В конце начавшейся недели президентам Путину и Бушу предстоит третья встреча. Встреча будет проходить в рамках саммита АТЭС в Шанхае на фоне повсеместного оптимизма политиков и общественного мнения относительно динамики российско-американских отношений, а также на фоне продолжающихся бомбардировок и - либо начавшейся уже к тому моменту, либо ожидаемой - наземной фазы операции. По всей видимости, главной темой обсуждения должно стать будущее Афганистана после возможного, по крайней мере, чаемого, свержения талибов. Правда, позиции российской стороны, делающей (хотя бы на пропагандистском уровне) ставку на Северный альянс, будут выглядеть несколько хуже, чем в ходе предыдущего раунда консультаций месяц назад. За прошедший месяц, несмотря на постоянные бомбардировки военных объектов талибов и на то, что значительные их силы оказались оттянуты к пакистанской границе, Северный альянс не сумел продемонстрировать фактически никаких военных успехов. Непростой выглядит ситуация и для Соединенных Штатов: на пороге принятия решения о начале наиболее трудной и опасной фазы операции они могут рассчитывать либо на весьма шаткую поддержку, либо на неодобрительный нейтралитет ключевых стран региона. Настоящим и главным источником силы для США фактически является не поддержка мирового сообщества, но именно внутренняя решимость нации обеспечить свою безопасность, пусть даже ценой отказа от тех постулатов социальной свободы, которые являлись стержнем ее исторического самостояния. И именно по этой причине не следует преувеличивать значение "прорыва" в российско-американских отношениях: для США он в большей степени выглядит сегодня как тактический маневр, нежели как стратегема.
Центральным, пожалуй, дипломатическим событием прошлой недели для российско-американских отношений стала пресс-конференция президента Джорджа Буша, высветившая ряд подводных камней в российско-американских взаимоотношениях. И в выступлениях российского президента, и в ответах на вопросы журналистов президента американского доминируют две взаимосвязанные риторические темы v это война с терроризмом и окончание холодной войны. Однако достойно внимания именно то, что трактуются они при этом существенно различным способом.
Тема окончания холодной войны возникает у американцев всякий раз, когда речь заходит о расширении НАТО на восток и, особенно, о проблеме ПРО, а российскую позицию по этим вопросам они как раз и трактуют как реликт и наследие этой войны. Российский президент, как мы помним, предложил обеим сторонам отказаться от стереотипов времен холодной войны и предложил существенно смягчить российское сопротивление расширению альянса и созданию национальной ПРО (на что США твердо решились) в обмен на более тесное политическое взаимодействие НАТО с Москвой. Вот что заявил по этому поводу на прошлой неделе Джордж Буш:
Что касается противоракетной обороны, я жду-не дождусь встречи с моим другом Владимиром Путины в Шанхае, чтобы повторить ему еще раз, что холодная война закончилась-
Вопрос: Если он не согласится, выйдите ли вы из договора по ПРО уже в этом году?
Ответ: Я говорил г-ну Путину, что договор по ПРО устарел, обветшал и стал бесполезным. Я надеюсь, что Путин присоединится к нам и между нашими странами возникнут новые стратегические взаимоотношения.
Итак, различие американской и российской риторики очевидно. Если в берлинских выступлениях президента Путина освобождение от стереотипов преподносится как процесс двусторонний, то в глазах американского истэблишмента «освободиться от наследия» предлагается именно Кремлю, поскольку США от него уже освободились, предложив сломать «архаичную» систему соглашений по ПРО. Никаких намеков на взаимные уступки в заявлениях Белого дома пока не просматривается: «новые стратегические взаимоотношения» с США преподносятся как нечто вполне самоценное для России. Именно так дипломатические инициативы Путина рассматривает и западная пресса: International Herald Tribune прямо превозносит Путина и Блэра как двух лидеров, которые предложили видение нового мирового порядка, не потребовав для себя (в отличие от Китая и ряда арабских стран) никаких немедленных материальных выгод; аналитики беспокоятся, что если Запад наконец не «даст» Путину что-то реальное в обмен на его инициативы, российский президент может потерять поддержку и элит, и масс у себя дома.
Тема окончания холодной войны "удается" и Бушу, и Путину именно в связке с другой - с темой "войны с Терроризмом", которая, собственно, и должна стать основой российско-американского взаимопонимания. И в выступлениях президента Путина, и в глазах Запада российская позиция по борьбе с терроризмом неразрывно связана с чеченской проблемой. Для России признание чеченской проблемы частью проблемы мирового терроризма является важнейшим идейно-политическим дивидендом от ее участия в антитеррористической коалиции. В российской политической элите существует довольно распространенное ожидание, что Масхадов будет признан пособником бен Ладана, а докучливые господа из Вашингтона перестанут критиковать проводимые федералами зачистки.
По сути, Россия является лишь одним из целого ряда новоявленных американских союзников, для которых «война с Терроризмом» есть удобный случай разобраться под шумок со всевозможными сепаратистами, фундаменталистами, меньшинствами и оппозиционерами. Однако на практике все обстоит несколько иначе. Можно сколько угодно доказывать самим себе и Западу, что ситуация с Чечней вполне сопоставима, скажем, с действиями турецкой армии против курдов; тем не менее факт состоит в том, что проблема Курдистана в американском общественном сознании не существует, а проблема Чечни v существует, и очень даже заметно. Факт этот можно оценивать по-разному - как проявление непоследовательности, несправедливости или застарелых стереотипов, но это практически ничего не меняет. Характерно, что на совместной пресс-конференции Буша и канцлера Шредера во время визита последнего в Вашингтон 9 октября никто из журналистов не спросил: «Господин президент, а как обстоит дело с правами человека в Курдистане?» - или: «Господин президент, как вам не стыдно дружить с военным диктатором Мушаррафом?». Вопрос о Чечне, однако, встал вполне остро. В самом конце пресс-конференции прозвучало:
"Вопрос. Господин президент, считаете ли вы, что война, которую Россия ведет в Чечне, является войной против терроризма? Изменилась ли ваша точка зрения на эту проблему после 11 сентября?
Джордж Буш: "У меня состоялись очень хорошие беседы с Владимиром Путиным. - Я ясно дал ему понять, что высоко ценю его твердые заявления касательно американского стремления и стремления союзников бороться с терроризмом, где бы мы его не встретили. Я также дал ему ясно понять, что ему нужно уважать права меньшинств в его собственной стране. И он слушал очень внимательно, и я думаю, он оценил нашу последовательность. Еще в ходе первой встречи с президентом Путиным я выражал озабоченность взглядами его правительства на национальные меньшинства и обращением с ними. Так что моя позиция была очень последовательной.
Постольку организация «Аль Каэда» действует с ним по соседству, она должна предстать перед правосудием. - И я думаю, что мы найдем общую почву в борьбе с терроризмом. Но как я объяснил ему, нам будет трудно найти общую почву, если он подавляет свободную прессу и /или обращается с меньшинствами в своей собственной стране такими методами, понять которые западный мир просто не в состоянии.
Очевидно, что вопрос о сомнительной демократичности целого ряда новых американских союзников будет возникать вновь и вновь, и обозреватели уже настойчиво убеждают Белый дом быть разборчивее в своих военно-полевых романах и случайных связях. Россия, однако, стоит здесь особняком и в силу прошлого российско-американских отношений и своего имперского шлейфа, и из-за ее новорожденного стремления в Европу. Можно быть уверенным, что целый ряд видных политиков - от махровых консерваторов вроде Джесси Хелмса до либеральных леваков из журнала The New Republic - не дадут Белому дому забыть о гэбэшном прошлом российского президента, о судьбе НТВ и особенно о зачистках в Чечне.
Именно поэтому неверным было бы принимать тактические компромиссы, на которые идет Белый дом, за искренний разворот западного общественного мнения. Известнейший специалист по Восточной Европе Тимоти Гартон Аш задается в The New York Times вопросом, «как далеко мы должны пойти в своей готовности смягчить наши собственные стандарты, чтобы поддержать достойное восхищения стремление России к более тесному сотрудничеству с остальной Европой». International Herald Tribune идет дальше, помещая статью, автор которой заявляет: «Мы нуждаемся в русских сейчас, как некогда мы нуждались в Сталине, и если это означает, что наш президент смягчит свое давление по вопросу массовых убийств гражданского населения в Чечне, я это переживу». Очевидно, что речь идет о сознательном тактическом компромиссе, о «дружбе» весьма формальной, которая всегда может смениться холодной войной, когда в «друге» пропадет нужда. Уже упоминавшийся The New Republic пишет: «Мы продаем Чечню. И с тактической точки зрения у нас нет выбора. - С моральной точки зрения американская война с терроризмом и русская война с «терроризмом» различны как ночь и день».
И проблема здесь не только и не столько в антироссийских настроениях американских политиков, но в существенных провалах российской аргументации и "антитеррористической" риторики. Даже самые жесткие обращения Белого дома к чеченским сепаратистам с призывами прервать связи с международным терроризмом принципиально не меняют непростой ситуации в отношениях между кремлевскими пропагандистами и западными журналистами. Проблема в том, что и официальный Запад, и западный истэблишмент в массе своей никогда не призывали Масхадова к связям с этими террористами, так же, как на официальном уровне никто и никогда не вел речь о признании независимости Чеченской республики и не ставил под сомнение, что Россия имеет законное право навести порядок на своей суверенной территории. Речь, собственно, идет о методах, какими этот порядок наводится, о границах применения силы и о качестве российской операции, длящейся уже по сути шесть лет и все еще весьма далекой от сколько-нибудь удовлетворительного завершения. Попытка смешать две разные проблемы - проблему чеченских боевиков (которые действительно связаны с международным терроризмом) и проблему поведения российских войск (которые действительно нарушают права человека) - настолько очевидна, что может удовлетворить разве что потребности информационного обеспечения государственных новостных каналов, а западные СМИ заставляет едва ли не все исходящее из Кремля воспринимать как пропаганду.
Таким образом, при всей кажущейся тактической успешности (канцлер Шредер обещал «пересмотреть» свои взгляды на Чечню, а Белый дом признал связи чеченских боевиков с вездесущим Усамой), надежда, что под грохот афганских бомбежек проблема Чечни в отношениях России и Запада рассосется, вполне может оказаться несостоятельной в качестве стратегической линии. Парадоксальным образом проблема пересмотра российской риторики в отношении Чечни и коррекции всей политической линии Кремля в этом вопросе стоит сегодня в известном смысле даже острее, чем раньше. Именно потому, что США сейчас нуждаются в хороших отношениях с Россией, Чечня будет находиться в фокусе общественного внимания и в известном смысле определит спектр доступных нам альтернатив, оставаясь главным камнем преткновения в реальном диалоге с Западом. При всей, казалось бы, уместности традиционного жесткого путинского слога в отношении чеченских террористов, при всей убедительности нового контекста восприятия проблемы, ставка на то, чтобы "переубедить" Запад, доказать ему, что он заблуждался, оказывается эффективной лишь для составления дежурных выступлений г-на Ястржембского. По сути, чеченская проблема оказывается сегодня - в ситуации политической и экономической стабилизации, благоприятной для развития отношений с Западом - одним из главных ограничителей взаимопонимания и реализации действительно стратегических политических и экономических интересов России.
