Этот текст является сокращенной версиейодного из разделов книги автора «Между «Центральной Европой» и «Русским миром»:Современная Украина в международных интеллектуальных дискуссиях», изданной в2009 г. на украинском языке в Киеве Национальным институтом стратегическихисследований.
Каждоепространственно-географическое деление, каждое упорядочение хаосадействительности за кажущейся нейтральностью таит оценку. Ни фотография, нигеографическая карта (украинское "Закарпатье" для венгров становится"Подкарпатьем"), ни даже деление на стороны света (вслед за ЮриемАндруховичем можем задуматься, что для японца может значить понятие"Дальний Восток") никогда не бывают нейтральны. Этот далеко несенсационный на сегодняшний день тезис утверждался в науке постепенно. В 1978г. в теперь уже ставшим классическим труде "Ориентализм" американскийученый палестинского происхождения Эдвард Саид описал создание Европой концепта"Востока" как "наиболее глубокого образа Другого" иизобразил "ориентализм" как способ западного господства над Востоком.Книга, в которой подчеркивалось принципиальное отсутствие "чистого и безусловногоВостока", задела живой нерв европейской цивилизации, став интеллектуальнымбестселлером.
Исходяиз очевидной, но от того не менее ценной мысли Саида, что "каждая эпоха икаждое общество воссоздают своих "Других", американскаяисследовательница болгарского происхождения Мария Тодорова написала книгу"Воображая Балканы" (1997), где проанализировала"балканизм" как дискурс отделения в пределах европейского континента(что было характерным для начала ХХ века) и понятие "балканизации"как синонима дегуманизации и недостаточного развития цивилизации.
Последняяв триаде классических работ, также написанная под влиянием концепцииориентализма, - "ИзобретениеВосточной Европы" Ларри Вульфа. В ней автор интерпретируетзападноевропейские идеи о Восточной Европе как проявление дискурса власти, подчеркиваяроль Просвещения в концептуальном разделении континента на Восток и Запад.Правда, критики обратили внимание на то, что Вульф сам включает страны, о которых пишет, в категорию "ВосточнаяЕвропа", отсутствующую в источниках конца XVIII - начала XIX вв.,пренебрегая западноевропейскими текстами того времени о собственной периферии. Способы описания, например, французскимипросветителями крестьян Прованса, не слишком отличающиеся от описания ими жекрестьян Бессарабии или Подмосковья, заставляют говорить скорее о болеехарактерном для Просвещения разделении на "центр" и"периферию", нежели на "восток" и "запад". Такимобразом, увлекательный тезис Вульфа о том, что линия "железногозанавеса" после Второй мировой войны удивительным образом совпала с делениемконтинента, укоренившимся в западной мысли еще за два столетия до того,повисает в воздухе.
Независимоот датировки концептуализации ментального разделения Европы на"запад" и "восток", который заменил собой разделениеконтинента на "север" и "юг" (причем Россия постепенно с"севера" переместилась на "восток", а "север"стал отождествляться со Скандинавией и приобрел более положительныеконнотации), к середине ХХ века в западной мысли она приобрела значениеаксиомы. Определяющими чертами "Запада" стали наличие историческойтрадиции разделения властей, отделение церкви от государства (что связывалась сзападным христианством - католичеством и протестантизмом), существованиевлиятельных независимых городов и интеллигенции - но как класса служащих, а неоппозиции и революционеров.
Приэтом участие стран Восточной Европы в общеевропейском опыте было, по словамДжорджа Шопфлина, "лишь частичным", она стала «переходной зоной»между западной системой разделения властей и восточной традицией автократии, аглавной ее особенностью по-прежнему считалась "отсталость".
"ЦентральнаяЕвропа" - одна из ярчайших интеллектуальных метафор и один из самыхуспешных политических проектов ХХ века. И хотя уже в 1917 г. германские географыутверждали, что "такой природной и культурной реалии, как Центральная Европа,не существует", дискурсивныйтриумф и, одновременно, новое рождение эта концепция пережила в 1970-80-е гг.,прежде всего, благодаря эссеистикечешского писателя Милана Кундеры.
Кундерав эссе «Трагедия Центральной Европы», опубликованном в 1984 г. в «New YorkTimes» и других влиятельных немецких, французских и британских изданиях,утверждал, что Центральная Европа (т.е. Польша, Венгрия и Чехословакия)является сердцевиной европейской культуры, которую Запад предал в 1945 г. вЯлте, отдав на растерзание чуждому советско-российскому коммунизму. Кундера отвергал определение «внешней империи» СССРкак «Восточной Европы» (синоним недо-Европы), зато понятие «Центральная Европа»было для него синонимом «западноевропейскости», правда, временно порабощеннойВостоком. Идеи, высказанные в том эссе,подхватили другие интеллектуалы, но, главное, что они, по меткому наблюдениюАлексея Миллера, упали на благодатную почву времен упадка западных коммунистическихпартий, советского вторжения в Афганистан и возникновения польской «Солидарности».
Публицистическиетезисы Кундеры опирались на попытку исторически доказать возможность ицелесообразность выделения региона под названием Центральная Европа. Еще в 1950г. польский эмигрантский историк Оскар Галецкий попытался обосноватьисторическую специфику развития «Восточно-Центральной Европы». В конце 1970-хгг. в венгерском самиздате появилась работа медиевиста Ено Сюча «Три Европы» -он, как и Галецкий, использовал компромиссный термин «Восточно-ЦентральнаяЕвропа». По мнению Сюча, этот регион исторически стремился приобщиться кзападным ценностям, но большая численность шляхты и слабое развитие городовопределили его отставание. Важным был и другой вывод автора, в котором онприменяет стратегию разграничения, подчеркивая, что контрактные формысобственности и зависимости, сравнительно раннее развитие феодализма игородского самоуправления, существенное влияние католической (а в Трансильвании- протестантской) церквей «принципиально отделяют» регион от «истинновосточноевропейских структур».
Именностратегия исключения, подчеркивания инаковости, заслуживает особого внимания.Выступая за отвоевание Европы, «реевропеизацию» данной территории, концепция ЦентральнойЕвропы, по заключению Клаудио Магриса, была «метафорой протеста противсоветского господства в Восточной Европе». А роль абсолютного Другого этаконцепция, разумеется, отводила России (причем, России во всех ее историческихпроявлениях, не только советской).
Еслиисключение России было априорным, то проблема, кого включать в состав региона,оказалась непростой. За основной критерий сразу приняли принадлежность к Западу(подразумевающую обычно также независимость от России) в прошлом, часто не принимаяво внимание изменчивости этого (как и любого другого) географического игеополитического понятия. Сомнений не вызывали только Польша, Венгрия, Чехия иСловакия. Именно эти страны оказались в центре внимания работы по историирегиона с красноречивым названием «Цена свободы», опубликованной сразу посляпадения «железного занавеса» и распада СССР. Автор, американский историкпольского происхождения Петр Вандич, считал Центральной Европой пространствомежду Балтийским, Адриатическим, Эгейским и Черным морями, а основанием дляпринадлежности к ней той или иной страны - глубокие связи с западнойцивилизацией.
Безпреувеличения можно сказать, что теперь, пожалуй, наибольшее влияние наформирование границ Европы имеет Европейский Союз, максимально подчеркивающийполитическую составляющую ментальной картографии. Впрочем, уходя чуть в сторонуот политики, стоит отметить, что исследования в области регионалистики часторассматривают это как путь к преодолению ограниченности национальныхнарративов. Хотя, по мнению норвежского исследователя Ивера Ноймана, регионывоображают и изобретают по тем же механизмам, что и нации. Соглашаясь с мнениемоб идеологической обусловленности региональных разделов, считаю все же, что,как и в случае с нациями, «видимость» не тождественна искусственности и не может быть исключительнопроизвольной, волюнтаристской, но должна опираться на определенныесоциокультурные реалии.
Какафористично заметил Тимоти Гартон Эш: «Скажи мне, какова твоя ЦентральнаяЕвропа, и я скажу тебе, кто ты». В западных исследованиях по европейськойистории Украина обычно отсутствует (редкоеисключение — «Европа» Нормана Дейвиса). Венгерская или румынская историографиитак же скорее равнодушны к Украине и не склонны рассматривать ее как составнуючасть «общего цивилизационного пространства». Иная ситуация сложилась в польской традиции, где одна (но неединственная) из концепций геоисторического развития региона отводит Украинезначительную роль, включая ее (по крайней мере, частично) в состав ЦентральнойЕвропы.
В1994 г. в «Варшавских украиноведческих тетрадях» известный медиевист,основатель люблинского Института Центрально-Восточной Европы Ежи Клочовский писал про историческуютрадицию приналежности Украины к Европе со временем принятия ею христианства,позднее усиленную возникновением «крайне плотной сети» греко-католическихприходов от Перемышля до Киева. Обосновать этот тезис был призван двухтомник«История Центрально-Восточной Европы» (2000) под редакцией Ежи Клочовского.Этот труд затрагивает историю территорий Польского королевства и ВеликогоКняжества Литовского, а также королевств Чехии и Венгрии.
Кстати,именно в рамках люблинского проекта по написанию новой истории стран данногорегиона появились «Очерки по истории Украины» Натальи Яковенко и ЯрославаГрицака, а также новые работы по истории Литвы, Беларуси и Польши. И разве неотчетливое историографическое переосмысления региона подчеркивается в историиРечи Посполитой пера Анджея Сулимы Каминского. Для него история этогогосударства - это прежде всего история гражданского общества и политическойкультуры. Автор ожесточенно критикует «исторический империализм», т.е.отождествление Речи Посполитой с Польшей в ее языковом и национальномпонимании. В книге редко употребляются слова «Польша», «поляки», вместо слова«шляхта» предпочтение отдается формулировке «граждане», а вместо термина«русины» используются слова «украинцы» и «белорусы». Очевидно, в данном случаеимеет место сознательная модернизация терминологии, что ведет к телеологизацииукраинского и белорусского национальных проектов, дабы сделать авторские выводыболее привлекательными для потенциальных читателей с востока (хотя работаКаминского до сих пор не переведена ни на украинский, ни на белорусский). Инымисловами, крайне важную проблему языка, используемого при описаниидонациональных эпох, автор решает, подчиняя ее современной логикеполиткорректности.
Принципиальноважным для Каминского является тезис о достижениях Речи Посполитой в областиразвития парламентаризма, местного самоуправления, укрепления гражданских прави религиозных свобод как результата участия и совместной работы всех наций.Отмечая исключительность этих достижений для тогдашней Европы, историкоткровенно замечает, что включение территорий до Днепра в состав ЦентральнойЕвропы «исторически обосновано» и является, в частности, «борьбой за будущее,опирающееся на традицию».
Интереснойи новаторской попыткой вписать наследие Речи Посполитой в национальный белорусскийнарратив является работа ГенадзяСагановича, написанная в рамках той же люблинской серии. Историк отмечаеттрадиционную «невостребованность» и неосознанность актуальности наследияВеликого Княжества Литовского и Речи Посполитой для Белоруссии. Так же, как и Каминский, Саганович подчеркивает,что «Беларусь (а также Литва, Польша и Украина) обладает богатымдемократическим опытым и глубокими традициями парламентаризма».
Влитовской историографии также заметно стремлениепересмотреть сложившийся образ Речи Посполитой. Остро переживая господство (так же,как в западной науке) традиционно-польского восприятия Великого КняжестваЛитовского и его населения как составной части польского государства и нации,литовские историки особое внимание уделяют федеративной или дажеконфедеративной природе взаимоотношений Литвы и Польши, постоянно балансируя награни весьма соблазнительного (сознательного или бессознательного)отождествления «Литвы» и «литовцев» XVII-XVIII веков с современным литовскимнациональным движением.
Сериюкниг, реабилитирующих Речь Посполитую, пополнила работа профессора Йельскогоуниверситета Тимоти Снайдера «Реконструкция наций: Польша, Украина, Литва,Беларусь. 1569-1999 гг.» (украинского перевода также до сих пор не существует).Принципиально отвергая национальный нарратив, Снайдер, основываясь на историческом материале запоследние 400 лет (1569-1999) пытается доказать возникновение после Люблинскои унии 1569 года многоэтнической,многоконфессиональной и многокультурной шляхтецкой нации, которую онаксиологически противопоставляет разрушительному современному национализму. Несекрет, что многочисленные фактографические ошибки и неизбежные сокращения -цена любой концептуальной исторической схемы. Книга Снайдера в данном случае неисключение. Важно, однако, само направление мыслей автора - весьмапоказательное для современной интеллектуальной ситуации с ее вниманием квненациональным формам политической организации и поиском историческихальтернатив национализму.
Интересно,что основная масса украинских историков остается в стороне от дискуссий оЦентральной Европе. Это наследие часто воспринимаетсякак чужое и по-прежнему противопоставляется мифологизированному образуказачества. Украинский политический и общественный дискурс практически не апеллируетк наследию Речи Посполитой. Польские авторы справедливо обращают внимание наневостребованность польских сюжетов в контексте мифа о принадлежностиукраинской Галичины к Центральной Европе. - в знаковых публикациях по данномувопросу обычно напрочь забывают о «наследии многонациональной Речи Посполитой» и акцентируют внимание на наследии АвстрииГабсбургов.
Польскаяконцепция Центрально-Восточной Европы не могла не вызвать ответа со стороныроссийских интеллектуалов, болезненно воспринявших исключение России из этогопространства. Привыкшая скорее к непосредственному разговору с Западом(достаточно вспомнить переписку Екатерины II с Вольтером о судьбе Польши -интеллектуального предвестника трех ее разделов), Россия должна была найтиответ на центральноевропейский вызов.
Особеннораздражало возведение Миланом Кундерой культурного барьера - отказ России вправе чувствовать себя жертвой коммунизма. Кундере оппонировал ВладимирМаксимов, вспомнивший о белочехах, которые не помогли победить большевизм, зачто пострадала их родина после войны. Болееизысканные аргументы предложил Иосиф Бродский, утверждавший, чтокоммунистическая политическая система «в той же мере является продуктомзападного рационализма, как и восточного эмоционального радикализма», авосточноевропейские интеллектуалы «стали жертвами геополитической истины,придуманной на Западе, а именно концепции деления Европы на Восток и Запад».Главной целью концепции «Центральной Европы» Бродский считал стремление статьчастью Запада.
Продолжили развил аргументацию Бродского историк Алексей Миллер, автор, пожалуй,наиболее серьезной и убедительной попытки деконструкцииЦентральной Европы как идеологического конструкта (см.: Новое литературное обозрение, 2001, № 6). Миллер иронизируетнад подходами, в соответствии с которыми восточная граница региона являетсярубежом между этой страной и ее восточным соседом, подчеркивая, что темаЦентральной Европы получила распространение благодаря Западу, а эссе Кундерыприписывает «предельную откровенность пропагандистского высказывания». Историк критикует модель полукоммуникации(пренебрежительно-снисходительное отношения к восточным соседям), виктимизациювосточноевропейских стран за счет России, и, прежде всего, концепциюЦентральной Европы как «пограничной Европы», за которой начинается варварство,не поддающееся цивилизации. Миллер оченьрезко отзывается о публикациях люблинского ИнститутаЦентрально-Восточной Европы, видя главный смысл понятия «Центральная Европа» «висключении или в ранжировании конкурентов, соревнующихся за привилегированноеположение в отношениях с Западом». Подчеркивая «сознательное сокрытиепольскости» новых концепций, Миллер считает, что она (польскость) «остаетсядостаточно неудачной маркой для продажи идеологических продуктов в восточныхсоседей».
Критикуконцепции Центральной Европы продолжил историк-полонист Леонид Горизонтов,выделив два альтернативных объяснения исторического процесса на«восточнославянских землях» - концепцию «общерусской» культуры и идею Центрально-ВосточнойЕвропы. В обеих этих концепцияхисторик отмечает и «рациональные зерна», и политиканство. Для Горизонтоваважно, что макрорегиональная концепция Центральной Европы недостаточноучитывает внутрирегиональные различия, например, «полностью включая в составЦентрально-Восточной Европы территорию современного украинского государства».Автор также обращает внимание на способность концепции Центральной Европыинтегрироваться с романтическими схемами украинской и белорусскойисториографий.
Итак,российские ученые оказались наиболее последовательными критиками концепцииЦентральной Европы. Не исключено, что отчасти острота их оценок объясняетсяреакцией на неспособность современной российскоймысли предложить (прежде всего Украине) другую, столь же привлекательную,концепцию.
Подытоживаяэтот краткий обзор, стоит напомнить, что каждая серьезная историческаяконцепция является продуктом современного мышления, а следовательно, неизбежно взаимодействует с актуальнымистандартами науки, политики и этики. Ментальные карты подвержены изменениям неменьше, чем карты политические. И сейчас, когда история вновь наивно претендуетна роль «учительницы жизни», она не может оставаться в стороне от процессов,происходящих в обществе. В этом контексте важен упомянутый Анджеем СулимойКаминским «выбор традиции» -разнообразию этого выбора в Украине можно и позавидовать, и посочувствовать. Содной стороны, диапазон этого выбора создает своеобразный символический резерв,давая возможность выдвигать конртаргументы на любой предложенный извне тезис. Сдругой стороны, сам этот выбор обладает большим или меньшим дискриминационнымпотенциалом по отношению к тем или иным соседям или даже регионам страны.Например, отождествление с интересами Речи Посполитой может привести кнедооценке или упрощению роли Крымского ханства и Османской империи в историиУкраины.
Вомногих современных научных и публицистических текстах Речь Посполитаяописывается не как империя, а как своеобразный прототип европейского сообщества.Ее историографическая реабилитация нередко опирается на достаточную давнюютрадицию идей польского федерализма, и ориентирована она на привлекательностьсовременной Польши для ее восточных соседей. Парадоксальным образом РечьПосполитая (которая в текстах эпохи Просвещения была синонимом хаоса иотсталости) предстает эталоном современности и развития (парламентаризма,гражданских свобод, веротерпимости). Свидетельство тому - и постепенный отказзападных гуманитарных наук от отождествления современности с национализмом и национальнымгосударством. Конечно, современные интерпретации нередко модернизируют иупрощают мир шляхетской демократии, о чем страстно и небезосновательно писалДаниэль Бовуа.
Тезисыо равенстве гражданских прав внутри шляхты и о шляхетском парламентаризме Бовуа называет «неошляхетским взглядом», аидею равенства и солидарности внутри рыцарского сословия - чистой идеализациейи не более, чем «риторической фигурой». По мнению французского историка, примерРечи Посполитой как «гражданского общества» весьма сомнителен, а тезис, что онабыла первой страной Европы, где воцарилось равенство гражданских прав, лишеннаучного обоснования.
Заслуживаетвнимания и вопрос о цене интеграции центральноевропейского дискурса инационального нарратива. Подавляющее большинство украинских историков пишетсвои работы в рамках своеобразного постсоветского «регионального подхода»,когда история присоединенных к Российской империитерриторий Речи Посполитой подразделяется в соответствии с современнымгосударственно-политическим принципом на историю «украинских, «белорусских» и«литовских» земель. Вопрос омаксимально адекватной, дискуссионной, учитывающей всю сложность вопроса работеостается крайне актуальным.
Говоряо познавательных возможностях концепции «Центрально-Восточной Европы» иперспективах его применения в историографии, отмечу, что она уже получилалегитимность и в польской, и в украинской, и в белорусской науке. При этомданная концепция столь же условна, как и прочие историко-географическиепонятия. Иными словами, она помогает увидеть и глубже понять одни стороны итенденции исторического процесса, однако - пренебрегая или умаляя другие. Каквсякая концепция, что стремится упорядочить хаос окружающей реальности, она весьма сильно этуреальность упрощает. Но и делает тем самым ее хоть немного более понятной.
Автор - историк, научный редактор "Полiт.ua"
