Говорят, что образование – это то, что остается, когда забывается все, чему учили.
Расхожие фразы обыкновенно содержат элемент парадокса, может быть, за то их и любят. Если все забыто, что же осталось?
Оптимист скажет, что это как в загадке "А И Б СИДЕЛИ НА ТРУБЕ." Пусть "А" упало, пусть "Б" пропало – нам осталось "И", возблагодарим же судьбу. "И" как раз и есть самая полезная вещь (скажет оптимист), это умение пользоваться справочным материалом, отличать доказанное от недоказанного и фальсифицировать (собственные) гипотезы, чтобы их проверить – а также понимание, когда они требуют проверки.
Пессимист поддержит своего привычного оппонента из анекдотов – дескать, в самом деле, кроме "И", нам рассчитывать не на что. А это "И" есть самая унылая вещь на свете: иллюзия, что ты знаешь толк в том, в чем ни разу так и не разобрался (этот неловкий момент забывается первым), детская дружба или студенческое товарищество, превращенные во взрослые "связи", уверенность в своем праве пускать пыль в глаза профанам, размахивая знаменем Alma Mater (если, конечно, у нее есть подходящее знамя).
Наверное, как всегда, оба правы: если стакан наполовину пуст, то он же наполовину полон. В конце концов, задача образовательной системы – дать образование тем, кто хочет и может его взять, то есть, по меньшей мере, предоставить людям возможность выбора между опциями, обозначенными выше.
Как это сделать, совершенно неочевидно. Как-то раз мне случайно довелось поработать один год вместе с замечательной командой энтузиастов, которую собрал ученик Н. Н. Константинова Олег Гриценко (теперь он преподает в 179 школе химию и географию). Они старались учить школьников весело, поощрять в них всяческую инициативу и дух сомненья, неизбежную рутину свести к минимуму. В то время – а было это начало "нулевых" – они набрали математический класс и параллельно в соседней аудитории обучали бывших беспризорников. Детей пятнадцати лет нужно было учить складывать в столбик, таблицы умножения они не знали. В походы и в геологические экспедиции дети из соседних аудиторий ездили вместе. Получалось вроде бы неплохо: не знаю, как судить о результатах, но сам процесс шел отлично. Школьники были с преподавателями на "ты", имели право отвода учителей (но не злоупотребляли), с большой охотой изучали старославянский. Мне было сообщено, что при обсуждении программы команда учителей по каждому пункту задается вопросом "зачем". То есть, зачем это изучать, и даже более жестко – почему в своем будущем школьник не сможет обойтись без этого. Тогда я удивилась и попросила указать мне один конкретный факт или технический навык, без которого школьник заведомо не сможет обойтись в своем будущем. Автор концепта секунду подумал и сказал что такого, быть может, и нет, но это неважно. Из дальнейшего разговора я вынесла представление о том, что (а) лишние и даже вредные элементы стандартного обучения, вроде "отступите ровно пять клеточек справа и две сверху", удобно резать именно под этим лозунгом; (б) если ты работаешь со школьником, ты должен быть уверен в том, что знание, которое ты намерен ему сообщить, в жизни ему будет необходимо – тогда ему передастся твоя уверенность, и он будет хорошо учиться, радуясь своей избранности и посмеиваясь над беднягами, которым приходится отступать клеточки. Может быть, это только моя интерпретация, но факт, что "зачемный" принцип буквально не применялся, и фактически был не более чем вдохновляющей метафорой.
В. В. Розанов, который в свое время работал в школе и имел соображения о том, каким должно быть образование, ненавидел в современной ему системе отсутствие видимой цели, понятной школьнику (писал, что воину понятна "великая цель" его обучения, монаху понятна, а гимназист, напротив, может быть уверен, что цели нет), и с разных сторон порицал неизбежное отчуждение, также заложенное в системе. "Мы с этими именами (в истории), с этими движениями, делами, походами, усилиями, соединяем в уме своем тысячи подробностей; но для того, кто ничего не соединяет с ними, не одевает ни одно имя живою плотью, не представляется ли русская, французская, греческая, всякая история какою-то странною толкотней тысячи ног, ступни которых он видит, головы же и туловища над ними не может рассмотреть, - и, однако, почему-то должен непременно запомнить, какая нога кому принадлежит. [...] Поистине, какое-то odium humani generis [ненависть к роду человеческому (лат.)] может невольно возникнуть при взгляде на эти вереницы людей, которые так долго жили и так мало переменились, жили повсюду и все с теми же лицами, не научились ничему из опыта жизни, кроме как поворачивать с юга на север или с запада на восток и потом обратно." Розанов полагал, что учебники истории детям не нужны, а нужно работать с первоисточниками. Кроме того, нужно делать уроки длинными, с тем, чтобы каждому предмету можно было предаться с душою, сосредоточенно – а самих предметов должно быть меньше. Тогда, в конце XIX века, уже было принято критиковать новое поколение за короткий "attention span", неумение подолгу держать внимание на одном предмете. Считалось, что современная молодежь больше не читает книг, предпочитая газеты, и были опасения, что периодическая печать убивает книжное дело. Но ненависть к учебникам у В. В. Розанова, по-видимому, превосходила его стремление к сосредоточенности. Многие помнят чудесное место из дневников ("ПЕРЕД САХАРНОЙ"), поэтическое во всем, в частности, в том, как оно ставит в тупик читателя:
N-ня, опустясь на пол и положа тетрадь на кушетку, сидела в труде. Два часа ночи.
(Билибин: "Теоретическая арифметика" 21).
Но что "я", "мы" не понимаем...
- Может быть, Мусин Пушкин (Попечитель СПб-ского учебного округа.) понимает? Мотает головой.
- Может быть, понимает Кассо? Тоже мотает головой.
- Но ведь вы все хорошие люди и развитые? Обе головы утвердительно кивнули.
По прочтении может показаться, что речь идет об арифметическом факте – всякое общее кратное двух чисел делится на их наименьшее общее кратное. Сформулированно неуклюже (мало ли, древний учебник), но вроде бы вполне понятно, хотя кто их знает, министра и попечителя. А. Шень, наткнувшись на это место, не поленился, однако, разыскать учебник Билибина и найти соответствующую страницу (номер 53). Из текста, предпосланного утверждению о кратных, видно, что в его формулировке просто опечатка. На самом деле речь идет об общих кратных трех чисел.
93. Пусть данные числа суть A, B, C. Общие кратные чисел A,B,C обладают двойным свойством: они суть общие кратные чисел A и B и суть кратные числа C.
Видели сейчас, что все общие кратные чисел А и B суть кратные их наименьшего кратного, которое назовём буквою M, и взаимно. Отсюда следует, что вместо того, чтоб искать числа, обладающие двойным свойством: быть общими кратными чисел A и B и кратными числа C, можно искать числа, обладающие двойным свойством: быть кратными M и кратными C.
Отсюда вытекает:
Общие кратные двух чисел суть общие кратные наименьшего кратного двух их них и третьего числа
В последней фразе должно быть: "Общие кратные трех чисел..." Доказывать же в этом месте ничего не требуется, поскольку эта мысль как раз завершает доказательство.
Эти примеры показывают, что в системе принципов, согласно которым берешься строить образование, бывает заложена большая неопределенность. Да и сам думаешь, что нацелен на одно, а на самом деле имеешь в виду другое, невыразимое словом или по крайней мере трудно декларируемое намерение. Так, исходить из потребностей школьников в будущем может быть, и разумно, если обладаешь достаточной информацией о будущем. В какой-то мере на будущее можно воздействовать посредством образования. Скажем, если учить детей бить гомосексуалистов, то в будущем они, скорее всего, смогут применить полученное знание на практике: распространять видеоролики, где записано, как они бьют гомосексуалистов, или скрываться, если вырастут людьми с нетрадиционной ориентацией. Но даже самоисполняющиеся пророчества не обладают высокой предсказательной силой. В 90-е годы в МФТИ готовили будущих научных сотрудников в видах грядущего прогресса – а обстоятельства сложились так, что им пришлось переквалифицироваться в менеджеры. Вузы стали готовить менеджеров, но и в их числе, как говорят, наступило переполнение.
Локально, если ты энтузиаст и тебе просто нравится учить детей, с какого-то момента этих трудностей для тебя не существует. Ты входишь в детскую аудиторию, как в море, ты можешь в тысячный раз рассказывать очередным школьникам один и тот же факт, и тебе не скучно, потому что вслед за ними ты видишь его новыми глазами – даже догадываешься, как соотнести его с тем, с чем и не думал соотносить раньше. Для тебя будет праздником, если кто-то из учеников тебя превзойдет, а иначе ты будешь тосковать и считать, что год не удался. Если бы все учителя были такими, можно было бы и не пытаться жестко выстроить систему образования, а положиться на их интуицию и наплевать на неопределенность. Но, по-видимому, таких учителей на каждое поколение не больше, чем гениев в любой области – не так чтоб уж очень мало, но на всех не хватит, даже если относиться к ним бережно.
Жить в мире, где не каждый из нас гений, тоскливо, конечно, но приходится. Эта беда вполне может быть связана с тем, что в детстве нам помешали развивать свои естественные способности. Если так, есть надежда вырваться из этого порочного круга и не помешать, в свою очередь, детям – шанс, может, один на миллион, но попробовать стоит. Хотя бы потому, что альтернатива – прислушиваться к людям, которые требуют "перестать соблазнять дебилов видами на образование, дать им возможность спокойно сесть у телека с пивасиком, не мешать им и не портить им аппетит". Странное требование, дебилов ведь вообще трудно сбить с толку – скажем, сами эти люди, как правило, считают себя интеллектуалами, будучи дебилами, и это нисколько им не мешает.
Расчет на то, что к чему-то хорошему могут приблизить реформы "сверху", пока не представляется осмысленным. "Верхи" явно не могут, если бы и хотели. Технические ходы вроде аккуратной разработки единого государственного экзамена несут в себе очевидные всем системные ошибки, и не последняя из них – слишком узкое толкование понятия"справедливого конкурса". В чем цель экзамена? Нам говорят: в том, чтобы понять, что ребенок усвоил из предыдущего обучения, и может ли он учиться дальше. Допустим. Пусть задания экзамена достаточно хорошо продуманы, чтобы по результатам можно было составить об этом представление. Но это будет представление как о способностях ребенка, о его желании учиться и его добросовестности, так и о том, как его учили – и эти два фактора невозможно разделить.
Даже в предположении, что каждый ребенок может понять, хорошо его учат или плохо, а каждый родитель может найти своему ребенку хорошую школу или заработать на репетитора – это экзамен не только для детей, но и для родителей. На нем проверяется, оказался ли родитель социально / финансово состоятельным, захотел ли он и смог ли подсуетиться и найти ребенку хороших учителей. Если это не так – всем школьникам, из плохих школ или из хороших, должны быть созданы условия для честного соревнования. Как – неизвестно. Если же это так, то обе стороны экзамена, и конкурс детей, и соревнование между родителями, должны быть сделаны максимально прозрачными. Как – неизвестно. Выделять государственные кредиты на репетитора для малоимущих? Нам скажут – это профанация идеи образования; репетитор ведь есть не что иное, как организм, паразитирующий на несовершенстве бесплатной образовательной системы. Вывешивать рейтинги учителей, сумевших заинтересовать почти всех учеников в классе, а не только пятерых отличников? А как их составлять – ведь в каждом классе бывает по несколько учителей, а сколько-нибудь объективная статистика существует только по результатам экзаменов. При текущих условиях как минимум странно звучит требование "соревноваться честно и не списывать", обращенное к детям: у этого бегуна личные сапоги-скороходы, у этого ковер-самолет, у этого шапка-невидимка, а ты беги себе босиком, да смотри, не срезай углы! Вон у товарища простые фирменные кроссовки, а ничего, бежит и показывает неплохой результат. А вот этих камушков мы нарочно насыпали, чтобы проверить упругость ваших подошв. А как исправить положение, неизвестно.
Представление о том, что честность – это удобно, именно в смысле житейского комфорта, вообще-то первое, что должно оставаться от образования, "когда забудется все, чему учили". Иногда и забывать все необязательно.
