Наше правительство уже триста лет является европейцем, как говорил Александр Сергеевич Пушкин. И снова чуть ли не единственным.
Правительство у нас, к сожалению, сейчас состоит в основном из Владимира Путина, в том смысле, что ни от кого другого ответственности за российскую политику или ее часть не дождешься. А про президента мы и раньше догадывались, что Европу (и Германию в частности) он очень любит.
Тема безвизового режима (и вообще всяческого сближения) с Евросоюзом - вообще главная внешнеполитическая тема России, начиная с 2000 года. То есть были темы и более яркие (терроризм, Ирак или Грузия), но интеграция с ЕС – самая упорная и тугая.
Часто высказывается предположение, что тяготение Владимира Путина к европейцам – это ширма, имитация, прикрывающая, так сказать, азиатское лицо тирана. Думаю, что такая точка зрения происходит от недостаточной любви к российской истории. Все-таки наш президент – это не захватчик с Марса, а порождение русской культуры, к тому же избранный лидер. А русские правители начиная с Петра I, в том числе и кровавые диктаторы, самоопределялись как европейские правители и полем приложения амбиций считали европейский континент.
Так что дело не конкретном человеке на должности правителя России, а в большой инерции культуры. Короткий период истории, когда Брежневу по болезни было лучше дома, чем за одним столом с западными лидерами, закончился, потому что был аномалией. Даже Сталину было спокойнее разговаривать с Черчиллем, чем сидеть в Кремле и тупо бояться давно заслуженного покушения. Разговаривая с Черчиллем, он был представителем великой страны, а дома – всего лишь серийным убийцей, закрывающим на замочек личный графин с водой.
Парадоксальным образом, после короткого максимума слияния России и Европы – после падения берлинской стены и открытия границ, мы очень быстро пришли к ситуации нового разъединения. Почти осуществлена мечта антироссийских политиков, заключающаяся в том, чтобы «положить конец многовековому бесцеремонному вмешательству России в дела Европы». Вернее сейчас это уже полностью правда. Интересная интрига России с Германией и Францией вокруг Ирака только стилистически продолжала культуру союзов, господствовавшую в европейской политике вплоть до начала холодной войны. По-настоящему «вмешаться» Россия уже не может даже на территории бывшего СССР.
В «Отечественных записках» (№4 за 2004 год) была опубликована любопытная дискуссия западных историков о России. Американский историк Мартин Малиа, написал книгу «Россия глазами европейцев», в которой на интереснейшем материале спорит с «антирусской точкой зрения» и утверждает, что Россия – это по культуре европейская страна, просто хронически отстающая на полвека и поэтому предпринимающая титанические усилия, чтобы догнать Запад. Французский историк Ален Безансон, находясь под впечатлением споров вокруг Югославии и славной, но бессмысленной высадки российского десанта, утверждает, транслируя «польский взгляд», что европейские черты России – это внешняя оболочка модернизаторских усилий царей, а сама русская культура – вообще дикая: «Ее история учит нас, что ей нельзя верить на слово». Журнал публикует также ответ Малиа на статью Безансона.
Политически этот спор отражает выбор между политикой изоляции и недоверия к России и политикой сближения. Проблема в том, что такие большие, фантастические проекты типа той или иной формы объединения России с ЕС не по зубам никому из существующих политиков в Европе. Нужно бороться за облегчение визового режима, но нужно и понимать, что грандиозные проекты возможны только в результате чуда. Правда, именно чудо является исторической специализацией России внутри европейской культуры. Отсюда понятный страх – никто не знает, что получится в результате очередного грандиозного эксперимента. Понятно только, что во время движения в Европу, произошедшее на праздники правительство попросило свой народ не мешать, так что гуляние, ограниченное множеством запретов в Москве досталось в основном иностранным туристам.
Если анализировать выступления российских лидеров на саммите Россия-ЕС, скорее есть желание пройти техническим образом – через постепенное движение в сторону облегчения визового режима, через ВТО и т.п. Это все, вроде бы, и хорошо (только с ВТО много вопрос - неясно детальное конкретное содержание договоренностей и то, как они отразятся на нашем бизнесе). Кажется, есть идеологическая проблема – она называется «прагматизм».
9 и 10 мая самые яркие высказывания Путина были обращены к государствам Прибалтики. И слова «про дурацкие претензии» были как бы легализованы лидерами Евросоюза и США, которые в День Победы не могли слишком явно высказываться относительно «неоднозначной» роли России в прошлом веке.
Однако основной объяснительный ход Путина можно назвать «критическим реализмом»: мол, все большие империи вели себя как большие империи, в результате чего маленькие страны страдали, поэтому чего нам каждый день извиняться, надо смотреть в будущее:
«Я полагаю, что в 1918 году в результате Брестского мира состоялся сговор между Германией и Россией. И Россия передала часть своих территорий под контроль Германии фактически. С этого началась сегодняшняя эстонская государственность. А в 1939 году состоялся другой сговор между Россией и Германией. И Германия возвратила назад России эти территории. В 1939 году они вошли в состав Советского Союза. Хорошо это было или плохо? Сейчас не будем говорить об этом. Это история».
Это антиидеологические описание, своеобразный призыв к отказу от «больших идей» типа «прав наций», «справедливости» или «демократии». Кажется для политики это очень слабый ход: реализм не позволяет ничего осудить или оправдать («это – история») и найти смысл общего дела и поступков, не позволяет восстановить преемственность (или демонстративный отказ от продолжения той или иной политики) государства. Это фактические повторение фразы Владимира Путина во время избрания на второй срок, когда он сказал, мол, какие исторические задачи, будем просто много работать. А «много работать» - это вполне буржуазный фразеологизм, много работать нужно, чтобы много зарабатывать. А на идеологии больших заработков для конкретных людей трудно отстроить целую страну.
Еще хуже это для России, где большие идеи и грандиозные проекты – это национальный спорт, где поэт больше, чем поэт, и даже «Beatles» больше чем «Beatles» (не говоря уже о «Rolling Stones»).
Интересно в этой связи замечательное шоу-турне Дж. Буша. Начиная с Клинтона, а может, даже и раньше в американской политики сильно стилистическое влияние революции 60-х, начало проявляться засилье тех яппи, которые когда-то были хиппи. Смотрите хоть прекрасный танец американского президента в Грузии, шоу на площади свободы в Тбилиси, сравнимое, возможно только с выступление группы «Queen» в почти еще советском Будапеште.
Советский Союз рухнул во многом из-за того, что слушая рок-н-ролл, мы думали, что на Западе народ близко подошел к решению важнейших экзистенциальных проблем (и нельзя смеяться над перестроечной наивностью, потому что она была честной), в том числе проблемы свободы. То есть в результате эха неофициальной «низовой» культуры, во многом, кстати, антибуржуазной.
Сейчас протест стал частью продюсерской работы и телекартинки, впрочем, фантастически хорошей. Работа по превращению жизни в имитацию настолько успешна, что если американская и французская молодежь в 60-е действительно болели утопиями и социальным окаянством, то революция, скажем, на Украине уже была инкорпорирована в шоу-бизнес, в картинку, и желание быть как все «нормальными», «европейскими», то есть усредненными.
Так серый прагматизм идет рука об руку с имитациями второго порядка, со все еще красивыми, но уже не совсем живыми копиями искренней жизни.
