Арсений Рогинский, председатель правления Международного историко-просветительского и правозащитного общества "Мемориал":
Все в жизни меняется, но главные наши проблемы - все те же, что и многие десятилетия тому назад, и вокруг них по-прежнему ведется внутренняя дискуссия в сообществе российских правозащитных организаций.
Первая - это проблема под названием "правозащита и политика". Тридцать лет назад это было для нас главной проблемой. Чем мы занимаемся? Защитой прав или свержением советской власти? Одни с искренней убежденностью говорили: "Мы занимаемся защитой прав человека, а что там творится в политике - это дело второе". Другие отвечали: "Это только форма, но на самом-то деле стрелы наши метят гораздо выше". Мне кажется, что эта проблема соотношения чистой правозащиты и политики осталась нерешенной до сегодняшнего дня.
Обратите внимание на то, что в деятельности правозащитных организаций вызывает самый живой отклик у окружающих. Разве это наша каждодневная работа по защите прав конкретных людей и социальных групп? Нет! Это участие правозащитников в разрешении проблемы Чечни, которая, между прочим, только до некоторой степени может быть названа проблемой прав человека. Таким образом, правозащитники как бы присвоили себе право говорить не только о правах человека, но и о многом другом - о Косово и о Чечне, об Ираке и об ультиматуме, предъявленном Россией Грузии... Разве это правозащита? Но совершенно очевидно, что в сознании общества все эти заявления по этим вопросам, как и наша реакция на попытку восстановления памятника Дзержинскому, - это именно то, чего от нас ожидают. Если мы молчим, то нас упрекают за это и настойчиво спрашивают, что мы по этому поводу думаем. Что это? То ли мы вышли за пределы своего мандата, то ли в этом какая-то российская специфика, при которой правозащита есть все - и правозащита и, во многом, политика...
Вторая проблема гораздо более частная, но ей тоже несколько десятилетий. Это проблема того, какие права вообще должны защищать правозащитники - гражданские и политические или социальные и экономические. Я очень хорошо помню упреки конца 70-х, когда нам говорили: "Если вы хотите завоевать в народе подлинную популярность, вы должны заниматься защитой прав в области здравоохранения или прав пенсионеров и тому подобное, а вы все про свои гражданские и политические..." Потом на эту тему был очень бурный спор в середине 90-х, а сейчас господствует широкое толкование, когда к правозащите относят и общества инвалидов, и экологов, и тех, кто борется за права политзаключенных.
И наконец, уже точно не меньше тридцати лет мы стоим перед проблемой "правозащита и власть". Есть традиционный взгляд, согласно которому правозащитники это вечные оппоненты, противники власти, и это верно. Но единственная ли это роль? Я напомню вам сахаровский Комитет прав человека, который еще в 70-х годах говорил о диалоге с властью и предлагал себя власти в качестве партнера для диалога. А в прошлом году прошел Гражданский форум, смысл которого, по сути дела, был в том, чтобы на самом высоком уровне произнести слова "переговоры", "равноправное партнерство", "диалог". За год, прошедший после Форума, выяснилось, что со стороны власти практически нет готовности к серьезному разговору, да и сами правозащитные организации не больше готовы к этому. Хотя провалов было очень много, но кое в чем есть и успехи, и реальный диалог не прекращается, несмотря на все сложности.
Вот эти три проблемы, связанные между собой, мне кажется, и создают тот интеллектуальный питательный бульон, в котором ежедневно варятся тысячи людей, так или иначе причастных к правозащитной деятельности. Тем, как мы решаем для себя эти проблемы, в конце концов определяется наша гражданская активность, от этого зависят наши отношения и с обществом, и с властью.
Юрий Джибладзе, президент Центра развития демократии и прав человека:
Слушая сейчас Арсения Борисовича, я думал о том, что те проблемы, которые он описал, на самом деле хорошо видятся с расстояния в тридцать, вернее, почти уже в сорок лет, когда анализируешь демократическое движение, начавшееся в середине 60-х годов. Но подавляющее большинство сегодняшних неправительственных организаций все-таки имеют не такой колоссальный опыт. Российское сообщество НПО существует примерно лет десять, и я хотел бы рассмотреть проблемы и задачи именно большинства нынешних, не так давно созданных неправительственных организаций, в особенности те проблемы, которые проявляются в провалах в диалоге с властями и в трудностях нашего взаимодействия.
У нас есть серьезные претензии к власти, однако и нам самим предстоит еще многому учиться, чтобы стать более эффективными.
В этом смысле те слова, которые произносились на Гражданском форуме и впоследствии в отношении роли и возможностей гражданских организаций, это, конечно, в значительной степени аванс. По большому счету, мы как сообщество пока не представляем какой-то влиятельной силы, способной с опорой на широкие круги населения профессионально разрабатывать предложения по изменению государственной политики, профессионально проводить переговоры и контролировать потом выполнение договоренностей.
Конечно, в этом отношении у нас есть некоторые достижения. Но если объективно оценить то, что мы можем, и какую силу мы из себя представляем, то нужно признать, что нам много еще над чем нужно работать. Например, большинство наших гражданских организаций не имеет пока массовой общественной поддержки. Конечно, существует определенный круг непосредственных получателей нашей помощи, но если спросить любого человека на улице, что он знает о гражданских организациях, в лучшем случае он назовет две-три, причем две из трех, скорее всего, окажутся международными вроде "Гринпис" или "Международной амнистии".
Это представляет собой не только политическую проблему с точки зрения возможности влиять на изменение ситуации в стране, но и проблему этическую, моральную, потому что, общаясь с обществом и властью, мы все время говорим о том, что представляем общественный интерес. А есть ли у нас на самом деле этот мандат, или мы сами себе его присваиваем - это открытый вопрос.
Другая сторона этой проблемы состоит в том, что в отличие неправительственных организаций в странах с давними демократическими традициями, у нас очень мало организаций, в деятельности которых участвовали бы в качестве добровольцев, активистов сами граждане. Большинство наших организаций - это небольшие группы подвижников, энтузиастов, профессионалов, существующие без такой подпитки. Кроме того, во многих организациях, особенно правозащитных, мало молодых людей. На этот недостаток поддержки со стороны молодых людей обращают внимание многие эксперты, и это тоже очень существенная проблема.
Еще одна проблема, стоящая сейчас перед нами, - это консолидация гражданского общества, неправительственного сектора вообще. За последнее время вызовы Гражданского форума, многое в политике властей и другие ситуации подтолкнули многие наши организации к работе в коалициях, в сетях и тому подобное, однако мы пока еще плохо умеем вырабатывать общую повестку дня, базироваться на общих ценностях и налаживать сотрудничество более широкое, нежели выполнение какого-либо совместного проекта. Так, наш Центр не раз пытался организовать солидарные действия различных организаций, представляющих интересы групп, дискриминируемых по разным признакам - организаций инвалидов, религиозных организаций, организаций, защищающих права женщин. Механизм дискриминации во всех этих случаях схожий, и проблемы одни и те же, однако добиться совместных действий пока не получается.
Теперь о том, о чем говорил Арсений Борисович - о способности правозащитных организаций влиять на власть. Старейшие правозащитные организации уже больше 30 лет заявляют свою позицию в отношении тех или иных политических событий и процессов, происходящих в стране, однако для подавляющего большинства существующих организаций вопрос влияния на принятие решений только недавно встал на повестку дня, а для многих он и по сей день не стоит. Многие из них ограничены рамками своей миссии - помощи конкретным людям, и только в последние годы такие организации начали приходить к пониманию того, что бессмысленно все время пытаться исправить последствия ошибочной социальной или другой политики: для того, чтобы реально изменить ситуацию, нужно оказывать на ее влияние на стадии принятия решений. Сейчас тех, кто пришел к такому выводу, становится все больше и больше. Это не только правозащитные организации; это гораздо более широкий круг, который условно можно назвать "организации, защищающие права и интересы". Но для того, чтобы от осознания задачи перейти к реальным действиям, им еще очень много придется сделать - вырабатывать экспертно-аналитические возможности, осваивать технологию ведения переговоров и так далее.
И последнее. Только недавно наши гражданские организации по-настоящему стали входить в международный контекст. Не просто делать совместные проекты с международными организациями, но и пытаться реально влиять на политику международных и межправительственных организаций, таких как ООН, Совет Европы и даже международные финансовые институты. И, что самое важное, влиять на их политику не только в отношении России, но и вообще в том, что касается решения более общих вопросов международного характера. Мы только начинаем разворачиваться в этом направлении, и здесь для нас еще непочатый край работы.
Светлана Ганнушкина , руководитель юридической сети "Миграция и право" ПЦ "Мемориал":
Говоря о правах человека, мне хотелось бы сделать акцент на втором слове - "человек". Я не очень понимаю, что такое "правозащитник". В свое время я была очень удивлена, узнав из азербайджанской газеты, что я являюсь правозащитницей, но, видимо, так и должно происходить - кто-то другой должен тебя так назвать, не может человек сам себя объявить правозащитником.
Так какими же правами мы занимаемся? Мы пытаемся помочь человеку, помочь ему жить достойно, пытаемся помочь ему обрести нормальные человеческие права. Это в первую очередь социальные права, но когда мы пытаемся добиться их реализации, мы сталкиваемся с тем, что они не реализуются из-за нарушения гражданских и политических прав. А попытки добиться соблюдения гражданских и политических прав для людей, которые нас окружают, приводят к тому, что мы начинаем заниматься уже менее конкретными вещами - мы требуем соблюдения законов, а далее переходим к тому, чтобы участвовать в их изменении и разработке. Но ведь просто так никто законы менять не будет. Законы меняются в связи с определенной политикой в государстве, и, следовательно, мы приходим к тому, что должны заниматься политикой.
Мы идем в политические комиссии, на переговорные площадки с властью, не боясь утратить свою правозащитную чистоту, потому что мы помним о том, что послужило для нас начальным импульсом к этому. Мы делаем это, стремясь добиться того, чтобы в нашей стране были такие законы, чтобы человек чувствовал себя здесь достойно.
Что касается сотрудничества с государством, то, на мой взгляд, такое сотрудничество есть естественное стремление общественных организаций. Общественные организации, если это не организации маргиналов, которые просто реализуют свою потребность в абстрактном протесте, изначально настроены на сотрудничество с государством, потому что каждый из нас понимает, что те проблемы, которые мы хотим решить, невозможно решить никому, кроме государства. Конечно, мы настроены на сотрудничество с государством, но на сотрудничество как равные партнеры.
Что же сейчас происходит с этим самым человеком, человеком, который нас интересует - каждым конкретным человеком, который обращается к нам за помощью? Человек этот в России, на мой взгляд, больше не существует. Его для власти нет, и в этом смысле ситуация хуже, чем была при Советской власти. Тогда существовало хотя бы абстрактное, риторическое представление о человеке - "человек - это звучит гордо", "все для блага человека" и так далее. По крайней мере, это декларировалось, хотя в целом интересы государства, безусловно, доминировали над интересами личности. Сейчас нет и этого. На примере правительственной комиссии по проблемам миграции, в которую я вхожу, я вижу, что даже соображения с точки зрения выгодности или невыгодности для государства тех или иных мер, затрагивающих интересы людей, не принимаются во внимание. Сейчас доминируют не государственные интересы, а корпоративные. Почему общество испытывает большое разочарование в деятельности правозащитных организаций? Оно разочаровано и в нас, и в демократии, и его можно понять. Тот самый конкретный, живой человек рассчитывал на то, что государство повернется к нему лицом, но этого не произошло. Это разочарование он переносит на нас и на демократические институты, на которые раньше возлагал свои надежды.
Наша задача сейчас - восстановить ценность человека, этого живого человека из плоти и крови и добиться того, чтобы наше государство повернулось лицом к нему.
