"Полит.ру" продолжает публикацию интервью с доктором экономических наук Ростиславом Капелюшниковым. На этот раз темой беседы станет современный корпоративный капитализм и его устройство в мире и в России. Так, речь пойдет о том, почему в разных странах складывается разный корпоративный ландшафт, какая модель корпоративного управления наиболее эффективна, и каково будущее российского корпоративного сектора. Материал опубликован в журнале «Знание-сила» (2010. № 7).
См. также:
— Почему европейские страны снова возвращались к привычной модели концентрации капитала, хотя англосаксонская модель вполне себя оправдывала?
— Во многом корпоративный ландшафт современной Европы связан с влиянием идей социализма и национализма, которые были очень популярны в прошлом веке.
Приход к власти социалистических или националистических сил неизменно сопровождался бурной концентрацией производства. Во-первых, считалось, что это способствует техническому прогрессу. Во-вторых, планировать и регулировать экономические процессы в стране легче, когда имеешь дело с несколькими крупными корпорациями. И чисто идеологически для социалистов и националистов рынок был воплощением хаоса, а крупные компании — олицетворением порядка. Государства с такими правительствами стремились любыми способами удержать за собой командные высоты в экономике — либо частичной национализацией, либо крепкими формальными и неформальными связями с главами корпораций. Концентрация собственности консервировалась на годы, перейти к другой модели становилось невозможно. Эту закономерность подтверждает бизнес-история Германии, Италии, Японии, Швеции.
— Вы хотите сказать, что в странах, в которых у власти долгое время — несколько десятилетий — были социал-демократы или родственные им левые партии, собственность концентрирована, а там, где они никогда не были у власти или были короткое время, корпоративная собственность рассредоточена?
— Это не я говорю, на это первым обратил внимание американский исследователь М. Роу — на связь концентрации собственности в индустриально развитых странах со степенью политической «левизны» партий у власти.
— А как же знаменитое европейское «социальное государство», озабоченное благосостоянием миллионов своих граждан? То есть благополучием маленького человека, будь он наемный рабочий или владелец маленького пакета акций? Разве такое государство не видит главную свою задачу в защите их интересов — пусть даже за счет утяжеления налогового бремени на крупный капитал, из-за этого — некоторого замедления темпов экономического роста? Оно ведь потому и называется — социальное. Не социалистическое, а именно социальное.
— Погодите, не надо путать наемного работника, безработного — и акционера, собственника, пусть и мелкого.
По мнению М. Роу, социал-демократия создает предпосылки тройственного союза — государства, профсоюзов и менеджмента крупнейших компаний. В чем в первую очередь заинтересованы работники? В уклонении от риска снизить доходы или, еще хуже, потерять работу. В укрупнении своих компаний, поскольку это создает возможности для карьерного роста. В том, чтобы не было серьезных реорганизаций, поскольку это опять грозит потерей рабочих мест. По сути, те же цели — сохранение социальной стабильности, расширение занятости, противодействие увольнениям — приоритетны для социал-демократических правительств, именно ими оно мотивирует обычно свое давление на бизнес. Наконец, фактически к тому же сводятся и многие стандартные обвинения, предъявляемые наемным менеджерам: что они чрезмерно осторожны при выборе инвестиционных проектов, склонны к строительству корпоративных «империй», стремятся, насколько это возможно, избегать болезненной реструктуризации своих компаний. Так что по многим ключевым пунктам у государства, профсоюзов и наемных менеджеров налицо явная общность интересов.
Как следствие, в условиях социал-демократии резко возрастает опасность бесконтрольного поведения менеджмента, и акционерам становится чрезвычайно трудно гарантировать его лояльность. Ситуация усугубляется тем, что они лишаются доступа ко многим важнейшим механизмам корпоративного управления. Использовать стимулы вознаграждения менеджеров оказывается почти невозможно, поскольку правящие социал-демократические партии не склонны поощрять больших различий в доходах. Рынок вынужденных поглощений атрофируется, поскольку его деятельность воспринимается как угроза социальной стабильности. При подготовке будущих менеджеров упор делается не на идею обеспечения максимальной прибыли для акционеров, а на идею социальной ответственности бизнеса и так далее.
В такой ситуации распыление собственности между множеством анонимных, разобщенных и пассивных акционеров делало бы собственников полностью беззащитными перед триумвиратом государство/профсоюзы/менеджмент. Противовес ему может быть создан только на базе концентрированной собственности. Только крупные собственники, лично участвующие в делах компании, оказываются способны ограничить оппортунистическое поведение наемных менеджеров и обеспечить их лояльность вопреки тому давлению, которое постоянно исходит от государства и профсоюзов.
— Оригинально: крупные собственники — единственная защита от произвола государства и управленцев по отношению к мелким акционерам! Что-то обратное российской (не только российской) ситуации, в которой царь защищал своих бедных подданных от своеволия бояр, феодалов и так далее. Мне кажется, и сейчас россияне именно в государстве видят единственную защиту от произвола олигархов…
— Есть и другая теория политических интересов в корпоративном управлении: в ней союзниками выступают не государство и менеджмент, а государство и владельцы крупнейших компаний. Социал-демократия рассматривается в ней не как противник, а, напротив, как гарант выживания «окопавшегося» крупного капитала.
Исходным пунктом для этого альтернативного подхода служит тот факт, что с точки зрения собственников, склонных к «окапыванию», различные источники привлечения капитала неравноценны. Наименее опасна для них нераспределенная прибыль, относительно безопасны — банковские кредиты и другие долговые инструменты, наиболее опасен — рынок акций, ибо выход на него грозит им размыванием собственности и утратой контроля. Но эти предпочтения практически полностью совпадают с предпочтениями социал-демократических государств, о чем недвусмысленно свидетельствует проводимая ими налоговая и корпоративная политика. Используя различные налоговые инструменты, эти государства активно поощряют финансирование инвестиций за счет нераспределенной прибыли, но жестко ограничивают возможности их финансирования через рынок капитала. Они не считают нужным запрещать использование таких средств удержания контроля, как создание пирамидальных структур или выпуск акций двойного класса, поскольку это, по их представлениям, стабилизирует отношения собственности и создает благоприятные условия для долгосрочных капиталовложений. Преобладание внутреннего финансирования из нераспределенной прибыли означает, что быстро растут только «старые» компании, а возможность легального использования разнообразных средств защиты означает, что даже в тех случаях, когда эти компании обращаются к внешнему финансированию через рынок капитала, это не ведет к размыванию контроля крупнейших собственников. В результате подобной экономической политики крупные компании становятся все крупнее и крупнее, а собственники, которым они принадлежат, «окапываются» все глубже и глубже.
— Но вы так и не ответили на мой вопрос, почему в одних странах складывается такой-то корпоративный ландшафт, а в других — иной. Что тут играет главную роль? Экономический расчет? Исторические обстоятельства? Политическая идеология?
— Я думал, что ответил: одной такой причины просто нет. У каждой национальной экономики своя история, составляющая часть истории страны, она складывается под сильным влиянием господствующей идеологии, сказывается еще множество обстоятельств, порой закономерных для данной национальной истории, порой вообще случайных. Одно можно сказать определенно: выбор в пользу той или иной модели корпоративного управления направляется далеко не только соображениями экономической эффективности, понимаемой в узком смысле.
— Но когда эти соображения экономической эффективности говорят в данный момент в пользу определенного выбора, когда они осознаны всеми или хотя бы большинством игроков в стране, причастных к принятию решений — выбор может быть сделан независимо от всех важных, но все-таки привходящих обстоятельств…
— Я думаю, такой сознательный выбор совершается крайне редко, если он вообще возможен. Пока история корпоративного управления показывает, насколько велико значение феномена «зависимости от пути»: вступив на определенную траекторию институционального развития, потом бывает чрезвычайно трудно (а подчас и невозможно) с нее сойти. В результате устойчивые, долговременные различия между национальными моделями корпоративного управления очень часто оказываются обусловлены событиями далекого прошлого, не имеющими, на первый взгляд, никакого отношения не только к корпоративному сектору, но и вообще к экономике.
Вот вам результаты исследования корпоративного ландшафта многих стран мира: в каждой для анализа отбиралось двадцать крупнейших корпораций — и дальше смотрели, какой тип контроля в них преобладает. Считалось, если никто из конечных собственников не располагает двадцатью и более процентами голосующих акций, то компания находится в широком владении; в противном случае считалось, что у нее есть контролирующие собственники. Выделялись такие группы собственников: семьи; государство; финансовые институты, находящиеся в широком владении (то есть сами не имеющие конечных собственников с 20 и более процентами голосующих акций); нефинансовые корпорации, находящиеся в широком владении; прочие владельцы (благотворительные фонды и т. п.). Из полученных таким образом оценок вырисовывается ряд важных и интересных закономерностей.
Стало очевидным великое разнообразие национальных систем корпоративного управления, множество непохожих друг на друга «капитализмов», если можно так выразиться, сосуществующих в современной мировой экономике. Практически в каждой стране крупный бизнес организован по-своему, не совсем так или совсем не так, как у соседей.
Между тем среди них отчетливо выделяется англосаксонская модель корпоративного управления. Единственная страна, где все крупнейшие корпорации имеют деконцентрированную структуру собственности, — Великобритания, но и в других частях англосаксонского мира: США, Канаде, Австралии, Ирландии — этот тип корпораций оказывается ведущим.
Не менее отчетливо проступает противоположный полюс, на котором располагаются такие страны, как Мексика или Аргентина. Здесь все или почти все крупнейшие корпорации организованы по принципу семейного бизнеса. Тем самым подтверждается тезис: чем ниже уровень экономического развития страны и чем хуже защищены в ней права собственности, тем больше экономическая власть богатых семей. Но в то же время во многих европейских странах: Бельгии, Дании, Греции, Португалии, Швеции — значительная часть крупнейших корпораций (иногда преобладающая) также контролируется семьями.
Выделяются также страны с явной предрасположенностью к государственному капитализму: Австрия, Норвегия, Финляндия.
Совершенно уникальными оказываются германская и японская системы корпоративного управления. В Германии контроль за деятельностью большинства крупнейших корпораций принадлежит банкам, которые сами находятся в широком владении. Главным орудием, с помощью которого немецкие банки поддерживают контроль над корпоративным сектором страны, — предоставленная им возможность голосовать акциями мелких держателей без их письменного согласия (только в последние годы эта практика была несколько ограничена). В Японии основная часть крупного бизнеса принадлежит нефинансовым корпорациям, формально не имеющим контролирующих собственников. В рамках бизнес-групп — кейрецу — компании владеют лишь небольшими пакетами акций друг друга. Однако суммарная доля капитала, принадлежащего всей группе, оказывается столь значительной, что это обеспечивает ее членам надежную защиту от вторжения чужаков, поскольку потенциальные рейдеры не могут собрать такое количество акций, которое обеспечило бы им захват контроля и смещение действующей команды менеджеров.
Нет ни одной другой страны, где крупный бизнес был бы организован на сходных принципах. С известной долей преувеличения можно сказать, что японским и германским менеджерам удалось добиться того, о чем их американские коллеги могут только мечтать: почти полной автономии от акционеров и почти стопроцентной защиты от угрозы враждебных поглощений. Если это и группы, то нетрадиционного типа: с деконцентрированной собственностью и с контролем со стороны не крупных собственников, а профессиональных менеджеров.
Исследования последних лет породили серьезные сомнения в преимуществах банковского капитализма. Они показали, что и в Германии и в Японии роль банковской системы как источника инвестиций и как гаранта хорошего корпоративного управления была сильно преувеличена. Теоретический анализ выявил также некоторые дефекты, внутренне присущие «банко-центричной» модели корпоративного управления. Главное дело банков — выдача кредитов, а главная их забота — регулярно получать проценты на них и в конце концов их вернуть. Логично предположить, что, во-первых, банки станут избегать очень прибыльных проектов даже с относительно умеренным уровнем риска; во-вторых, они будут склонны вкладываться прежде всего в нечто материальное, что может послужить обеспечением кредитов, и избегать инвестиций в нематериальные активы (повышение квалификации, плодотворные идеи и т.д.). Наконец, неизбежный отпечаток на их решения будет накладывать конфликт интересов, типичный не только для них, но и для других финансовых институтов. Его суть удачно выразил руководитель одной крупной голландской страховой компании: «Являясь членом Совета директоров какой-либо корпорации, — заметил он, — очень трудно голосовать сегодня против предложений ее менеджеров, если ты знаешь, что завтра с этими же людьми тебе предстоит перезаключать страховой договор». Естественно также задать вопрос: а какова структура собственности самих контролирующих банков? (В иных терминах — кто контролирует контролера?) Если она распыленная (то есть банки контролируют профессиональные менеджеры), то можно ожидать, что в несколько измененном виде будет воспроизводиться весь набор проблем, традиционно порождаемых англо-саксонской моделью. Если концентрированная (то есть банки контролируют крупные собственники), то можно ожидать, что в несколько измененном виде будет воспроизводиться весь набор проблем, традиционно порождаемых континентальной моделью.
Но вернемся к сопоставлению корпоративных систем разных стран. Выяснилось также, что не только в странах континентальной Европы, но и в США после первого собственника акций отмечается резкий обрыв: второй и третий располагают несопоставимо меньшими по сравнению с ним пакетами акций. В Европе самый крупный пакет содержит почти или более 50 процентов акций; в США и Великобритании он едва превышает 10 процентов; но единственная страна, где количество акций в одних руках плавно снижается без всякого разрыва — Великобритания. Такая структура собственности облегчает возникновение коалиций, способных эффективно контролировать действия и менеджеров, и крупных собственников.
— Если я правильно поняла, с экономической точки зрения англосаксонская и европейская модели примерно одинаково эффективны, но предназначены для решения разных задач: одна хороша для развития, модернизации, другая — для стабильности и реализации долгосрочных проектов. Но мы живем в конкретных условиях современной глобальной экономики, в которой сохранение экономического своеобразия оправдывает себя лишь до определенной степени. Какой модели вы отдали бы предпочтение в таких условиях?
— Англосаксонской. Это не мой личный выбор, последние десятилетия глобальная экономика движется, хотя и частично, и очень относительно, но все же по большей части именно в этом направлении. В глобальной конкуренции странам с иным устройством корпоративного сектора все чаще приходится заимствовать какие-то элементы англосаксонской модели и инкорпорировать их в систему своих институтов.
Но надо иметь в виду, что мы сравнивали только две базовые модели — это очень сильное упрощение. У каждой из них существует множество вариаций, отклоняющихся в том или ином отношении от исходного прототипа. В рамках англосаксонской модели, например, можно условно выделить две основные разновидности — американскую и британскую. В американской системе окопавшиеся менеджеры достаточно надежно защищены от риска враждебных поглощений, тогда как для британской характерен чрезвычайно активный рынок поглощений. И именно британскую систему корпоративного управления многие современные исследователи рассматривают как наиболее успешную, рекомендуя ее как образец, на который при проведении реформ корпоративного сектора следовало бы ориентироваться другим странам Западной Европы.
Но что по сути представляет собой акт поглощения? Не что иное, как переход от дисперсной структуры собственности к концентрированной! Получается, что британская система корпоративного управления до известной степени сочетает в себе преимущества обеих базовых моделей. Но это означает, что сам исходный вопрос об эффективности концентрированной или деконцентрированной собственности был сформулирован не вполне корректно. По-видимому, в современных условиях наибольшую экономическую эффективность обеспечивает не просто тот или иной стационарный режим корпоративного управления, а возможность в зависимости от специфических обстоятельств времени и места свободно, с минимальными издержками переключаться из одного режима в другой. Именно к такому общему выводу подводит наш краткий обзор развития теоретических представлений в этой области экономических исследований.
— Какие выводы из этого можно извлечь для нашего, российского корпоративного сектора? В чем его своеобразие и каково его будущее, если исходить из современных представлений о его устройстве?
— Специфическая модель корпоративного управления сформировалась в российской экономике в бурные 1990-е годы. По принятой схеме приватизации поначалу акционерный капитал предприятий был рассредоточен среди миллионов мелких и мельчайших держателей. Этому способствовали, во-первых, раздача приватизационных ваучеров всем взрослым гражданам страны и, во-вторых, передача основной части акций приватизируемых предприятий трудовым коллективам. Но практически сразу же после этого началась активная консолидация, и Россия очень быстро перешла от дисперсной структуры акционерной собственности к высококонцентрированной. По имеющимся оценкам, сейчас доля крупнейших акционеров в капитале российских промышленных предприятий составляет в среднем 35 — 40%. Причем эти оценки относятся к первичным (чаще всего номинальным) собственникам; если бы у нас были надежные данные о конечных собственниках, цифры наверняка оказались бы намного выше.
Однако необходимо отметить уникальную черту внутренней организации крупнейших и наиболее успешных российских компаний. Как мы могли убедиться, в большинстве стран мира основой концентрированной собственности служит институт семьи. Российские компании отклоняются от этой модели в одном очень важном отношении. По понятным причинам большинство из них никогда не строились, да и не могли строиться по образцу семейных фирм. Обычно их ядро составляет команда из трех-семи человек, тесно связанных между собой неформальными связями и общим прошлым опытом. По контрасту с семейными фирмами их можно было бы назвать «дружескими» фирмами (некоторые исследователи предпочитают более нейтральный термин — «партнерские» фирмы). В самом деле, члены таких команд обычно знакомы много лет, часто работали друг с другом еще в советские времена, вместе делали первые шаги в бизнесе и являются владельцами сопоставимых по размеру пакетов акций. Похоже, в российских условиях именно такая конфигурация собственности, нащупанная спонтанно, оказывается предпочтительной, как можно заключить из опыта наиболее успешных отечественных корпораций.
Эта особенность российского корпоративного сектора имеет серьезные следствия для его будущей эволюции. Если наш диагноз верен, то в средне- и долгосрочной перспективе сложившаяся в России система корпоративной собственности может оказаться менее застывшей и устойчивой, чем в странах, где традиционно преобладает концентрированная собственность в виде семейного бизнеса. Институт семьи надолго замораживает и консервирует структуру собственности, ограничивая возможные сдвиги в ней узкими рамками родственного круга. В российских же условиях можно ожидать, что, когда первое поколение основателей начнет отходить от дел, они едва ли будут оставлять значительные пакеты акций внутри семей, а станут предлагать их внешним инвесторам (то есть конвертировать их в более ликвидные активы). Это должно будет способствовать преодолению избыточной концентрации собственности, характерной для нынешнего этапа развития российского корпоративного сектора.
Конечно, такой вариант развития не единственно возможный, и его нельзя считать предопределенным. Так, нельзя исключить, что российские крупные собственники первого поколения, отходя от дел, не станут выносить принадлежащие им пакеты акций на рынок, а начнут предлагать их другим потенциальным крупным собственникам. Однако следующие поколения российских предпринимателей едва ли будут располагать настолько большими финансовыми резервами, чтобы оказаться в состоянии выкупить эти активы.
Вполне реален и сценарий резкой активизации государства, которое может попытаться тем или иным способом установить над высвобождающимися активами свой контроль, направив развитие российской экономики в русло государственного капитализма. Однако маловероятно, что его финансовых и организационных возможностей хватит на то, чтобы «прибрать к рукам» весь этот гигантский массив ресурсов.
Наконец, если права инвесторов будут оставаться в России такими же незащищенными, как сейчас, то в этом случае, как предсказывает «правовая» теория корпоративного управления, трудно будет рассчитывать на появление публичных корпораций с деконцентрированной собственностью. И все же, как бы серьезны ни были эти опасения, существуют веские основания полагать, что из-за отсутствия института большой семьи «окапывание» в рамках крупных российских компаний не сможет растянуться на много поколений.
Это, на наш взгляд, позволяет надеяться, что движение российской экономики в направлении более открытой, гибкой и работоспособной системы корпоративного управления может быть достаточно быстрым и энергичным, а ее бизнес-история, вопреки пессимистическим прогнозам большинства аналитиков, — более успешной, чем мы можем сегодня представить.
Беседу вела И. Прусс.
