Участники: Дмитрий Ицкович, Алексей Муравьев, Федор Успенский, Дмитрий Афиногенов, Павел Уваров, Александр Немировский, Алина Багрина, Борис Долгин, Алексей Козырев, Леонид Блехер.
А. П. Козырев: Тут была затронута тема риторики политического действия, на самом деле, это вещи достаточно связанные, потому что то, что мы осмысляем и проговариваем, в том числе, публично, рано или поздно воплощается - или не воплощается по каким-то причинам, но так или иначе может воплотиться. И в связи с этим я, поскольку тут завелась хорошая традиция приводить примеры, тоже вспомнил о недавней своей поездке во Францию, где я делился своими впечатлениями о современной политической ситуации в России, и в качестве нарицательного употребил слово «Byzance» – на что мне сказали, что нет, это по-французски совершенно другое – это когда на столе много всего, когда богатый стол, обжорство – вот это «Вyzance». А то, что ты говоришь, - это «byzantin» – византийский. Очень интересно, что эти два слова существуют в повседневном французском языке как реалии из другой и весьма чуждой культуры для обозначения каких-то фактов действительности.
Что касается русской традиции, то Алексей Муравьев уже наметил линию Чаадаева в своем выступлении. Действительно, в своих «Философических письмах» Чаадаев выказал весьма негативное отношении к Византии, к монашеству, что мы находим потом и у Владимира Соловьева. Я напомню его слова из стихотворения «Панмонголизм» 1894 года:
Судьбою павшей Византии
Мы научиться не хотим,
И всё твердят льстецы России:
Ты - третий Рим, ты - третий Рим!
Я захватил с собой старый номер «Литературной учебы» с киносценарием «Третий Рим» Владимира Карпеца и Григория Николаева. По этому сценарию снят фильм в 90-е годы. Но надо сказать, что киносценарий, конечно, гораздо интереснее и богаче. Вот это в духе России перед Вторым пришествием – такая отработка идеи τὸ κατέχον, «удерживающего теперь». И, соответственно, интерпретация событий 1917-го года как отъятия удерживающего, явление иконы Державной, наступления пост-истории и все такое.
Но помимо Владимира Соловьева и его шурина историка-византиниста П.В. Безобразова, который был женат на его сестре Марии и который также весьма критично относился к Византии, существовал Константин Леонтьев, к которому теперь в современном политическом культурном дискурсе очень часто обращаются. Недавно отмечалось 120-летие его смерти, и в связи с этим даже в издательском отделе РПЦ проходила конференция. Когда я посмотрел ее программу, честно говоря, не появилось желания туда идти, хотя я в свое время писал о Леонтьеве, потому что там с помощью медиаресурсов, с помощью воспитания подрастающего поколения предлагалось транслировать великую идею византизма, которая «всех нас спасет». Риторика этого документа была совершенно потрясающая, которая вышла из департамента митрополита Климента. И ее следовало бы отдельно совершенно проанализировать.
Но вот у Константина Леонтьева мы встречаем действительно очень любопытную идею византизма как политической формы. Напомню, что у Леонтьева форма - это совершенно аристотелевское понятие. Форма – это деспотизм внутренней идеи, не позволяющей материи разбегаться.
Так он определяет форму византизма и славянства. И полагает, что всякая государственность, всякая цивилизация имеет одну политическую форму, в рамках которой она развивается, рождает, расцветает и умирает. И когда эта политическая форма отнята – цивилизация гибнет, а на ее руинах возникает какая-либо другая цивилизация, которая использует предшествующую как этнографический материал. Соответственно, византизм был такой политической формой для Руси.
Как Леонтьев определял византизм? Это уваровская триада: православие, самодержавие и народность - плюс, говорил Леонтьев, эстетика жизни. Это очень важный момент, дополняющий уваровскую триаду, но опять-таки лежащий совершено в романтическом русле. И, вообще говоря, есть предположение, что морфология как определенный подход к истории – попытка найти одну форму, из которой можно объяснить все.
Потому что, конечно, если мы обратимся к ткани переписки, общения людей по поводу того, что делать, куда двигать этот политический локомотив России, то в этой связи вспоминается очень интересное письмо Леонтьева о. Иосифу Фуделю. Это осень 1890 года, когда Леонтьев приезжает в Москву из Оптиной пустыни и встречает там Владимира Соловьев, а вышло уже к тому времени два издания «La Russie et l’Église Universelle». Леонтьев говорит Соловьеву (цитирую по памяти): "Что же вы, Владимир Сергеевич, так спешите в Рим? Почему бы нам восточную централизацию не попробовать? С центром в Константинополе?» На что Соловьев отвечает Леонтьеву: «Да я, Константин Николаевич, совсем даже не против. Надо взять Константинополь, он должен быть наш, и перевести туда Папу. А если Европа не захочет, то можно лоском пол-Европы этой положить». «Вот! – заключает Леонтьев, – какой, оказывается, на самом деле Владимир Соловьев. Это совсем не та его розовая христианская политика, которую он проповедовал ранее».
И, кстати сказать, 20 лет спустя, Розанов, который много болтал, но часто выбалтывал какие-то гениальные вещи, пытался проинтерпретировать заслуги Соловьева и его эту позицию, он в рецензии на русское издание «La Russie et l’Eglise Universelle» - перевод Рачинского вышел в 1911 году – пишет: «Соединить, слить, связать Notre-Dame de Paris с Кремлем – вот идея Соловьева. Слить величайшую поэзию, величайший пафос Запада и его католичества с самой душой Востока, со святой православною душою в ее лирике, в ее экстазе, как она выразились в одном слове – четыре буквы – ЦАРЬ!»
т.е. опять-таки мы здесь видим при всей ненависти Соловьева к Византии и византизму и всех упреках, брошенных в адрес Восточной церкви, что знаем на Востоке молящуюся церковь, но не знаем церковь делающую, социально активную, мы встречаем тот же самый конструктивизм, что и в идеях византизма у Константина Леонтьева. Т.е. мы можем что-то такое – что-то с чем-то соединить, поставить барьер, заслонку, заграды - и в результате так или так прекратится. Все кристаллизуется и «подморозится». «Нам надо подморозить Россию, чтобы не гнила», – говорил Леонтьев в «Варшавском дневнике» 80-го года. Ну, когда эти слова часто повторяют наши консерваторы и патриоты, не задумываются, что подморозить можно труп в морге. Или рыбу, которую поймали и которая уже сдохла, чтобы она дальше не разлагалась - ее надо подморозить, чтобы она не гнила. Нечто живое, органическое, развивающееся никакой подморозке не подлежит, это может его просто убить.
Еще один аспект, которого я хочу коснуться. Тут вставал вопрос реального влияния Византии на русскую культуру. С одной стороны, мы читаем «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона, которое написано по всем канонам византийской проповеди. Это середина XI века, и мы можем сказать, что литературная школа все-таки очень быстро была воспринята, по крайней мере, выдающимися представителями новой крещёной культуры. С другой стороны, если мы возьмем, допустим, русский храм, крестово-купольный храм, всегда идею о том, что он происходит из Византии, я воспринимал с определенной натяжкой. Мы воспринимаем Софию Константинопольскую, как нечто «чужеватое» русской архитектуре, а вот многоглавие, луковичные купола – ничего подобного в Византии не находим. Это скорее влияние восточной, может быть, персидской, может быть, индийской даже архитектуры. Тем не менее, все-таки, послемонгольской. Шатер, как элемент языческой архитектуры, унаследованный культовым зодчеством, по крайней мере, в Московской Руси, не несет в себе очевидного византийского характера. Язык, термины, слова, которые определяют архитектуру, – тоже в основном отнюдь не греческого происхождения.
Относительно того что делать, - то, конечно, можно положить на стол, как это делают видные наши государственные чиновники том по истории Византии, открытый на 13 странице, как у известного гоголевского персонажа, но, наверное, в общем-то, мало что от этого изменится. Впрочем, какие-то структуры, например, византийская политическая модель, модель взаимоотношения светской и духовной власти, так называемый «цезарепапизм», – не могут не учитываться в отношении власти и церкви в современной России.
Леонтьев в этом смысле замечательно говорил, описывая природу византизма, что государство должно быть «строго до свирепости», а церковь должна «смягчать нравы» и в определенном смысле должна быть автономнее, независимее, самостоятельнее, чем современная ему синодальная церковь.
Если мы возьмем сегодняшнюю церковную ситуацию, то мы увидим, что многие церковные вопросы решаются в тесной связке с властью, начиная с выборов Патриарха. И многие-многие другие вопросы современной церковной жизни решаются отнюдь не соборным путем, скажем так, а «по-византийски».
Вопрос в том – что с этим делать и как к этому относиться.
