Мы публикуем текст известного петербургского философа Сергея Чебанова в продолжение полемики вокруг последней публичной лекции Виталия Найшуля и публикации "Букваря Городской Руси". Данная работа строит способ понимания внутри текстов культуры, научной и философской традиции, может быть, самого странного и интригующего обществоведческого высказывания последнего времени, почти восьмилетнего труда Института национальной модели экономики.
26 января 2006 произошло весьма примечательное событие — представление «Букваря Городской Руси» в лекции на Полит.ру, а с конца января 2006 г. Букварь, прилагаемый к нему Атлас и сама лекция стали доступны в Интернете на сайтах Полит.ру и создавшего его Института национальной модели экономики. Эти события имеют исключительное значение, поскольку теперь результат одной из интереснейших работ (интереснейшей во всех областях, которые мне известны) не только стал доступен для публики (к сожалению, со слишком большим запозданием), но и получил самостоятельную, независимую от авторов, жизнь.
Проверкой их на жизнеспособность послужили также публичные выступления В.А. Найшуля в различных аудиториях Санкт-Петербурга в марте-апреле 2006 г., которые показали, что идеи и принципы, изложенные в этих текстах, могут — хотя бы фрагментарно — адекватно восприниматься слушателями и читателями (что не предполагает согласия с ними) самого разного статуса и подготовки (в том числе, и теми, кто впервые их видит и слышит).
Тем не менее, представляется, что некоторый метатекст по отношению к Букварю и Атласу мог бы помочь их восприятию. Попыткой создания такого метатекста и являются настоящие заметки. Обильное самоцитирование при этом освобождает от повтора того, что уже опубликовано.
1. На основании многолетних бесед с авторами, в том числе, и обсуждений данных текстов, можно ответственно утверждать, что обсуждаемые тексты абсолютно разумны. Под этим понимается то, что авторы готовы ответить на очень большую долю самых разнообразных вопросов, возникающих по поводу текста, а если ответить не могут, то готовы зафиксировать наличие той или иной проблемы. При этом получаемые ответы обычно оказываются вполне понятными, в высшей степени располагающими к достижению консенсуса, а часто и открывающими новые измерения проблемы. Кроме того, авторы ясно осознают разный статус своих утверждений — что из них является допущениями, что — рабочими гипотезами, что — провизорными решениями, а что — краеугольными положениями, исключающими какие бы то ни было сомнения.
2. Рассматриваемые тексты допускают несколько совершенно разных самостоятельных аспектов понимания, которые, вероятно, в пределе имеют области пересечения, но независимо от этого обладают независимой ценностью. Далее будут рассмотрены некоторые из них.
3. Рассматриваемые тексты явились результатом деятельности, начавшейся с разработки темы «Новое государственное устройство в новом изложении». В последствии обнаружилось, что упоминании новизны в обоих случаях излишне. Таким образом, оказалось, что это тема касается вопроса именно языка государственного устройства как такового.
В этом контексте в ИНМЭ и близких ему кругах стало вспоминаться соответствующее суждение А.С. Пушкина: «Все наши знания, все наши понятия с младенчества почерпнули мы в книгах иностранных, мы привыкли мыслить на чужом языке: просвещение века требует важных предметов размышления для пищи умов, которые уже не могут довольствоваться блестящими играми воображения и гармонии, но ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялась: метафизического языка у нас вовсе не существует; проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты слов для изъяснения понятий самых обыкновенных» (Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М. — Л., 1951. Т. VII. С. 18, курсив и подчеркивание мои — С.Ч.). Об этом же писал почти двумя веками раньше и Ю. Крижанич: «Наш язык беден добрыми качествами. Он скуден, несовершенен. Мы не имеем названий для искусств и наук, для приказов и вещей военных, для городских приказов, для добродетелей и пороков» (Крижанич Ю. Политика. М., 1997. С. 152).
Ныне ситуация мало изменилась. Так, невозможно терминологически обозначить результат государственного строительства в СССР — неразделимое общество-государство, не возможно описать терминологически современную ситуацию в России не пользуясь криминальной феней и жаргоном («страна всеобщего стёба»).
Однако, как представляется, дело здесь может быть не в том, что соответствующий язык еще не создан (это один из исходных тезисов ИНМЭ), а может быть он вообще не может быть создан. Так, аналогичная проблема в Италии была поставлена еще раньше — в начале XIV века применительно к итальянским реалиям она сформулирована Данте («О народном красноречии»). Тем не менее, итальянский общественно-политический язык до сих пор еще не совершенен — он либо использует античные архаизмы (сенат и т.п.), либо порождает обозначения для маргиналий общественной жизни (мафия), а чаще всего пользуется англицизмами.
На этом фоне, по крайней мере, как исследовательский проект, остается изучение возможности существования культуры, основанной на одновременном использовании (в разных сферах) нескольких языков. В этом контексте одна из важнейших утрат русской культуры ХХ века — утрата многоязычия (русско - церковнославянско - греко - латино - французско - немецкого), обеспечивавшегося гимназическим образованием и бытовой религиозностью.
4. Пушкинский вопрос — это вопрос об изящной научной и политической словесности. Применительно к биологии этот вопрос вполне осознан. Так, Ж. Бюффон свою речь при вступлении во Французскую Академию наук в качестве зоолога посвящает природе стиля (кстати, попутно критикуя в ней стилистику «О духе законов» Монтескье — Бюффон Ж. Речь при вступлении во Французскую Академию // Новое литературное обозрение, 1995, № 13). Стилистике работ по биологии посвящены заметки О.Э. Мандельштама (Мандельштам О.Э. Вокруг натуралистов. Литературный стиль Дарвина (к статье «Вокруг натуралистов») // Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. М., 1991. С. 133-140, 169-178). Показателем того, что изящная русская биологическая словесность состоялась, является признание литературного мастерства В.В. Набокова, внесшего вклад в развитие приемов научного описания бабочек (ср. аналогичный вклад в описание растений по материалам африканской экспедиции Нобелевского лауреата по литературе А. Жида — Jacobs N. Revolution in plant description // Miscellanceus papers. 1980. № 19. P. 155-181). С этой точки зрения, два рассматриваемых текста — образцы изящной общественно-экономической словесности.
5. Если заходит речь о словесности, то первое слово должны сказать поэты и историки языка. Я к таковым не отношусь. Поэтому позволю себе сделать только несколько частных замечаний.
6. Демократа, либерала, западника в обсуждаемых текстах может смутить антураж архаики, патриархальности и квасного патриотизма. Более всего в этом контексте смущает центральное для текста слово «царь». В связи с этим хочется обратить внимание на несколько обстоятельств.
● Слово «царь» (царица, царевич, царевна) и его производные (царство) активно используются ныне и использовались даже в советский период, оно было и есть продуктивно, давая различные производные (в детских играх, девичьих мечтах, политической лексике — царства свободы, справедливости, труда; в отчетах о полярных и комических экспедициях — царство безмолвия, снега и т.д.).
●● Аналогичные явления характерны для английского “king”, причем это характерно и для США, где королей вообще никогда не было. При этом часто подобные употребления слова “king” относятся явно к сниженному стилю (“king size”).
●●● Обращают на себя внимание наименования царей/цариц, королей/королев, king/queen — неофициальные и официальные номинации конкурсов красоты, спортивных соревнований, музыкальных конкурсов и т.д.
●●●● Развитие макросистематики организмов сделало активным обсуждение в последние тридцать лет проблем соотношения подцарств, царств, надцарств (в результате исследования архебактерий в 1990-ые гг. наряду с прокариотами и эукариотами) и империй (доклеточных с царством вирусов и клеточных, объединяющих указанные три надцарства — ср. в этом контексте раздел «Определение архетипов таксонов ранга царства природы» в книге С.Г. Кордонского Циклы деятельности и идеальные объекты, М., 2001 С. 116-127; примечательно, что царства в этом случае задаются веерными матрицами таблиц 15-21 — см. далее; см. также Чебанов С.В. Памятник эпохи как коммуникативная неудача // Русский журнал, www.russ.ru, 30 января 2002). Некоторые исследователи по наличию/отсутствию митохондрий и их особенностям выделяют внутри царств графства, для лишайников предлагаются совладения, а для человека — владычество разумных (ср. в этом контексте трактовку людей как царства природы у Кордонского, op. cit.).
Приведенные обстоятельства очень интересны и показательны в нескольких отношениях.
Во-первых, нет простых и очевидных ответов на вопрос о причинах активности этого словарного гнезда.
Во-вторых, примечательно то, что номенклатурно-таксономические экзерсисы биологов 1990-ых годов не вызывают напряжения у либеральной общественности.
Это обстоятельство, в свою очередь, интересно в двух отношениях. С одной стороны, речь идет о символическом слове и имеющие место быть номенклатурные инновации как раз и являются проявлением метафорических переносов, с другой — рассматриваемые явления относятся к далекой периферии семантического поля слова «царь». Последнее — принадлежность к далекой периферии и использование слова в номенклатурной функции — может дать основание для того, чтобы «царство» природы интерпретировать чисто утилитарно, т.е. игнорируя символический потенциал слова. Т.о. оказывается, что эти два свойства — метафоричность и периферийность — являются сильными аргументами для того, чтобы рассматривать и не рассматривать эту ситуацию в контексте развития русского общественного языка.
В-третьих, рассматриваемая ситуация имеет интернациональный характер, а не является отличительной чертой русского языка (можно привести параллельные процессы с “king”, “konig”, “royal”).
В-четвертых, такое развитие лексического значения идет на фоне значительных скоррелированных изменений речи, в которой по разным причинам актуализируются функционально-семантически близкие лексемы. Так, в России говорят о «царе Борисе» и «президенте всея Руси», на официальных государственных актах присутствуют патриарх и епископы, в масс-медиа обсуждаются арктические путешествия князя Монако и т.д. При этом изменения речи происходят очень быстро — казавшиеся два десятилетия назад архаизмами и историзмами слова стали лексикой официальных документов и названиями государственных структур (дума, в которой с удовольствием заседают коммунисты, управа, волость, губернатор), сменился ономастический репертуар (рестораны «Князь Багратион (Кутузов...)», «Дворянское гнездо» и т.д.), появились дворянские собрания, дворянином стал губернатор Чуб, в хронике фигурирует Русский Императорский дом и т.д. Одним словом, степень маркированности «царя» и других подобных лексем стала значительно меньше, в чем надо дать себе отчет потенциальному оппоненту — либералу-западнику.
Все сказанное относится к ситуациям, когда авторы используют «перегруженные» дополнительной коннотативной семантикой лексемы. Но можно указать и случаи использования «недогруженных» лексем. Так, создается впечатление, что авторы используют лексему «околоток», исходя из ее трактовки почти как архаизма и актуализируя его этимологизацию от «коло» — колеса, округи. Но такая этимологизация не единственна и ее альтернативой является выведение «околотка» из «колотушки» (М. Фасмер, О.Н. Трубачев). При этом не учитывается еще недавно официальное, а ныне профессиональное, понимание околотка как подразделения дистанции пути на железной дороге.
Таковы чисто лингвистические проблемы, связанные с рассматриваемыми работами.
7. Сказанное выше позволяет без каких-либо колебаний рассматривать представленные работы как в высшей степени примечательные и внутренне совершенные риторические сочинения. По сложности и выверенности конструкции их можно сопоставить, пожалуй, только с венком сонетов. Танцы главных и основных лиц в таком случае можно соотносить с закономерностями распределения строк магистрала в сонетах венка. Вероятно, подобные структуры могут быть и в некоторых центонах, палиндромах.
8. В качестве формы представления материала выбраны таблицы, среди которых выделяются четырехклеточные и производные от них пространственные восьмиклеточные (представляются на плоскости в виде сдвоенных квадратов). Аналогичные их клетки маркированы одинаковым цветом. Риторически и дидактически такая форма представления не вызывает ни вопросов, ни возражений. Более основательное рассмотрение обнаруживает серьезные проблемы, как выясняется, в большой мере не только не осмысленные, но и не осознанные. Среди них:
8.1. Что представляют собой четырехклетки — это таблица с двумя осями (т.е. в них есть попарно градуальные составляющие) или симплексы, составленные из равноправных элементов некоторого мира? Прямой ответ В.А. Найшуля на такой вопрос, что может быть и то, и другое. Однако детальное обсуждение обнаруживает у В.А.Найшуля желание иметь в четырехклетках именно элементы и тогда вся четырехклетка должна быть разверткой симплекса. Тем не менее, создается впечатление, что среди четырехклеток есть и двумерные таблицы, и симплексы.
8.2. В отношении симплексов, однако, возникает еще один вопрос — что это за симплексы: симплексы из элементов или симплексы из особо удачных смесей элементов, смесей с какими-то замечательными соотношениями элементарных компонентов (ср. мезоджы в арабской традиции, например, у Ибн Сины)? В этом отношение приводимы таблицы также кажутся неоднородными — так, фундаментальная риторическая четверка — логос, этос, пафос, педос — представляется четверкой таких удачных смесей, т.е. компоненты этой четверки не являются элементами, они не просты, в то время как идея противопоставления синего, зеленого, красного и серого в таблицах скорее построена по типу симплекса элементов.
8.3. Еще одним осложнением является то, что таблицы как из элементов, так и из смесей совершенно очевидно построены так, что элементы и смеси выступают в виде, отличном от их традиционной трактовки (например, логос, этос, пафос). Утверждать, что это какой-то дефект работы и спешить их исправлять нет оснований. Скорее наоборот, надо понять, что за смысл стоит за таким смещением семантики. Вполне возможно, что это самые ценные составляющие работы, за которыми стоит личностное знание (в смысле: М. Полани. Личностное знание: на пути к посткритической философии. М., 1985) В.А. Найшуля как экономиста-институционалиста. В таком случае такой сдвиг является систематическим, его надо зафиксировать и по возможности прояснить его природу и осознать, что именно В.А. Найшуль является личностью, держащей семантику этого и это держание является его персональным подвигом, а может быть, и личным крестом.
8.4. Элементы и удачные смеси в некоторых случаях могут выступать в качестве фокальных точек в понимании Т. Шеллинга — Sсhelling Т. The Strategy of Conflict, Cambridge (Mass.) 1960 (см. В.А. Лефевр. Конфликтующие структуры. М., 2003). При этом по степени яркости выраженности можно говорить о фокальных точках разных порядков, а в зависимости от задачи выделять разное число фокальных точек одного порядка. С этой точки зрения представляется, что В.А. Найшуль стремится заполнить свои таблицы именно фокальными точками, причем представленными не только элементами и известными смесями, но и неизвестными смесями, претендующими на статус фокальных точек, удержать содержательно которые в таком статусе может только В.А. Найшуль как носитель уникального личностного знания в области институциональной экономики. В таком задании новых фокальных точек — самостоятельная ценность данной работы.
8.5. Работа с заданием новых фокальным точек крайне важна в контексте проекта ИНМЭ «Палата образцов государствования и хозяйствования». Представляется очевидным, что такие образцы должны быть именно фокальными точками Шеллинга — Лефевра. Обсуждение этого вопроса с В.А. Найшулем обнаружило наше единство с ним в том, что такие фокальные точки задаются, с одной стороны, начальными условиями процесса (ср. 8.1), а с другой — уникальным стечением обстоятельств на каждом шаге конкретной реализации процесса. В.А. Найшуля удовлетворяет ситуация, когда повторно получаемые фокальные точки относятся к одному классу (выделение и удержание этих классов опять же личный подвиг В.А. Найшуля), причем это порождает важное представление о первичном и вторичном чуде (в этом контексте необходимо внимательно обсуждать представление о формативной причинности Р. Шелдрейка — серия книг, начиная с Sheldrake R. A New Science of Life. Los Angeles, 1981), для меня же важны все уникальные особенности фокальной точки и для их сохранения нужны экземплифицированные образцы (прием, принятый в биологической систематике, — введение типов и эталонов; подробнее см. Чебанов С.В., Мартыненко Г.Я. Семиотика описательных текстов. Типологический аспект. СПб, 1999). Так или иначе, возникает предположение о том, что обнаруживаемое смещение семантики (см. п. 8.3), связано именно с тем, что В.А. Найшулем осуществляется задание новых («новых редакций») фокальных точек — образцов.
8.6. Независимо от того, с чем приходиться иметь дело (с элементами или со смесями того или иного типа) из фокальных точек разных порядков можно строить некоторые семантические оси, которые могут использоваться для построения веерных матриц (Кордонский С. Рынки власти: Административные рынки СССР и России. М., 2000; Кордонский С.Г., Чебанов С.В. Логические основания лингвистической типологии. Чебанов С.В. Логические основания лингвистической типологии / Чебанов С.В. Собрание сочинении. Т. 1. Вильнюс, 1996). Внешне такие семантические оси можно построить и из вершин симплексов, однако, более эвристично различать симплексы и семантические оси с создаваемыми из них веерными матрицами (что не исключает построения семантических осей и веерных матриц из симплексов). С этой точки зрения статус большинства таблиц как симплексов или веерных матриц не прояснен, хотя создается впечатление, что среди них есть конструкции обоих типов. Более того, возникает ощущение, что несовершенство ряда таблиц как веерных матриц носит систематический характер (ср. аналогичную проблему в работе С.Г. Кордонского: Циклы деятельности и идеальные объекты М, 2001; матрицы на стр. 13–150 — безупречны в принципиальном отношении, а на стр. 151–168 — вызывают сомнения; см. Чебанов С.В. Памятник эпохи как коммуникативная неудача // Русский журнал, www.russ.ru , 30 января 2002).
9. Независимо от интерпретации формы представления (симплексы, семантические оси, веерные матрицы), обсуждаемые работы насыщены различными арифмологическими фигурами (есть диады, триады, тетрады, пентады и т.д.). Интерпретация отдельных слов, клеток, столбцов, строк, диагоналей в предлагаемых таблицах возможна с помощью свойств арифмологических фигур. Хотя в европейской традиции имеется множество работ посвященных единице как единому и двоице как диаде, бинарной оппозиции и ее диалектике, имеется немалое количество работ посвященных отдельным арифмологическим фигурам (Р.Г. Баранцева по триадам — не говоря о Троичности в христианстве, В.И. Алексахина, О.М. Калинина, А.П. Сопикова — по тетрадам, С.Н. Ловягина — по октадам и т.д.), заметно реже рассматривается вопрос об одновременном использовании более или менее значительного набора разных арифмологических фигур (ср. например, «Теулогомены арифметики» Ямвлиха, «Первоосновы теологии» Прокла или «Арифмологию» М. Спафария), а еще реже обсуждается вопрос об уместности использования конкретной арифмологической фигуры в той или иной ситуации. Актуален этот вопрос и по отношению к обсуждаемым работам (ср. раздел IV атласа).
10. Представляется, что в обсуждаемом контексте крайне интересно привлечь к рассмотрению и инокультурные арифмологии (см., напр., Сычев Л.П., Сычев В.Л. Китайский костюм. М., 1975; Топоров В.Н. Заметки о буддийском изобразительном искусстве в связи с вопросом о семиотике космологических представлений // Уч. Зап. Тартуского гос. Ун-та, 1965, вып. 181). В частности, в контексте общественного устройства интересна арифмология Китая с его многотысячелетней государственной традицией. Так, например, следуя И цзину — (ин) представляет мужское, а (янь) — женское начало. Тогда динамику бытия изображает восемь триграмм Ба-гуа. В системе Фу-си она выглядит так:
При этом (двигаясь против часовой стрелки)
| знак | означает | |
| 1. |  | небо, юг, |
| 2. |  | водоем |
| 3. |  | огонь, восток |
| 4. |  | гром |
| 5. |  | землю, север |
| 6. |  | гору |
| 7. |  | воду, запад |
| 8. |  | ветер |
1, 3, 5 и 7 означают устойчивые состояния, а 2, 4, 6 и 8 — переходные.
С каждой триграммой связывается свое арифмологическое число, геометрическая фигура, цвет, элемент костюма, животное и т.д., а также министерство.
Ван Би в «Чжоу И люэли» наибольшую силу Ин и Янь приписывает не основным (как Фу-си), а переходным состояниям, что переводит водоем, гром, гору и ветер в позицию юг, восток, север и запад. Эта переориентация Ба-гуа разделяет и разные династии Китайской империи. При этом происходят перемещения триграмм Ба-гуа, которые сопоставимы с танцами главных и первых лиц в песнях В.А. Найшуля.
В соответствии с представлениями Ван Би имеются следующие соотношения:
| Зеленый | Весна | Дерево | Восток | Юпитер | Министерство церемоний | Гардероб |
| Красный | Лето | Огонь | Юг | Марс | Министерство военных дел | Головные уборы |
| Белый | Осень | Металл Смерть (Рис) | Запад | Венера | Министерство юстиции | |
| Черный | Зима | Вода | Север | Меркурий | Министерство общественных работ | |
| Желтый | Конец лета | Почва (Хлеб) | Центр | Сатурн |
Восьмерка Ба-гуа может рассматриваться как двухслойный восьмичленный куб В.А. Найшуля, верхний слой которого повернут на 45° и все члены которого выведены в одну плоскость. Наоборот, Ба-гуа можно преобразовать обратной операцией в двухслойный куб В.А. Найшуля.
11. Интерпретировать обсуждаемые арифмологические фигуры можно по-разному. В частности, их можно рассматривать просто как риторические формы, а можно трактовать и как части органона как организма суждений, в котором заданные начальные различения задают все новые и новые различения (ср. «Органон» Аристотеля, «Новый органон» Ф. Бэкона, другие подобные им тексты). В обсуждаемом контексте интересна интерпретация В.А. Найшулем конституции США как органона институциональных суждений (ср., также 12 таблиц римского права).
12. Совершенно очевидно, что рассматриваемая работа в полной мере укладывается в то направление лингвосемиотики, которое устойчиво именуется как семиотика концептов (В.В. Колесов, Ю.С. Степанов, А.Д. Шмелев). Наименование это явно неточно, ибо то, что в нем называется концептом, следовало бы называть сигнификатом, имея в виду, что речь идет о пласте неотрефлексированной и неэксплицированной семантики (см. подробнее Чебанов С.В., Мартыненко Г.Я. op. cit. Глава 1). Так или иначе, речь идет о работе с некоторыми сгустками смысла. С этой точки зрения хотя и важно наличие у такого сигнификата плана выражения (что обеспечивает наличие разграфленности семантического поля), но он не имеет особого значения. Поэтому использование для этих целей символических слов — дело весьма расточительное, а поэтому требующее специального обсуждения. В силу сказанного, можно отвлечься от словесного обозначения соответствующих сгустков смысла и рассматривать сами эти сгустки — сигнификаты-концепты. В силу сложившейся традиции, далее придется говорить о концептах, но надо при этом все время помнить, что речь идет о сигнификатах.
13. В контексте представления об органоне и семиотики концептов, Букварь и Атлас являются описанием рефрена (повторяющегося полиморфического множества — Мейен С.В. Олигомеризация и полимеризация в эволюции древнейших растений // Значение процессов полимеризации и олигомеризации в эволюции. Л., 1977; Чебанов С.В. Представление о форме в естествознании и основания общей морфологии // Orgaanilise vormi teooria. Тарту, 1984; Чебанов С.В. Концепция рефрена // Палеофлористика и стратиграфия фанерозоя. М., 1989; Meyen S.V. Plant morphology in its nomothetical aspects // Bot. Rev., 1973, vol. 39) социальных институтов. Именно для того, чтобы выявить рефренный статус рассматриваемой конструкции надо отвлечься от имен и перейти к рассмотрению концептов.
Под рефреном понимается полный спектр полиморфизма некоторого универсума с указанием отношений между членами — модусами — этого рефрена. Такой рефрен является универсальным и описывает разные аспекта полиморфизма — индивидуальную, временную — онтогенетическую и историческую — изменчивость, географическую (включая клинальную) изменчивость, изменчивость полимерных структур, определяемую положением структуры в целом, и т.д. При этом если имеется некоторый переход (связанный со сменой индивида, ходом времени, смещением в пространстве и т.д., т.е. речь идет об эргодичности) между некоторыми (не всеми!) модусами рефрена, то существует и обратный, а если такового нет, то резонно искать специальные причины такого отсутствия. Кроме того, каждый модус рефрена можно развернуть в рефрен, а рефрен — свернуть в модус другого рефрена. Модусы одного рефрена в эмпирическом материале представлено резко неравночисленно (описываются Н-распределениями — см. Чебанов С.В. Н-распределения, размерная структура природных тел и натуральнозначные функции натуральных аргументов: к построению новой картины мира // Философские основания технетики. М., 2002; см. там библиографию по распределениям Ципфа — Мандельброта).
Выявление рефрена некоторого универсума — значительный этап развития области (ср. таблицу Менделеева, группы симметрии Федорова, а затем описание групп цветной и обобщенной симметрии, треугольник гласных Щербы, в известной мере, филогенетическое древо — см. далее, рефрен костюма — Козлова Т.В. // Художественное проектирование костюма. М., 1982; боевых топоров — Л.С. Клейн, групп Ли — Ю.А. Шрейдер, гистионов — Савостьянов Г.А. // Основы структурной гистологии: Пространственная организация эпителиев. СПб, 2004 и т.д.).
В связи с этим возникает несколько проблем.
13.1. Букварь и Атлас, выступая в качестве рефрена социальных институтов Руси, с неизбежностью выходят за пределы Руси. С точки зрения рефренологии, это также закономерно, как и превращение «Нового государственного устройства в новом изложении» в «Государственное устройство» (ср. начало п. 3). Дело в том, что выход на универсалии предопределяет панхронию построения и, соответственно, снимает всякую историко-географическую определенность. В этом аспекте Букварь и Атлас не относятся к Руси (хотя, может быть, относятся к «городсковости» как таковой), а соотносятся вообще со всеми возможными институтами некоторой квазиоптимально организованной социальности.
13.2. Из такого универсального рефрена можно выделить некоторые аспектуальные фрагменты-подрефрены: социальные институты европейской культуры, социальные институты (квази)монархий, социальные институты монорелигиозных монархий, социальные институты стран Восточной Европы, социальные институты Руси, социальные институты Русских земель (Киевской, Волынской, Владимирской, Новгородской и т.д.), социальные институты Х века, социальные институты XI века, XII века, XIII века, XX века, XXI века и т.д., а также подрефрены по тем или иным десятилетиям конкретного века и т.д.
13.3. Возникает особый взгляд на весь Круг Песен и таблицы. Так, в них фигурируют лексемы «Русь» (на ее месте может быть «Польша», «Чехия», «Индия», «Китай»), «заводчик», «князь Владимир» (скажем, для Польши на его месте во времена еще Вселенского Православия должен быть князь Мешко I), наряду с лексемами «суд» и «земля». Представляется, что эти лексемы обозначают реалии из разных подрефренов (см. 13.2; ср. проблему самотождественности гиперплоскостей в конце п. 14).
13.4. Во всех случаях работы с рефренами возникают особые проблемы номенклатуры. Дело в том, что включение члена рефрена в большое число разных контекстов требует его чисто конвенционального именования — иначе рассмотрение членов рефрена в новых контекстах становиться невозможным, а соответственно, понятийное развитие соответствующей области должно быть остановлено (в этом контексте показательно, что записи 42He и 42 — абсолютно эквивалентны, что неравноценны мнемонически и в разной степени помехоустойчивы; ср. Международный кодекс ботанической номенклатуры, в соответствие с которым Хвощ лесной может расти на лугу или в поле, а Вендотении — вендские ленты — распространены не только в венде, но и в рифее и ордовике; это затрагивает и символические слова Букваря — 44 элемент таблицы Менделеева рутений 44Ru встречается не только на Руси, а германий 32Ge — не только в Германии). Очевидно, что использование символических слов для этой цели наименее уместно.
С другой стороны, поскольку речь идет о рефренах, которые могут рассматриваться с разной степенью детализации, то возникает меню парасинонимических лексем, которые могут заполнять клетки таблиц. Это позволяет не использовать символические слова типа «царь», а подобраться нечто коннотативно более нейтральное (что могло бы быть более плодотворно даже на фоне того, что сказано в п. 6).
14. В соответствии с принципами мерономизации таксономии и таксономизации мерономии (С.В. Мейен. Принципы исторических реконструкций в биологии // Системность и эволюция. М., 1984) можно утверждать, что рефрен частей тождественен рефрену целого, т.е. таксономическому универсуму. Именно такими таксономическими универсумами являются таблица Менделеева, группы Федорова, группы цветной и обобщенной симметрии, треугольник гласных Щербы, филогенетическое древо, рефрен костюма Т.В. Козловой, боевых топоров Л.С. Клейна, групп Ли, гистионов Г.А. Савостьянова).
В. Геннигом разработан концептуальный аппарат для описания таких универсумов (Hennig W. Grundzüge einer Theorie der phylogenetischen Systematik. Berlin, 1950; Hennig W. Phylogenetic systematics. Urbana, 1966). Такой универсум В. Генниг называет Gesamltgestalt (в английском варианте — голоморфа, holomorphe). Он складывается из семафоронтов — минимальных отрезков состояний меняющихся во времени экземпляров, различимых с помощью фиксированного набора признаков. В зависимости от величины и качества такого набора можно различать семафоронты разной степени генерализации. Разные семафоронты объединены токогенетическими линиями, соединяющими разные состояния экземпляров, соотносимые с разными моментами времени. Тем самым, пользуясь языком теории относительности, можно сказать, что связанные взаимными преобразованиями семафоронты лежат на одной мировой линии.
На основании сказанного, можно утверждать, что различные институции, фигурирующие в Букварь и Атласе, являются отдельными семафоронтами Gesamltgestalt’а всех возможных социальных институций, причем в разных таблицах (а иногда и в одной таблице) фигурируют семафоронты разной степени генерализации. Очевидно, что такой подход открывает широкую программу изучения Gesamltgestalt’а всех возможных социальных институций, проекциями которого на некоторые (всегда ли на одни и те же?) гиперплоскости и являются Букварь и Атлас.
15. Семафоронты Gesamltgestalt’а позволяют слагать из себя разнообразные фигуры. В частности, из них можно слагать эпигенетические ландшафты и конусы К. Уоддингтона (Waddington C.H. Organizers and Genes. Cambridge, 1940; примечательно, что эти конусы используются и для описания онтогенеза психики — см. Е. Косилова). Последние — в результате взаимодействия К. Уоддингтона с Р. Томом — стали основой формирования теории катастроф (На пути к теоретической биологии. М., 1970).
16. Эпигенетические ландшафты могут рассматриваться в русле развития представлений А.Г. Гурвича о динамически преформированной морфе (Кузин Б.С. О принципе поля в биологии. Из писем к А.А. Гурвич // Вопр. филос. 1992. № 5). Последнее понятие кажется особенно полезным для развиваемой В.А. Найшулем концепции — динамически преформированная морфа идеально соответствует по сути серой клетки таблиц, которая символизирует передачу традиции принципиально делокализованными средствами (ср. в этом контексте курс В.А. Шупера «Территориальная самоорганизация» на кафедре экономической и социальной географии России географического факультета МГУ, в котором в явном виде используется представление о динамически преформированной морфе). В свою очередь это опять приводит к проблематике, обсуждаемой Р. Шелдрейком (см. п. 8.5). В этом контексте, на фоне рассмотрения Святой Руси, уже не обойтись без затомисов (которые сопоставимы с культурными типами Н.Я. Данилевского, А. Тойнби, Л.Н. Гумилева и т.д.) и уицраоров (включая Жругра), а также родомыслов (ср. кн. Владимира и Мешко I) «Розы Мира» Д. Андреева.
17. После всего сказанного, можно сделать ряд замечаний о политическом измерении обсуждаемых проблем.
Так, например, для конституции США как органона (см. п. 11) проблемой являются не только социально неинтегрированные афроамериканцы, но в еще большей мере, индейцы.
Аналогичные вопросы в России возникают по поводу поляков, малых финно-угорских народов, якутов (историческое предание которых — Эллейада, с названием которого связана этимология гидронима «Лена» — повествует о войне с белыми пришельцами с Запада), палеоазиатов и т.д., которые оказались в составе империи в результате военных операций и локальных войн.
Кроме того, возникают и вопросы о том, в какой мере развиваемый конструктор и обосновывающий его рефрен, в состоянии отображать современные реалии. Так, вроде бы не вызывает возражения тезис о том, что ныне реальностью становятся фазовые сообщества и государства (см., напр., Чебанов С.В. Начала государственного устройства России // Чебанов С.В. Петербург. Россия. Социум. / С.В. Чебанов. Собрание сочинений. Т. 3. Vilnius, “VLANI”, 2004.). Что в этом случае будет землями? Может быть, в таком случае не остается ничего иного, как вместо того, чтобы говорить о земле, говорить о кароссах, стихиалях или эгрегорах в смысле Д.Андреева? В этом контексте было бы интересно пользуясь аппаратом Букваря и Атласа рассмотреть ситуацию в современных Лондоне или Израиле.
Другой вопрос из этого рода — вопрос о том, как будет выглядеть Букварь и Атлас для постиндустриального социума, кто будет в этом случае аналогами заводчика, работника и купца?
В этом контексте весьма примечательно графико-полиграфическое оформление Букваря. А.П. Сопиков полагает, что такое произведение может появиться только в Испании и России, притом, что это произведение — явно протестантское. Я бы сказал иначе — это своего рода светский катехизис немецкого бюргера XIX века с Васильевского острова в Санкт-Петербурге, осевшего в России за 2-3 поколения до этого и живущего по соседству с гимназиями Мая и Герда.
Подобная локализация совершенно неслучайна. Дело в том, что речь идет о территории внутри укреплений (ср. Россия внутри Садового кольца) Санкт-Петербурга Ж.-Б. Леблона (жившего на другой границе города — на углу Невского и Мойки), создававшихся в соответствии с замыслом Петра I и бывших составной частью замысла создания Российской империи. Среди прочих перед Петром I стояли следующие задачи, близкие задачам авторов Букваря и Атласа:
Эталоном организации общества по такому типу и стала к середине XIX века восточная и центральная часть Васильевского острова с ее западноевропейским населением.
Как представляется, петровская модель таких реформ оказалась нежизнеспособной в долгосрочной перспективе именно потому, что сделать разнообразие людей (в частности, разнообразия их активности) предметом государственного регулирования невозможно. Именно поэтому столица дважды переводилась из Санкт-Петербурга в Москву, а рабочие Чекуш громили василеостровских немцев в 1917 г.
Создается впечатление, что Букварь и Атлас задают движение в том же направление (кстати, примечательно то, что народные имитации языка петровской реформы стилистически похожи на язык Букваря и Атласа). Какие основания надеяться на успех в таком случае?
Подобных вопросов может быть поставлено весьма много.
18. В связи со сказанным в п. 17 можно говорить о том, что перед нами не «Букварь Городской Руси» и «Атлас» к нему, а скорее «Компендиум проблем принудительного сотрудничества людей всех времен и народов». Совершенно очевидно, что выявлять такие проблемы можно благодаря Букварю и Атласу, за что и нужно быть благодарным авторам. Так или иначе, но получается, что Букварь и Атлас, задуманные как решебник, являются интереснейшим задачником по социальной организации.
Такое положение дел определяется, на мой взгляд, тем, что авторский коллектив работал полностью самостоятельно, без контактов с потенциальными коллегами. Поэтому теперь приходится обсуждать вопросы, относящиеся к постановке задачи.
19. Будучи опубликованными и даже обсужденными в открытых собраниях, Букварь и Атлас оказываются предметом публичной работы. Очевидно, что объем открывающейся работы безграничен. Очевидно и то, что, так или иначе, она будет идти. Варианты такой работы многообразны.
Во-первых, может идти спонтанная, нецеленаправленная работа — как авторов, так и читателей — с совершенно неопределенными скоростью, результатами и последствиями.
Во-вторых, могут быть осуществлены интенсивные профессиональные обсуждения предлагаемых текстов, что требует специальной организационной работы.
В-третьих, можно говорить о целенаправленной работе по популяризации развиваемых представлений.
В-четвертых, данные тексты могут быть использованы в качестве прагматических переключателей открывающих новые направления дискуссий по многих проблемам общественно-хозяйственной жизни.
Последние три вида работ требуют специальных усилий по их организации. Думать об этом, безусловно, нужно, в виду очевидной эвристичности Букваря и Атласа.
