Издательство «Директ-Медиа» представляет книгу немецкого философа Акселя Хоннета «Идея социализма. Попытка актуализации».
С распадом СССР многие поспешили списать социализм со счетов как неудачный эксперимент XX века. Немецкий философ Аксель Хоннет, ученик Юргена Хабермаса и продолжатель идей Франкфуртской школы, считает похороны социализма преждевременными: неравенство, экономические кризисы и другие противоречия капитализма никуда не делись и продолжают обостряться. В книге «Идея социализма» Хоннет предлагает пересмотреть опыт социалистического движения, чтобы сформулировать новую стратегию преодоления капитализма. Высоко оценивая вклад Маркса в целом, автор критикует недостатки его наследия: отождествление рынка с капитализмом, фиксация на индустриальной экономике и рабочем классе, игнорирование социальной свободы и демократии. Хоннет дает увлекательное описание истории социалистического движения, обращая внимание на ошибки его идеологов, которые придется преодолеть, чтобы реализовать альтернативу капитализму в современном мире.
Предлагаем прочитать фрагмент книги.
Первоначальная идея: снятие революции в социальной свободе
Идея социализма — духовный плод капиталистической индустриализации; она появилась на свет, когда после Французской революции оказалось, что революционные требования свободы, равенства и братства для значительной части населения остались пустыми обещаниями, а потому отнюдь не получили социального осуществления. Хотя само понятие «социализм» проникло в лексикон философских дискуссий уже намного раньше, а именно во второй половине XVIII века, когда католические священники усердствовали в разоблачении немецкой школы естественного права как опасного лжеучения; в то время используемый в полемических целях термин socialistae — неологизм, производный от латинского sociali, — имел в виду предполагаемую у Гроция и Пуфендорфа тенденцию к обоснованию социального правопорядка не на божественном откровении, а на влечении человека к «общительности».
От этого критического словоупотребления прямая дорога ведет затем к компендиям по юриспруденции конца XVIII века, в которых понятие «социалисты» обозначало в немецкоязычных странах прежде всего Пуфендорфа и его учеников; впрочем, тогда это слово уже утратило осуждающий характер и имело целью лишь нейтрально обозначить намерение дать секулярное обоснование естественного права во влечении к общительности. Но когда, спустя примерно тридцать лет, в 20-е и 30-е годы XIX века, в Европе вошли в обиход английские слова socialist и socialism, их значение не имело более ничего общего с первоначальным словоупотреблением в дебатах о естественном праве; сторонники Роберта Оуэна в Англии и фурьеристы во Франции пользовались обоими этими понятиями для самоназвания, как будто бы речь шла о вновь созданных словах, не связывая с ними каких-либо интенций вмешаться в философские споры об обосновании права. В этом новом словоупотреблении оба слова превратились, скорее, в «ориентированные в будущее термины движения» (Вольфганг Шидер), которые обозначают политическое намерение — через учреждение коллективных объединений содействовать тому, чтобы приблизить существующее общество к состоянию, которое вообще только и может быть названо «социальным».
Безусловно, стремления впервые сделать общество при помощи целенаправленных мероприятий «социальным» вообще существовали задолго до первой половины XIX века: вспомните только о попытках шотландских философов морали осмыслить человеческие чувства взаимного участия, чтобы вывести отсюда принципы благоустроенного общежития. Готфрид Вильгельм Лейбниц, не могущий вызвать каких-либо ассоциаций с социализмом, также в юности заигрывал с рассуждениями подобного рода, когда с политическими амбициями строил планы учреждения ученых объединений, названных поначалу «обществами» (Sozietäten); эти организации, наименованные затем «академиями», задуманные в духе платоновского идеала правления философов, должны были служить общему благу общества, поскольку выполняли не только образовательные и культурно-политические функции, но и несли ответственность даже за социальную включенность экономической жизни. В небольшой рукописи «Общество и хозяйство», написанной Лейбницем в 1671 году, об экономических задачах будущих академий говорится, что посредством финансовой поддержки бедных, а также обеспечения минимальной заработной платы они должны позаботиться о том, чтобы положить конец экономической конкурентной борьбе и таким путем утвердить «истинную любовь и доверительность» между членами общежития; в некоторых местах лейбницевские проекты звучат здесь так, как будто бы он предвосхищает те радикальные намерения, которые спустя сто пятьдесят лет Шарль Фурье связывал, должно быть, с учреждением своих кооперативов, окрещенных им «фаланстерами».
Правда, Фурье, когда он ковал свои планы кооперативного общежития, действовал уже при совершенно иных нормативных предпосылках, чем те, которые мог найти Лейбниц в своем феодальном окружении, ибо к тому времени Французская революция создала в свои принципах свободы, равенства и братства моральные требования к справедливому общественному порядку, на которые отныне мог ссылаться каждый, имевший намерение дальнейшего улучшения положения в обществе. Те мыслители и активисты, которые в 1830-х годах во Франции и в Англии начали именовать себя «социалистами», делали так в полном сознании этой нормативной зависимости от революционных новшеств, в отличие от Лейбница или других социальных реформаторов добуржуазных времен, которым приходилось понимать, что их проекты не покрываются политической реальностью, они могли апеллировать к уже институционализированным, удостоверенным в общем мнении принципам, чтобы выводить из них более радикальные следствия. Впрочем, с самого же начала не вполне ясно, каким образом вновь возникающие группировки, ретроспективно названные «раннесоциалистическими», пытались опереться на три нормы, утвержденные Французской революцией; между сторонниками Роберта Оуэна в Англии и двумя движениями, сенсимонистов и фурьеристов, во Франции хотя и существовал оживленный обмен мнениями начиная с 1830-х годов — сама мысль представляться «социалистами» впервые появилась после того, как в 1837 году Оуэн посетил Фурье в Париже, — но представления этих групп о содержании общественных изменений, которые должны быть целью их борьбы, были все-таки слишком различны, чтобы в них можно было заметить некую общую для них цель.
Исходным пунктом протеста против послереволюционного социального порядка у всех трех групп было, безусловно, возмущение тем, что осуществлявшееся в то же время расширение капиталистического рынка не позволяло значительной части населения претендовать на осуществление для себя уже обещанных принципов свободы и равенства; то, что рабочие и их семьи в сельской местности или в городах, несмотря на готовность много работать, были подвержены произволу владельцев частных фабрик и землевладельцев, которые по соображениям рентабельности вынуждали их жить в постоянной нужде и под угрозой обнищания, воспринималось как нечто «бесчестное», «постыдное» или просто «аморальное». Если бы мы захотели найти некий общий знаменатель для той нормативной реакции, которую вызывало поначалу у всех трех течений раннего социализма восприятие этого общественного положения дел, то целесообразно будет последовать на первых порах предложению Эмиля Дюркгейма. Этот французский социолог в своих знаменитых лекциях о социализме при попытке определить содержание этого понятия предложил считать общим для различных социалистических доктрин намерение вновь подчинить ускользнувшие от общественного контроля хозяйственные функции распорядительной власти общества, представляемой государством. Сколь бы значительно ни различались затем между собой в частностях отдельные течения социализма, тем не менее все они, по убеждению Дюркгейма, принципиально разделяют общее представление, согласно которому нищета трудящихся масс может быть преодолена только путем реорганизации экономической сферы, в смысле привязки осуществляемых в ней видов деятельности к общественно осуществляемому формированию воли.
