В бизнесе, связанном с массовой информацией, сложилось суждение о том, что сообщения из Чечни – это не новости. В том смысле, что для таких сообщений просто нет потребителя: «никому это не интересно».
Ужасы типа вчерашнего вторжения боевиков в Ингушетию напоминают нам, что мы живем в парадоксальном мире. Главные, жизненные для страны темы находятся на как бы периферии общественного мышления, где-то между проблемами фразеологии певца Киркорова и очередным прорывом канализации в райцентре.
Но стоп! Меньше всего хотелось бы делать банальные и потому бессмысленные выводы о свойствах «обывателя», потребителя «мыла» и стерилизованных под самый корень теленовостей.
К тезису «Глас народа – глас Божий» следует относиться не как к красивой античной метафоре, а как к указанию на существо дела. На самом деле настоящая большая беда не может не быть внутри смыслов, которые можно увидеть в разговорах во дворе, у прилавков, за станком, а в нашей традиции еще и увековечиваются в анекдотах. Если только единая страна существует.
«– Шерлок Холмс, вы с вашими талантами давно могли бы упрятать за решетку всех лондонских преступников. Почему вы этого до сих пор не сделали? – Элементарно, Ватсон! Если я это сделаю, то у кого я буду покупать опий для своей трубки?» Есть и специальные анекдоты о Чечне – сплошь об обменных и товарно-денежных отношениях между военными и боевиками. Примерно в том же ряду, что и про гаишников.
Проблема есть, и она больше, чем антитеррористическая цензура и сама антитеррористическая операция. Вообще-то СМИ после вчерашнего в первую очередь должны были бы обсуждать действия военных и российскую политику на Кавказе. Это и возникло как тема: почему учения «Мобильность-2004» заняли силовиков, но не там, где нужно: ни координации, ни связи, ни разведывательной готовности в Ингушетии не было.
И почему министром обороны как раз вчера обсуждалась «административная реформа» в военном управлении, но как-то странно, через коммунальный вопрос о полномочиях Генштаба, а не через существенные проблемы боеготовности армии?
Но назавтра новости из Северного Кавказа войдут в область шума, перестанут быть новостями, поэтомк никакой ясности в обсуждении всего добиться просто не получится. Почему так происходит? Новость становится новостью не потому что что-то грохнуло, а потому, что произошедшее пишущими и читающими людьми наделяется смыслом.
Президент в 1999 году фактически объявил, что проблему Чечни власти решат сами, а от общества требуются только регулярные поставки призывников и сотрудников силовых служб. Эта сделка была выгодна – одной головной болью как бы стало меньше. Политики и генералы таким образом обессмыслили тему: «Там, как всегда, плохо, мы, как всегда, этим занимаемся, и становится лучше - как всегда».
Технически этот метод обессмысливания можно назвать локализацией общественных конфликтов. Вот, скажем, арестовали одного олигарха, возникла проблема: как отреагируют остальные, не поднимут ли бучу? Надо объяснить, что это единичный случай. Понятно, что все не так, но чем больше людей в это поверят, тем проще будет сажать остальных, если возникнет желание. Поймали «оборотня в погонах» – так надо объяснить, что это атака не на всю милицию, а так - преодоление отдельных недостатков. Взрыв в метро – тоже надо было объяснить, что это отдельный случай.
Но политика, в отличие от серии отдельных случаев, имеет логику и развитие. Так что замалчивание большой беды, наверное, локально полезное в секретных военных операциях, есть признак политической слабости и бессмыслицы.
Фокус с обессмысливанием важнейших общественных бед мог удаться только потому, что Россия и ее общество до сих пор не вышли из спада и распада. Теракт, Чечню или милицию можно сделать локальными проблемами только тогда, когда житель областного центра считает теракты в Москве московским делом и даже в чем-то справедливым наказанием заносчивым и богатым столичным жителям. Когда москвич считает инородцев да и иногородцев опасными чужаками, претендующими на кусок столичных привилегий. Когда на самом деле всем все равно, в одной ли стране Грозный, Москва и Новосибирск или в разных.
Кроме такой тенденции распада, есть, естественно, память о едином целом и тенденция к усилению страны. Вот только в “работе с гражданами” эксплуатируются именно распад, ненависть и разделение: “кавказцев” и русских, бизнесменов и социальных иждивенцев и т.п. Нынешняя консолидация – это согласие не замечать сложные вопросы, а в остальном – распад. Потому что сложные вопросы как раз и объединяют страну.
Правда, что вне зависимости от того, будут ли федеральные, московские и региональные власти эксплуатировать ненависть и распад или нет, в исторической логике Россия не может не предпринять попытку объединения и, соответственно, усиления. Есть и опробованная в ХХ веке торная дорожка такого единения в противовес распаду и неспособности правящего класса решать сложные вопросы. Называется “фашизм”, по его первому, итальянскому пониманию – сильной общенародной связки. И это уже точно не Путин. И точно не “единая Россия”. И точно мало не покажется.
Боевики вошли в Ингушетию 22 июня, конечно, не случайно. И Кадыров был убит 9 мая не по стечению обстоятельств. Враги позволяют себе играть с важнейшими объединяющими страну смыслами. А мы делаем вид, что это все – не наша проблема.
