Новый подход к проблеме мирового развития, оформленный в "Монтеррейском консенсусе", важен еще и тем, что делает неизбежным глубокий пересмотр самой концепции государственного суверенитета, которая лежит сегодня в основе системы международных отношений. Заканчивается переустройство международной системы, которое началось после холодной войны. По сути, принципу незыблемости и неограниченности государственного суверенитета, как он был известен во второй половине ХХ века, в новом столетии места не находится. Вопрос лишь в том, в какую сторону будет изменяться официальное понимание государственного суверенитета.
Сомали в поисках "эффективного собственника"
После 11 сентября центральным в новой американской стратегии построения безопасного мира является понятие государств-неудачников, или, вернее, неудавшихся государств (failed states). Речь идет о странах вроде Афганистана, Сомали или Йемена, где государство распалось и не может поддерживать порядок, а потому становится источником терроризма, наркоторговли или незаконной миграции. В этом смысле пресловутые rogue states (государства-изгои) - это лишь одна из форм failed states: просто rogue states наносят вред другим государствам преднамеренно, а не в силу собственной неэффективности. Вся разница, с точки зрения Запада, в том, что в Сомали власть находится в руках десятка мафиозных баронов, в Северной Корее v в руках одного; пребывание у власти Ким Чен Ира показывает, что северокорейское государство v такое же неудавшееся, как и сомалийское.
Здесь, однако, встает вопрос: а откуда берутся failed states? Британский министр иностранных дел Джек Стро пишет в "The Financial Times: "Мировой порядок, выстроенный после второй мировой войны, не приспособлен для решения проблемы failed states". Министр совершенно прав, но дело еще и в том, что как раз послевоенный мировой порядок и сделал возможным появление failed states, объявив священным принцип неизменности существующих границ и необратимости раз обретенного суверенитета. До этого проблема решалась за счет "естественного отбора": неэффективные государства v как в мире бизнеса v распадались или поглощались более сильными соседями. В отсутствие такой конкуренции многие государства сегодня напоминают разорившиеся советские предприятия, которые давно не функционируют, но вместо того, чтобы подвергнуться процедуре банкротства, искусственно поддерживаются в состоянии перманентной комы.
Гипотетически можно было бы такие государства "закрыть". В самом деле, нельзя ведь сказать, что в той же Сомали вовсе нет никакой власти: там есть местные вожди, самые удачливые из которых могли бы после нескольких лет гражданской войны подчинить себе остальных и создать два-три авторитарных княжества. Наиболее эффективной такая стратегия была бы в случае Ирака, где существуют все предпосылки для быстрого складывания этнического государства курдов на севере и мусульманских сепаратистов v на юге. Отсюда же, впрочем, ясно и то, почему такой вариант неприемлем для Запада, который опасается эффекта домино: ликвидация Ирака как суверенного государства сразу дестабилизирует Турцию с ее курдскими сепаратистами.
мягкий суверенитет
Содержание "Монтеррейского консенсуса" показывает, что Запад выбирает другой подход к проблеме суверенитета v новое столетие будет веком "мягкого" суверенитета, выросшего на концепции гуманитарных интервенций 90-х гг. Объявляя государственность основой экономического прогресса, Запад тем самым гарантирует незыблемость государственного суверенитета и неизменность сегодняшнего "административно-территориального деления" мира. Запад подтверждает, что существующие сейчас failed states будут реанимированы и сохранятся как государственные образования.
Но сохранение принципа незыблемости суверенитета парадоксальным образом неизбежно означает отмену принципа неограниченности суверенитета: реконструировать failed states можно только грубо нарушая их суверенитет, вводя на их территорию войска, навязывая им выборы и западную модель политического устройства. Более того, увязывая финансовую помощь с политическими реформами, Запад фактически не оставляет странам третьего мира выбора: в перспективе те из них, которые откажутся от таких реформ (а значит, и от финансовой помощи), будут объявлены failed states. Работа этого механизма очень хорошо видна на примере Зимбабве. Зимбабве в полушаге от статуса failed state (или rogue state) v со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Для нынешней администрации США переход к риторике state building (строительства государственности) представляет собой довольно резкий разрыв и с собственными предвыборными обещаниями, и со взглядами влиятельных кругов политического истэблишмента. С одной стороны, такой переход был почти неизбежен. В Афганистане активное строительство государственности при помощи западных денег, солдат и экспертов уже началось. Расширение же войны с террором возможно только в том случае, если за бомбежками последует полномасштабная реконструкция, - это понимают в Вашингтоне, на этом максимально жестко настаивают Кофи Аннан и европейские и арабские союзники. Во время недавнего ближневосточного турне арабские лидеры дали понять вице-президенту Чейни, что атака на Ирак возможна, только если за ней последует полномасштабная социально-политическая реконструкция этой страны v никаких "разбомбил и бросил", как это было после войны в Заливе.
С другой стороны, для Запада эта риторика чревата стратегическим тупиком. Можно, конечно, навалиться всем миром и учредить государственность в Афганистане v но если этих афганистанов окажется пять, десять, двадцать (кандидатов предостаточно), то у Запада не хватит ни ресурсов, ни политической воли. Кроме того, ситуация вокруг Афганистана довольно уникальна. Когда же речь заходит о Сомали или Йемене, выясняется, что правовых механизмов, позволяющих реанимировать эти страны, нет. В конце прошлого года появилась идея ввести в международную практику процедуру суверенного банкротства v по аналогии с банкротством разорившихся корпораций. Но мировой порядок не предусматривает возможности введения внешнего управления.
Что остается? Рано или поздно Западу придется либо обносить соответствующие государства новой китайской стеной - либо все же "брать управление на себя". Вопрос в том, что окажется важнее: принцип нерушимости суверенитета или все же стремление к наведению порядка. Выработка (или невыработка) такого механизма внешнего управления и будет составлять в ближайшие десятилетия главную интригу в международных отношениях.
Монтеррейский консенсус и Россия
Что касается России, то для нее подобная перестройка всей системы международных отношений является скорее нежелательной. Во-первых, очевидно, что роль арбитра Запад присваивает именно себе. Никто не позволит России наводить порядок в failed state Грузия, так что миротворческие попытки там вызовут еще массу раздражения с обеих сторон. Во-вторых, первыми кандидатами на роль новых афганистанов являются все те же Ирак, Северная Корея и иже с ними; более того, в будущем кандидаты на роль failed/rogue state будут пытаться втянуть Россию в свои споры с Западом v и тут у Москвы будет большое искушение проявить независимость.
В-третьих, в ситуации, когда главным инструментом международной политики станет финансовая помощь, а не военно-техническое сотрудничество, Россия в обозримом будущем окажется почти лишена шансов проводить самостоятельную политику. Наконец, в практическом смысле еще не ясно, как новая доктрина затронет соседнюю Среднюю Азию и Кавказ; здесь, увы, возможны самые разные варианты.
