Генпрокуратура как правящая партия

Полезно довести обсуждение отставки Генерального прокурора до жестких тезисов, поскольку они прямо касаются главных вопросов политического анализа – о политическом устройстве России, мощности президентской власти и о преемнике. Следует также специально отметить номинацию полпреда в Приволжском округе Александра Коновалова в качестве игрока первого плана.

1. В 2000-е годы единственной настоящей политической партией России является Генеральная прокуратура. Генпрокуратура и ее руководитель были публичными авторами крупнейших политических действий этого периода, прежде всего борьбы с несистемными элитами – с олигархами, с региональным и центральным начальством. Ни президент, ни легальные политические партии не рискнули полностью публично «присвоить» эти достижения. Владимир Путин даже время от времени дистанцировался от силовых действий своей «опричнины». В одних случая он не мог дозвониться Генпрокурору (дело НТВ), в других принимал решения вынужденно, по настоянию Владимира Устинова (арест Ходорковского).
2. Понятно, что, имея в виду передачу власти в 2008 году, можно либо опираться на Генпрокуратуру как на «правящую партию» – единственную партию политических поступков, либо всерьез заняться расформированием прокуратуры в этом качестве, ее деполитизацией. Другие «реальные партии» выглядят блекло на фоне собранности и цельности Генпрокуратуры и стоящего за нею силового лобби. И Дмитрий Медведев, и Сергей Иванов, и другие «официальные преемники» пока целиком находятся в серой зоне административных действий и пиара, у них нет и, возможно, уже и не будет самостоятельного политического содержания.
3. Сила Генеральной прокуратуры, а также всей партии силового государственничества, в России 2000-х так велика, что любая политическая власть и любая альтернативная партия должна была бы думать о ее деинсталляции. В некоторый момент казалось, что в определенной опасности находится даже нынешний президент. Отставка Владимира Устинова говорит о сохранении более или менее сильных позиций Владимира Путина, по крайней мере, внутри своей администрации. Однако в этом заслуга и самого Генерального прокуратура, а также Игоря Сечина и других «членов партии»: по идеологии и конструкции Генпрокуратура – это потенциальная партия путча, охраняющая существующую конфигурацию и физиологически противостоящая любому переходу, как когда-то Александр Коржаков. Она интригует за изменение сценария «преемника», лоббирует продление власти Владимира Путина и разрыв с Западом. Понятно, что сценарий путча трудно провести спокойно – для этого таки нужен сам путч. Пока играется партия преемника, поэтому Владимир Устинов исчерпал себя на этом высоком посту.
4. Сценарий деинсталляции Генпрокуратуры кажется маловероятным. Как уже давно очевидно, повестка текущего политического периода – это справедливость. Но операционная справедливость в ситуации институционального коллапса не может достигаться как сложный баланс, но возможна как прямое и «справедливое» раскулачивание, борьба с разными врагами народа. Как раз только что начался цикл охоты на чиновников – теперь уже уровня губернаторов и мэров крупных городов, то есть уровня достаточного для того, чтобы возбудить народные массы. Поэтому вероятно, что Генеральная прокуратура все-таки будет использована в своем политическом качестве, и более того, это наиболее удобное место для преемника. Генпрокурор сейчас (в ситуации идеологии справедливости) – то же, что премьер-министр при Борисе Ельцине (в ситуации идеологии реформ).
5. Из претендентов на эту ответственную позицию называются Дмитрий Козак и Александр Коновалов. Понятно, что первый – «администратор» и «законник», он годился бы скорее для начала расформирования Генпрокуратуры в качестве политического института. Другое дело – Александр Коновалов, который быстро усилил известность и влияние на разрешении сложной ситуации в Башкирии – и в связи с зачисткой мирных граждан в Благовещенске, и в связи с жестким конфликтом хозяйственных интересов региональной власти и центральной. Коновалов смог бы быть лицом, прямо ответственным за будущий парад коррупционных скандалов в кампании «народ и прокуратура против чиновников». К тому же он удобен тем, что у него пока нет жестких, московских завязок в кремлевских «башнях».
6. Есть, впрочем, оптимистический сценарий отказа от института прямого насилия в качестве механизма преемственности власти. В принципе, можно было бы провести политику по ослаблению Генпрокуратуры за счет других институтов. В последние годы ее усиление происходило за счет ослабления позиции судов и МВД. Для страны было бы правильно, наоборот, усиливать судебную власть, что тоже можно делать на теме коррупции и справедливости. Но, боюсь, это «слишком сложно для цирка». Понятно, что за оставшееся время никакой другой политический институт не сможет соперничать с нынешней Генпрокуратурой в теме «справедливости».
7. В заключение – о русском институте избранного царя – преемника. Он, конечно, не выбирается, а избирается. Но это не значит, что изберут любого – народу преемник должен оказаться по сердцу. Это накладывает определенные антрополитические ограничения на это лицо. Лицо перво-наперво должно быть – преемнику нужно его сделать. Оно может быть обретено в ритуале победы в некотором конфликте, в характерном жесте: Борис Ельцин на танке и его «загогулины», «упасть – отжаться» Александра Лебедя на фоне его роли в конфликте в Приднестровье, «мочить в сортире» Владимира Путина на фоне второй чеченской. Можно достроить ряд российских политиков, которые смогли сделать себе лицо высшего сорта – примерно ясен тип фигуры и параметры ее мощности. Одна из важнейших привилегий и обязанностей «избранного царя» в России – правильно угадать того, кто на это будет способен.