Издательство «Альпина нон-фикшн» представляет книгу Марата Агиняна «Зависимость и ее человек. Записки психиатра-нарколога».
Исследуя природу зависимости, автор отвечает на важные вопросы: кто и почему более или менее других предрасположен к возникновению аддикции, какова ее нейробиологическая основа, что такое феномен созависимости, что можно сделать, чтобы выбраться из порочного круга, и где взять силы, чтобы вернуться к нормальной жизни. По мнению автора, недуг преодолевают не те, кто обладает исключительным интеллектом или железной волей, а те, кто каждый день, шаг за шагом, делает то, что положено делать.
В книге «Зависимость и ее человек» автор рассказывает реальные истории людей, дошедших до самого дна и сломавших не только свою, но и чужие жизни. Не всем им удалось выжить и спастись, но тем ценнее опыт тех, кто вопреки всему смог преодолеть зависимость и выйти на путь уверенного выздоровления. Это непростое, но невероятно располагающее чтение, вызывающее доверие к врачу, для которого нет безнадежных пациентов, и позволяющее признать: мир часто страшнее и сложнее, чем нам хотелось бы, но даже в самых безнадежных ситуациях, даже для тех, кто оказался во власти беспощадного недуга, есть на кого опереться и ради чего жить. Примеры этих людей заставляют переоценить собственное существование и ощутить всю полноту и хрупкость жизни, даже если вы лично, как вам кажется, бесконечно далеки от проблемы зависимости.
Предлагаем прочитать одну из глав книги.
Реабилитация
Зависимые не выздоравливают, а продолжают расти и развиваться, как любой другой человек, преодолевший трудности благодаря осознанным действиям и размышлениям.
Марк Льюис
1.
Реабилитационный центр, или рехаб, — это арендованный загородный дом, в котором 20–25 аддиктов проживают в условиях полного воздержания от алкоголя и наркотиков. Новички приезжают или по своей инициативе, или, чаще, по настоянию родственников. Кого-то привозят против воли. Это незаконно. Но у тех, кто привозит полумертвого сына или дочь, своя логика: они готовы нарушить закон, если ничто другое не помогает и если только так можно спасти жизнь зависимого ближнего своего. После двух-трех недель пребывания в рехабе отпрыск, немного придя в себя, впадает в ужас от осознания того, во что превратилась его жизнь, постепенно вовлекается в реабилитационную программу и начинает выкарабкиваться. Но так бывает не всегда: иногда аддикты, доставленные в рехаб недобровольно или обманным путем, подают в суд на своих родственников, рехабы попадают в поле зрения СМИ, а резидентная реабилитация зависимых приобретает славу карательной системы или зловещей секты, куда страшно отпускать своих близких.
Первые несколько пациентов, которых я на свой страх и риск направил в реабцентр, перешли в стабильную ремиссию. К моменту работы над этой главой прошло порядка десяти лет, и все эти годы мне пишут те первые аддикты, которых я убедил пройти длительную программу психосоциальной реабилитации. Они сообщают, что с тех пор не срывались или срывались один-два раза, что женились или вышли замуж, что работают и развиваются, что довольны жизнью и благодарны за возможность проживать ее именно так, как проживают: осознанно, осмысленно, трезво. Помню парня, невероятно смышленого, начитанного и доброго. Его привезли в инвалидной коляске. У парня из ног сочились гной и сукровица. Кабинет заполнился густым тошнотворным смрадом. Я многое повидал в разных больницах, но открытое гноящееся, распадающееся мясо на всей поверхности обеих ног еще ни разу не видел. Ноги этого бедолаги будто разжевал какой-то предельно опасный хищник. Какой же?
— «Крокодил»*?
— Да, верно. Вы меня можете спасти?
— Пока не знаю. Послушаем, что скажет хирург.
Наш хирург в прошлом работал в Африке и умел принимать вызовы экстремальной медицины. Посмотрел, потрогал, кивнул: справимся.
— Хирург приведет в порядок твои ноги. Ломку мы будем снимать день за днем. На это уйдет несколько недель. После этого уедешь в реабилитационный центр и пройдешь там полную программу психосоциальной реабилитации. Такова формула твоего спасения. Из нее ничего нельзя выкидывать. Попробуем?
— Попробуем, да.
Через год он стоял на сцене и рассказывал о своем спасении. О том, что с ним нормально поговорили, что в него поверили и что в него вселили веру в спасение.
— Я занимаюсь спортом, — говорил он. — Играю в хоккей, волейбол, баскетбол, катаюсь на коньках. Я много читаю. У меня полноценная жизнь. Каждому, — сказал он, — каждому можно помочь. Пожалуйста, не опускайте руки!
2.
Я подружился с руководителями большого количества реабцентров. В те годы известные мне центры работали по программам, в той или иной степени содержащим религиозный компонент. Не то чтобы это плохо само по себе, но, с точки зрения зависимых или, по крайней мере, части из них, обретение веры в Бога — не то, для чего они приехали в рехаб. В медиапространстве текли нечистые потоки межконфессиональных инсинуаций, обвинений в сектантстве и непорядочности, и я немного рисковал репутацией, общаясь с этими ребятами. Я считаю пристальное внимание компетентных инстанций к деятельности этих организаций уместным и полезным: это побуждает руководителей реабцентров критично относиться к своей работе, оставаться сострадательными к реабилитантам, не заменять наркотики религией, а давать зависимым именно то, за чем они пришли, — восстановленную способность жить с трезвой головой. Что, собственно, постепенно и происходило: если в начале нулевых деятельность рехабов была сильно религиозной, то с годами их реабилитационные программы стали переориентироваться на те или иные направления психологии, центры начали сотрудничать с медицинскими организациями, нанимать психологов и психотерапевтов, включать в программу большую долю спорта, образования, искусства. Я слышал от лидеров разных реабцентров такое: «Годы пристального внимания, критики и угроз в наш адрес помогли нам увидеть и исправить свои ошибки. По сути, наши критики сделали нас сильнее». На сегодняшний день в реабцентрах — по крайней мере, в тех, которые мне известны, — религиозный компонент программы очень небольшой, аккуратный и добровольный. Выходцы из центров редко говорят: «Мне помог Бог». Они говорят, что разбирались в своей зависимости, работали над собой, многое пересмотрели-переосмыслили и осознанно выбрали трезвость.
3.
Однажды мне в руки попала книжица о реабилитационной программе. Я внимательно прочитал ее. Пустословие, наукообразная тарабарщина и эклектика. Такая программа не могла работать. У меня сложилось впечатление, что эта книга написана именно для того, «чтобы было», чтобы можно было ее показывать и говорить: «У нас есть программа». Было неловко, но тем не менее я поделился этими соображениями со своими новыми друзьями. Они ответили: «Да, это так, мы даже не читали ее. Но в центрах есть программа, и она работает. Вот, посмотри на меня: я трезв уже восемь лет. А перед этим кололся десять лет и ночевал в подъездах». И я захотел увидеть, что именно происходит в реабцентрах. Причем не просто заехать в некоторые из них на часок, а пожить там какое-то время. Сначала в одном центре. Потом в другом, в третьем. Я решил исследовать деятельность реабилитационных центров и разобраться в них самостоятельно.
Почти три года я посещал разные рехабы. Хороший повод увидеть города России. До этого бывал только в Смоленске, Москве и Брянске. Начал с подмосковных реабцентров. Формально я приезжал туда для проведения групповой терапии. Групповые сессии длились по два-три часа, мы общались на темы, беспокоящие реабилитантов, жаждущих услышать мнение специалиста. После групповой терапии я уделял внимание некоторым аддиктам, тем, кто очень просил поговорить отдельно. Я беседовал с ними по 20–30 минут. Каждого беспокоили вопросы о зависимости, о себе, о дальнейшей жизни. Но, возможно, они хотели услышать слова поддержки и сочувствия от человека, которого заочно уважали. В те годы я все чаще появлялся на федеральных телеканалах как приглашенный эксперт. Моя риторика сильно отличалась от той, что обычно выдают мои коллеги — поборники старой биомедицинской модели зависимости, считающие ее только болезнью и практически игнорирующие личность самого аддикта и роль собственной работы человека над своей трезвостью. Проще говоря, я был на стороне аддиктов. Они это чувствовали и ценили. Эти люди, изрядно поврежденные жизнью еще до аддикции и еще более искалеченные за годы аддикции, имели обостренный нюх на тех, кто к ним сострадателен. Со мной хотели общаться новички реабцентра: они смотрели на всех с недоверием, отстраненно, но при этом нуждались в нормальной человеческой поддержке и все еще не могли ее принять от «идущих впереди» — давно уже трезвых и в целом спокойных, уверенных, лучезарных аддиктов. Они не верили, что такое возможно. Со мной искали общения и те, кто находился в трезвости два или три месяца и убедил себя в том, что зависимость побеждена, что пора выходить из центра и сворачивать горы, и я терпеливо доносил до них, что те, кто так считает, срываются первыми. Общаться хотели также те, кто прошел всю реабилитационную программу, находился в трезвости год и более, но был чем-то неудовлетворен, ощущал нехватку чего-то, все чаще и чаще задавался вопросом «И что дальше?».
У меня были обычный блокнот и ручка. Я записывал их вопросы. Я записывал все, что привлекало мое внимание. Это помогло мне увидеть, что некоторые вопросы повторяются, и я решил подумать о них. Составил список типичных затруднений, возникающих на пути выздоровления аддиктов. Но гораздо больше меня интересовали ответы. Я ведь сам задавал вопросы, много вопросов. Мне было важно понять, что именно помогает людям с суровым аддиктивным опытом выбраться из дурмана и перебраться в стабильную трезвость.
4.
Поначалу у меня был список из двадцати вопросов. Но я быстро понял, что его можно сократить до пятнадцати, потом до шести, потом до одного. Он звучал так: «Что тебе больше всего помогает?» После получения ответа я задавал тот же вопрос, немного изменив его: «Что еще тебе помогает?» Этот вопрос я задавал в трех подмосковных реабцентрах. Я задавал его в центрах Сочи, Воронежа, Краснодара, Нижнего Новгорода, Рязани, Одессы, Пятигорска, Санкт-Петербурга. Я задавал его в израильском и тайском реабцентрах. И вот какой ответ я получал чаще всего (я его приведу в усредненном, обобщенном виде): «Я начал выздоравливать, когда понял, что мне самому это надо. Тогда я и включился в полную силу». Вот и все. Истинное желание самих аддиктов — то, с чего начинается выздоровление. Как бы банально это ни звучало, народная мудрость «Пока сам не захочет — не бросит» совершенно верна.
Верна. Но недостаточна. Не все, кто искренне хочет выбраться из проблемного употребления, добиваются этого. У большинства это как раз не получается. Мне важно было выявить вторую детерминанту выздоровления. Ее я тоже нашел. Часть выходцев из реабцентров говорили, что им помогла вера в Бога. Хорошо, пусть будет вера — в конце концов более 5 миллиардов жителей нашей уютной планеты в той или иной степени считают себя верующими. Мы — верующие гоминиды, так обстоят дела на этом витке антропоэволюции. Но не все, вот в чем дело. Не все отвечали, что им помогла вера в Бога. Второй ответ на вопрос, что им помогло, звучал так: «Меня поддержали».
Мне давали такие ответы:
«Меня поддержал Дима Волков, консультант нашего центра. Если бы не он, я бы ушел из программы и сорвался».
«В меня поверила мама. Она сказала: “Ты справишься”».
«Я молюсь, конечно, перед едой и перед сном. Тут так принято. Библию тоже читаю. Но я так себе верующий. Мне важен пример ребят, у которых такой же срок употребления. Они торчали на том же, на чем я. Они меня понимают. Иногда у меня сносит крышу, но они могут со мной нормально поговорить, и я их слушаю. Это меня очень поддерживает».
«У меня перед глазами доказательства, что трезвость возможна. Я десятки раз пробовал и срывался. И думал, это невозможно. Но теперь я знаю, что это возможно. Я общаюсь с теми, у кого получается. Я им верю. Они мне помогают».
«Это трудно объяснить, но мне помогает то, что я сам помогаю новичкам. Я — консультант. Трезв полтора года. Я просто знаю, что мне нельзя сорваться. В меня верят ребята. Я не могу их подвести».
Итак, другие люди, общение с ними, взаимная поддержка, доверие, привязанность — вторая детерминанта успешного выздоровления.
Роль других людей в выздоровлении отдельного аддикта огромна. И речь не только о тесных доверительных отношениях. Речь о важных изменениях, которые совершает в своей голове аддикт, встречаясь с большим количеством других выздоравливающих аддиктов, ощущая свою причастность, принадлежность к огромному и сильному сообществу. Я это понял, беседуя с реабилитантами в рамках так называемых терапевтических лагерей. Лагерь — однонедельное мероприятие, во время которого около тысячи выздоравливающих аддиктов собираются в одном месте, общаются с лидерами реабилитационного сообщества, участвуют в спортивных соревнованиях, устраивают концерты, играют в игры, встречаются со знаменитостями. Терапевтический лагерь — это изобретение Никиты Лушникова, одного из ярких лидеров реабилитационного сообщества. Никита приглашал в лагерь многих влиятельных людей: чемпионов из большого спорта, деятелей культуры, политиков, первых лиц здравоохранения.
Но вообще-то я изучал деятельность реабцентров, чтобы понять, как работает программа. Я пытался прочитать скучную, непонятную книжицу, в которой изложена некая «программа», и понял, что это не может работать. В реабцентрах я обнаружил, что для успешной реабилитации важны собственная мотивация аддиктов и поддержка других людей. Но где настоящая программа?
5.
В этих центрах день протекает по расписанию: подъем, утренний туалет, завтрак, терапевтическая группа, бытовые дела, спорт, обед, снова группа — и так неделя за неделей. Что из этого программа? Я пытался уловить следы программы, наблюдая за тем, как ребята самостоятельно проводят терапевтические группы. Да, в центрах были свои психологи. Они приезжали два-три раза в неделю и проводили групповую и индивидуальную терапию, но, за редким исключением, ребята не особо доверяли психологам и не называли работу психолога в списке факторов, способствующих их выздоровлению. Они сами научились проводить терапевтические группы и делали это весьма искусно. Во время группы реабилитанты выставляли на обсуждение те или иные проблемы из своей жизни: тяжелые отношения с родителями или супругами, тоску по детям, долги, ВИЧ-инфекцию и т. д. и т. п. Но, помимо этого, так же оживленно обсуждали будничные, даже мелкие, события, произошедшие в реабцентре: кто-то пересолил борщ, кто-то плакал в туалете, кто-то был пойман с сигаретой — эти эпизоды приобретали важное значение. Обсуждая их, ребята глядели на список эмоций, висящий на стене во всех центрах, и называли те, что имели отношение к ним в данный момент: «Я чувствую грусть»; «Я испытываю раздражение»; «Я ощущаю приподнятость и воодушевление». Собираться ежедневно, говорить о своих чувствах по поводу тех или иных событий — это и есть программа?
Возможно, программой можно называть то, что реабилитанты писали в своих тетрадях. Я просил, и мне давали полистать. Первые страницы обычно были хаотично исписаны, но потом записи обретали приличный вид, порядок, логику. Это мне показалось интересным. Я пытался понять, на какой вид психотерапии похоже то, что реабилитанты делают с собой, изучая себя и записывая свои выводы в рабочие тетради. С психотерапией в центрах было сложно: каждый психолог вносил что-то свое, и я встречал сомнительные по эффективности терапевтические интервенции, эклектично собранные в кучу. Арт-терапия, нарративная терапия, психодрама, психоанализ, экзистенциальная терапия, телесно ориентированная терапия, гештальт-терапия — все эти подходы каким-то образом сосуществовали и, на мой взгляд, скорее вносили путаницу, чем реально помогали. Читая рабочие тетради реабилитантов, я все больше склонялся к тому, что эта часть реабилитационной программы работает не благодаря практикуемым в центре психотерапевтическим методикам, а вопреки им. У меня сложилось впечатление, что не столь важно, что именно ребята пишут в своих тетрадях. Важно, что они пишут. Важно, что они задумываются о своем употреблении, своей жизни, своей личности. Сам факт, что детали их существования становятся предметом размышления, разбора и переосмысления, помогает им оставаться в трезвости и двигаться дальше. Эту детерминанту, не до конца мне понятную и временно названную мной «ежедневные действия», я поставил на третье место после истинной мотивации и поддержки.
Однажды я спросил об этом у руководителя одного из подмосковных центров. Я тогда работал с актером Александром Шаляпиным — Саша боролся с алкоголизмом. Он добился двух- или трехмесячной трезвости, но делал это со скрежетом зубовным, и я пригласил его в рехаб пообщаться с реабилитантами. Так вот: пока актер беседовал с ребятами, я спросил у руководителя центра, что есть реабилитационная программа. По пути в центр Саша задал мне этот вопрос, и я понял, что не могу четко и внятно ответить ему. И руководитель этого центра дал мне простой, исчерпывающий ответ: «Все, что происходит в центре, и есть программа». И в этот момент я впервые подумал, что мог бы разработать логичную, хорошо структурированную научно ориентированную программу реабилитации. Я знал, о чем говорят люди, когда говорят о своей зависимости. Я знал, о чем говорят ведущие ученые, когда говорят о феномене зависимости. И я знал, что для успешной реабилитации нужны три вещи: желание самого аддикта, человеческая поддержка и четкий план действий. Не лекарства, хотя в ряде случаев они уместны. Не изоляция в реабцентре, хотя и не отрицаю, что кому-то в первое время это тоже нужно. Не религия, хотя она и может быть надежным подспорьем для верующих аддиктов. Я подумал, что, наверное, могу составить эффективную программу помощи зависимым. Могу?
* Жаргонное название кустарно изготавливаемого дезоморфина.
