Безбашенная готовность идти в тюрьму

Сейчас, когда реальная политика окончательно вынесена за пределы парламента, перед различными политическими силами возникает вопрос об инструментов политического действия. Среди признанных специалистов по некоторым из них – так и не зарегистрированная Минюстом Национал большевистская партия (НБП). Сегодня “Полит.ру” публикует интервью с лидером НБП, человеком обладающим почти десятилетним стажем уличной борьбы (он был бы и большим, если бы не перерыв на пребывание в заключении), одним из крупнейших современных российских литераторов Эдуардом Лимоновым.

Парламентская свобода кончилась в 1993 году – с разгромом Верховного Совета. И после этого парламент уже, безусловно, не был политическим полем, где можно заниматься политикой, там решали другие вопросы, тупо обсуждали и голосовали – это было место, где высказывали капризы политические партии и лидеры. ЛДПР голосовала за 100% законов представленных правительством, а КПРФ - за 70% законов, а в тех 30%, за которые они не голосовали, правительство меняло форму и проводило чуть позже. Так что парламентская политика закончилась не сегодня, а уже давно.

Теперь об уличной политике: мы росли и вырастали бок о бок с теми политическими организациями, которые существовали, когда мы образовались где-то в 1994 году. Мы учились у “Трудовой России” простым вещам: как следует заполнить уведомление о проведении митинга, пикета, а позже мы их превзошли, потому что они ходили молча, а мы ходили с криками, постоянным скандированием лозунгов. Это было коллективное творчество, кричалки часто придумывали на ходу. Я во главе колонны с мегафоном озвучивал их, все повторяли. У нас с самого начала были такие демонстрации – живые; в сравнении с молчаливой нестройной толпой мы, конечно, выглядели ново, агрессивно и интересно. Тем более, что у нас с самого образования партии в колоннах шла одна молодежь.

Мы привнесли и разработали сами всю эту методику и вплоть до 1997 года занимались этой стороной, таким скорее оформлением этих традиционных демонстраций. Но позднее мы уже не были удовлетворены этими юбилейными выходами, мы поняли, что они ничего не меняют в жизни общества. И где-то в 1997 году появляются новые методы. В мае 1997 года петербургская организация совершила захват “Авроры”, мирный захват: водрузили флаг, ребята приковались [наручниками]. Такая методика…

Постепенно это все совершенствовалось и в 1999 году ребята метали яйца в Никиту Михалкова за то, что он в обмен на финансирование его фильмов поддержал на выборах Назарбаева в Алма-Ате, а Назарбаев, по нашему мнению, является палачом русского народа в Казахстане, и продолжает преследовать и вытеснять. Постепенно развивалось творчество людей, личного состава партии: кто-то говорил, что сделаем так-то, кто-то подражал каким-то акциям, акции расширялись.

В том же 1999 году был феномен – захват башни моряков 24 августа в Севастополе. Приехали наши 16 человек и захватили башню клуба моряков. Они мыкались полгода, но мы их вытащили достаточно быстро, их даже украинцы не судили – не успели. Настроения общества было другим, в пользу подобных выступлений. Висели огромные полотнища: “Севастополь – русский город”, наш (НБП) флаг, бросались листовки “Кучма, подавишься Севастополем”. Мы как бы подбодрили русское население, забытое Россией. Это имело огромный резонанс. Это была единственная массовая акция со времен объявления независимости Украины. То есть кто-то напомнил Украине, что есть проблема Севастополя, которая никогда не сможет быть ликвидирована, потому что там столько русской крови пролито. Это символ России, и то, что украинцы взяли его себе – это, по крайней мере, политическая ошибка, неосторожность.

Позднее мы стали использовать акции, опробованные на Западе тем же Гринписом или отдельными индивидуумами, которые забрасывали тортами. На Западе это не было политическим актом, но мы превратили это в политику, т.е. точечные удары по VIP-персонам, которые в наших глазах олицетворяют власть, какую-либо несправедливость, - как знак протеста политической партии.

Наша девочка Алена Лебедева в Риге принца Чарльза цветами по лицу отхлестала, до этого швея-мотористка Надя Воронова на присуждении премии не то “Триумф”, не то “Овация” цветами отхлестала Горбачева.

Сейчас последние действия: национал-большевики облили майонезом Вешнякова, а в его лице - всю эту лживую систему выборов, весь этот обман, организованное преступление против народа, - вот таким образом он был наказан. Это не так безобидно, как кажется людям поверхностным. Часто нас упрекают, что это несерьезно. Но мы - несерьезные люди, а они – серьезные – сидят на своих задницах и ничего не делают. Мы делаем то, что мы можем делать в условиях этого полицейского государства.

Наши действия и поступки караются здесь достаточно тяжело. Вот сейчас Наташа Чернова сидит уже больше чем полмесяца в женской тюрьме № 6 за то, что бросила яйца в Касьянова. Ее обвиняют по статье за хулиганство, но наши действия всегда сугубо политические, и это ханжество – то, что государство пытается представить это как уголовные проступки или административные нарушения. Это разумные политические действия в условиях полицейского государства, которое пытается казаться демократическим.

Они очень слабые. Меня там не было, но то, что я слышал, говорит о том, что этим занимаются неумелые люди. И я сейчас вижу, что партии СПС и “Яблоко” вынужденно оказались в той же ситуации, как и мы – за пределами Госдумы… Я, вот, не представляю, как они будут бороться, в какую форму выльется их борьба. Может быть, их по-прежнему будут приглашать на телевидение, и они продолжат болтать…

А мы не ведем словесную борьбу, давным-давно мы отказались - с этим государством все ясно. Мы отказались от всех охов, вздохов и криков по поводу того, как все плохо, и то, что мы делаем – это балансируем на грани закона, не желая преступить его, и одновременно нуждаясь в таких острых акциях, потому что ничего другого у нас не остается. Нас уже 5 раз не регистрируют с 1998 года как общероссийскую партию.

Нам говорил представитель Минюста Тихомиров в Таганском суде в августе 1999 года, что вот, мол, нас уже свыше пяти тысяч и непонятно, что от нас можно ожидать. Вот это причина всех преследований: мы сумели организоваться благодаря нашей идеологии, благодаря нашему стилю, который близок к стилю молодежных организаций разных партий. Но даже с теми финансами, что у них есть, они не могут нас имитировать, потому что в наших действиях есть героизм, безбашенная готовность идти в тюрьму.

И если какие-нибудь завербованные “идущие вместе” высказываются - это всегда неприятно. Я видел их митинг у латвийского посольства: заорганизовано и официально. Он у них, по-моему, только на четвертый раз удался. “Идущие вместе” там стояли, скалились, смеялись, когда речь шла о том, что 900 тыс. русских в Латвии не имеют никаких политических прав вообще. Буквально многие десятки красных партизан, героев Великой Отечественной войны преследуются в Латвии, и тут стоят сытые, скалящиеся, такие мажорные мальчики и девочки. Это не мы, НБП – это крайне серьезно, это действительно ярость и злость целого российского молодого поколения.

А если попытаться описать историю митинговой культуры России, начиная с 80-х?

Мне сложно сказать, потому что я тогда еще в России не жил, я только могу описать, начиная с 1992 года. Когда собирались большие митинги, то они не были управляемы – в этом причина поражения оппозиции. Потому что в 1992-93 году митинги собирали до 300-500 тыс. человек, и одно только движение этих толп, хотя бы на Кремль, могло повлиять на политическую ситуацию в стране.

Но те, кто руководил этими толпами тогда (я тогда не руководил), они не решились и не поняли. Российская история могла быть другой, если бы, например, 17 марта 1992 года Ампилов не остановился на Манеже, предводительствуя 500-тысячный митинг, а повел бы людей в Кремль, то все бы изменилось. И были еще моменты: 9 мая 1993 года, когда можно было - власти были уже напуганы. И еще можно было, если народ бы имел цели кроме Белого дома 3 октября 1993, и умели бы выстроить людей и повести их на стратегические цели в Москве, то все бы выглядело по-иному. Но не хватило ни умения, ни храбрости.

17 марта 1992 года испугались и создали какой-то дурной постоянный президиум Верховного Совета вместо того, чтобы создать параллельное правительство и выбрать руководителя государства. Но мы уже вступали в другую эпоху: люди были напуганы тем, что происходило у Белого дома, массовыми убийствами, стрельбой из танков, люди покинули улицы и до сих пор на улицы в таком количестве и не вернулись. Но это ни о чем не говорит: история российских революций показывает, что между первой и второй, между 1905 и 1917 – 12 лет, и потом они опять появились на улицах. Сейчас, если бы появился очередной Гайдар, который провел бы шоковую терапию, люди вынуждены были бы снова выйти.

Сейчас нет никакого социального спокойствия, поскольку основные недостатки советского государства не ликвидированы, к тому же имеется дополнительный элемент социальной нестабильности – огромное неравенство между неимущими, до 70%, я слышал. И пока это существует, никаких проблем у НБП не будет. Всегда будут дети неимущих, будут беспризорные. Одних бы беспризорников хватило – их 2 млн. 800 тыс. Нам хватит людей недовольных, мы свое дело сделаем.

Безусловно!

А вы, как настоящий рефлексирующий интеллигент. Что после? Хорошая жизнь будет после. Мы знаем, мне просто лень говорить. Настолько меня подавляет то, что сегодня.

Я пока не совсем понимаю, что там удалось. Там пришла такая проамериканская группа людей к власти. Я думаю, вам любой скажет, что переворот в нашей стране – это одно дело, а переворот в маленькой, где 3 млн. населения, меньше Москвы, – это небольшая проблема. Но у Грузии свои проблемы: эти режимы, установившиеся в СНГ, и во главе их стоят, как правило, бывшие коммунисты и члены Политбюро.

У Туркменбаши и Лукашенко, Шеварднадзе и Алиева много общего. Эти режимы покоятся не на поддержке общества, а на поддержке слуг государевых, т.е. МВД, спецслужб –это тоже структуры советского времени. Они по-иному не могу жить и работать, они мыслят так: притеснение, угнетение. Они ни с кем не делятся властью. Вот посмотрите на Лукашенко: с одной стороны вроде прорусский, какую-то националистическую часть во мне это удовлетворяет – то что Лукашенко ориентируется на Россию, но то, что он одновременно гнобит любую инициативу внутри общества белорусского…

Во главе прозападных белорусских демонстраций идут люди с лицами НБП. Это говорит о том, что он один такой консервативный революционер в стране, а остальным он не позволяет этим заниматься. Если бы он был настоящим реформатором, то он бы разогнал свою милицию, и из этих же ребят, которые сейчас идут против него, создал бы себе поддержку и новые структуры. Но нет, он не может. Это все дегенеративные, реставрационные режимы.

И путинский режим ничем не лучше, чем режим Туркменбаши – он просто западнее. Туркменбаши поступает как человек ковров и пустынь, а Путин поступает как человек рядом с Польшей или Белоруссией, там идут западные нормы жизни, просачиваются. Но все равно это дегенеративные режимы, потому что российское общество очень динамичное, оно хочет свободы. Я давно замечал, что у нас государство старее, чем общество, у нас общество живее и интереснее. Оно даже в советское время ориентировалось на все лучшее и интересное. Оно рвется к современности, а к нам пришел опять человек в сапогах, и вот он нам решает. Один полковник мне запросил 14 лет строгого режима, другой полковник меня посадил, и теперь я при таком же полковнике живу. Меня это никак не устраивает – ни меня, ни партию, ни еще много людей.

А что рейтинг? Я не знаю, кто его видел, этот рейтинг. Вот недавно были выборы, и даже по официальным данным 46% не пришло на выборы из 109 млн. Мы призывали к этому, и правильно сделали, что не явились. И сейчас уже призвали к бойкоту выборов президента. И вот вам рейтинг: из 109 – 59 млн, а 50 млн. – не пришло. И еще 40 млн. не вписанных, и это не могут быть только дети до 18 лет. 90 млн. получается против – вот вам и рейтинг. Из тех 59 млн., кто участвовал, 37% выбрали Единую Россию. Т.е. мы живем... Возможно, это старики – такой электорат, который боится всего нового, они всегда голосуют за тех, кто у власти. Мы живем под гнетом доживающих свою жизнь, нединамичного, пассивного большинства.

Если на уровне московской милиции, то, наверное, но это не моя проблема. Это не национализм, а ксенофобия – то, что у нас в низших слоях населения, это ненависть к чужому. Сознательный национализм – это не ненависть к человеку с рынка, это система ценностей, обоснованная. Здесь можно разграничить: имперский национализм, например, не имеет ничего общего с национализмом маленькой нации, например, латышей. Имперский национализм обязан включать в себя многие народы, и при очевидной доминантности русской культуры, это не значит, что мы должны презирать всяких татар. Он строится на других основах – на принципах натурализации.

Будь ты грузин, Багратион, - но ты подданный Российской империи. Вот это система и моих взглядов. А то, что ментам нравится, что Лужков гоняет торговцев с рынка, это не ко мне.

Рогозин – приспособленец. Он уже много раз это доказал на протяжении своей карьеры. Он подтолкнул Госдуму к решению о размежевании границы с Литвой, и по этому договору мы навсегда лишились Клайпеды, например. Хотя это город, который никто никогда не включал в состав Литовского государства. Есть только телефонный звонок Сталина Снечкусу: “Я хочу, что бы завтра над Клайпедой развевался Литовский флаг”. Телефонный звонок не может быть причиной присоединения территории. И вот товарищ Рогозин, сын и племянник генералов КГБ, сейчас выступает как защитник Калининграда и русских. Это не моя выдумка, меня об этом конкретно информировал депутат Госдумы Виктор Алкснис. Я привожу только один пример. Рогозин – это еще один жулик, который кривляется, а потом оседает где-нибудь в кресле Госдумы. Это все соискатели благ, а не радетели за страну.

К сожалению, парламентская деятельность и публичная политика вообще людей жесточайшим образом опускает. Вот то, что произошло с демократами - с казалось бы умной Хакамадой и с разумным Явлинским – это же касается и людей из другого лагеря, того же Ампилова. Они себя сожгли, банализируя себя, выступая по телевидению по каким-то ничтожным поводам. Люди уже устали от этих тонн слов.

Политик в первую очередь представляет политическую организацию. А когда у человека нет политической организации, как у многих, то этот человек ничего не стоит. Кто собственно говоря Рогозин? Был у него Конгресс Русских Общин – эта организация давно заброшена. Вот ходят такие соискатели, кто больше популистски что-то скажет. Вот и Лужков говорит: Севастополь – русский город. Но что ты сделал, у тебя же столько денег?! А он тут дома строит для отставных офицеров. Никаких действий от этих людей… И когда народ смотрит, он хоть социально не развит, но интуиция у него есть: ложь-то он различает. Отсюда такое недоверие к большой политике. Мы когда-нибудь в очень скором времени получим от людей огромное количество признательности за то, что мы есть, за то, что мы выстояли в эти поганые годы, что мы давали о себе знать.

Кто-то попытался сказать парадокс. За 4 года была создана система личной власти нынешнего президента. И это не просто опасения, это уже создано. Так и будет Гепрокуратура орудием инквизиции, вряд ли нужно больше. Но это система личной власти. И этот парадокс, который вы предложили, он близок к истине. Это традиционная Российская система, запрещающая. И тогда конечно: либо в Кремле, либо в тюрьме.

Это все создавалось как сплав – единый и неделимый. Партию создавали люди с определенными воззрениями и стилевыми, и политическими. И когда я проиграл выборы в 1993 году в Твери в 172 округе, я в ходе выборов был потрясен дремучестью избирателя. У нас такое количество пенсионеров, что они все забивают. Мы, кстати, предлагали лишать пенсионеров избирательных прав. Ты уже не созидающий член общества, поэтому не имеешь права диктовать свою волю растущим.

Я помню, как приехал к Дугину за неделю до этого и сказал: “Саша, если я проиграю, то мы должны будем основать совершенно другую партию, на других, неполитических даже основаниях. Выявить новую породу людей и учить их с самого начала”. Дугин сказал, что в политику лезть не хочет, но поможет на правах куратора или там еще что-то. Так и получилось: когда я проиграл, Дугин внес правые идеи, правую идеологию, романтику определенную.

Сначала я был готов воспеть героя, но так как героев не оказалось, пришлось становиться в каких-то случаях и самому героем.

Я обычно не теоретизирую над жизнью. Я делаю какие-то вещи. Появляются проблемы, - я их решаю одну за другой. Не закрывая глаза, а мужественно глядя в глаза судьбе. Нужно было сидеть в тюрьме, я собрался и сказал себе: “Ты сидишь в тюрьме, поэтому живи в тюрьме, занимайся делом. Я себя ввел в определенное состояние и готов был сидеть”.

Нет, ну это смотря в какой тюрьме, в Лефортово ты слишком много времени один, а в тюрьме Саратовской, например, людей много, телевизор. Все равно всегда можно устроиться. Можно, например, спать днем, работать ночью.