мировой культурной политики и, как таковой, наделяется волей, по преимуществу недоброй, а также почти целенаправленной стратегией. Во всяком случае, постоянное вложение денег в это предприятие изобличает в нем сверхгиганта пресловутой индустрии развлечений.
Между тем у общемирового распространения голливудской продукции есть и другая сторона, которую можно попытаться связать с понятием универсализма. Не секрет, что голливудские фильмы часто пользуются предпочтением. В России уже не первый год на экранах крупных кинотеатров показываются именно такие фильмы, которые проходят по разряду кинематографических новинок и имеют гарантированный кассовый сбор. Конечно, оставаясь в рамках глобалистской логики, можно считать, что так новоявленная периферия реагирует на утвердившуюся в своих правах империю. Однако смею утверждать, что в образной системе этих фильмов, в самой жанрово разветвленной голливудской продукции есть нечто такое, что делает ее не только привлекательной, но и необходимой для жизни в современном мире, где опыт, похоже, повсеместно опосредован системой образов.
Начнем с вопроса: кто смотрит голливудские фильмы? Что это за космополитическая аудитория, национальные признаки которой на удивление размыты?
Как известно, кинематограф фиксирует и выражает коллективный опыт восприятия. Даже если фильм смотрю “я”, механизм “моего” восприятия необходимым и даже априорным образом увязан с другими — фильм всегда смотрит некая общность, пусть ее контуры зыбки и ограничены собственно данным просмотром. В своем классическом эссе, характеризуя способ восприятия искусства вообще и кинофильмов в частности в первой трети прошлого века, В. Беньямин писал о его рассеянном характере. Это можно понимать как такой тип взгляда, где столько же концентрации, сколько и отвлечения, или когда концентрация и достигается благодаря отвлечению. Более того, такое “развлекательное, расслабляющее искусство незаметно проверяет, какова способность решения новых задач восприятия” [Беньямин 1996: 61].
Как ни странно, Голливуд оказывается на уровне этих новых задач. Предвижу первое и главное возражение, которое может в данной связи прозвучать: Голливуд — это набор жанровых и образных штампов, и национальные Голливуды (например, индийский) лишь тиражируют то, что само по себе лишено новизны. О каких же новых задачах восприятия может идти речь? Отмечу два момента. Во-первых, штамп — это не столько то, что является лишь тусклым и заезженным повторением некоего исходного и оригинального образца, сколько сам локус коллективных ожиданий и коллективного опыта, отпечаток фантазийной жизни коллектива. Банальное — способ существования в повседневности, которая, казалось бы по определению, лишена пространства воображения. Однако именно здесь, в этом опыте без опыта, формируются первичные связи и первичные аффекты. Эти связи не выходят на уровень социально фиксируемых образований и закономерностей, тогда как аффекты ослаблены и стерты. Данный уровень социального существования обычно отторгается любым объективирующим знанием, будь оно социологическим или историческим. В самом деле, как может знание присваивать себе то, что от него ускользает и что описывается в размытых терминах коллективно проживаемого времени или идеологии, находящейся в процессе становления? Вместе с тем этот уровень совместности и схватывается понятием “штамп”. Только приходится признать, что штамп употребляется здесь в специфическом смысле — как то, что является указателем такой совместности, а не то, что опознается как застывшая, омертвелая и легко манипулируемая форма.
Во-вторых, вводя этот уровень анализа, мы подвешиваем любые оценки в терминах “высокого” и “низкого”, да и вообще эстетики. Эстетика имеет дело с готовыми, состоявшимися формами, она исследует преимущественно произведение. В то время как штамп, в предложенной мной трактовке, размыкает произведение (в данном случае фильм) навстречу тому, что его питает и не дает стать замкнутым целым, навстречу самой, если угодно, жизни. В этой жизни еще нет необходимых различений, нет ни образцов, ни ценностей, ни интересов. Есть только опыт первичной, рассеянной совместности, который по-своему и преломляется в кино.
Возвращаясь к штампу, отмечу еще одну его особенность. С одной стороны, штамп выражает то, что имеет общее хождение, указывает на общность, но, так сказать, негероического типа, на общность “до” коллектива в качестве объективированной формы социальной жизни. С другой стороны, в штампе содержится указание на стандартную структуру повседневности, которая, несмотря на изрядные различия в уровне развития отдельных стран, приобретает все более всеобще-неразличимый характер. Наконец, если говорить о штампе применительно к образчикам визуальной продукции, включая голливудское кино, то это тот образ-аффект, который распознается на фоне и “внутри”, но и отдельно от представленной “картинки”.
Что же за штампы использует Голливуд? Подчеркну еще раз: я не говорю ни о структуре фильма в его объективной форме, как это делают отдельные исследователи, ни о коррелирующих с ней “архетипах массового сознания”. Я имею в виду, скорее, разделяемый опыт, опыт повседневности, субъективность, которую конституирует банальное. И вот этот специфический субъект, который более не является ни массой, ни коллективом в строгом смысле слова, выявляется, дублируется, создается голливудским кино. Сообщество современных зрителей, переживающих новый перцептивный сдвиг.
Приведу лишь один пример. Среди многих жанров голливудских фильмов есть сравнительно недавно расцветший жанр ретро (nostalgia movies). В своих квазиисторических лентах, с помощью ограниченного числа более или менее достоверных деталей, Голливуд воссоздает разные периоды как американской, так и мировой истории. Иногда это рассказ об отдельной декаде, например, о 1950-х годах. Помимо диегезы и различимых для глаза деталей в фильмах всегда есть нечто большее — атмосфера, благодаря которой и возникает “эффект реальности”. Но не надо думать, что такая атмосфера есть лишь простой технологический трюк. Она находится в прямом соответствии с тем историческим чувством, которое сегодня, по признанию самых разных исследователей, уже утрачено. Фильмы ретро не только позволяют восполнить нехватку, но фактически служат площадкой для коллективных фантазий, скажу больше — для коллективных фантазмов по поводу самой истории. Более того, сегодняшний субъект восприятия отмечен тем, что доступ к истории он получает именно благодаря “картинке”, то есть разветвленной сети образов, которые (особенно во второй половине ХХ в.) создали кинематографически темперированную чувственность.
На указанном “неверном” историческом чувстве играют некоторые из современных фотографов. В своей знаменитой серии “Untitled Film Stills” С. Шерман использует штампы самого коллективного восприятия: намекая на фильмы 1950-х и делая это, что называется, подручными средствами, с помощью случайно подвернувшихся костюмов и условной обстановки, Шерман обнажает интересную закономерность. Чем грубее материал, чем условнее детали, тем больший отклик это вызывает у смотрящих — многие из ее зрителей клялись, что видели все эти (несуществующие) фильмы. Здесь, надо полагать, срабатывает эффект коллективной памяти как забывания: именно потому, что каждая из деталей уже “достроена” взглядом других, “достроена” до нужной достоверности, она и воспринимается в ареоле этого априорно разделяемого взгляда — об истории мечтаю не “я” или “ты”, но некое “мы”, которое и проявляется, в свою очередь, серией изображений.
Голливудское кино приносит удовольствие. Может быть, в этом стыдно признаться тем, кто включен в общественные иерархии, вовлечен в культурную политику, для кого по-прежнему сохраняется смысл в различении “высокого” и “низкого”. Однако у политики есть и другое измерение, некий потенциал становления, предельный горизонт, открывающий новые возможности взаимодействия. Под универсализмом я как раз и понимаю то, что сплачивает, а не разделяет, то, что не дано в качестве тотальности или всеобщности, но что само требует усилий и опознается как событие. Решение новых задач восприятия возможно там, где материя кажется наиболее привычной и банальной, ибо в ней и, пожалуй, нигде более, по-прежнему коренятся подспудные, но и исполняемые ожидания и желания. Не образы, противостоящие реальности, и не образы, скроенные по навязываемым ею меркам, но образы в качестве реальности, несущие на себе аффективные метки, образы-настроения, передающие невыразимый опыт сообщества, например, масштабом в поколение.
Таких сообществ сегодня становится все больше. Это и флэш-мобы, и отчасти рейв-движение, и прочие спонтанные образования. Разве в этих локусах асоциальности не содержится взрывной потенциал, равно как и молчаливый комментарий к существующей системе отношений? Сообщество зрителей Голливуда движется такими же — поперечными — путями. Оно тоже как будто зондирует социальность, вскрывая в ней асоциальные токи новых связей или новых типов связанности. Эти токи пересекают границы, но иначе, чем это делают корпорации и капиталы. Подобными токами формируются контуры иных социальных идентичностей, возможно, таких, о которых нам ничего неизвестно. Во всяком случае, в ткани банального, в тени стереотипа кроется надежда: это то пространство, которое, оставаясь невидимым, не устает сопротивляться. По своему характеру частное, приватное, неизобразимое, оно, тем не менее, предполагает небывалый универсализм.
Примечания
Беньямин В. 1996. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. Избранные эссе / Предисл., сост., пер. и прим. С.А. Ромашко. М.: Медиум.
