Перед самым Новым годом вся, как говорили когда-то, прогрессивная общественность ополчилась против молодой женщины-судьи. Тех, кто решился публично сказать слово в защиту Ольги Боровковой, можно было пересчитать по пальцам: Ассоциация юристов России, какие-то мало кому известные Молодые юристы да зампред Совета Федерации.
Когда из интернета негодование выплеснулось на улицу и по соседству с ее квартирой стали расклеивать нехорошие объявления, судье выделили охрану. И правильно сделали.
Двадцатишестилетняя Ольга Боровкова и вправду вела себя словно солдат на передовой. Уже омоновцы молча наблюдали за митингующими в неположенном месте оппозиционерами, уже охранники в спецприемнике № 1 вступали в крамольные беседы с заключенными, а она по-прежнему держала оборону, одна против всех.
Эти «все» вступились за одного - голодающего Сергея Удальцова. Не стану здесь разбирать причины его голодовки, как и то, почему за ним тянется целый букет административных правонарушений и последнее из них (последнее ли?) - несанкционированный пикет Центризбиркома двухмесячной давности, за который Боровкова назначила ему очередные 10 суток административного ареста.
«Удальцов не выполнил законных требований сотрудников полиции, призывая граждан к участию в несогласованном пикете, а при задержании оказал сопротивление», - судье Боровковой пришлось через газету «Известия»,
разъяснять мотивы вынесенного ею постановления, разумеется, в привычном протокольном стиле.
Насчет сопротивления не знаю, в интернете ходит снятый при задержании Удальцова ролик, где нет никакого сопротивления, хотя с призывами так оно, вероятно, и было. Впрочем, не стану рассуждать о существе дела, с материалами которого не знаком, тем более на днях, уже в Новом году решение Боровковой было «засилено» Тверским судом.
А вот о том, что всех обеспокоило в первую очередь – о здоровье пламенного революционера – Боровковой было сказано следующее:
«Что касается состояния здоровья Сергея Удальцова, в судебном заседании он принимал активное участие,… об оказании медицинской помощи не просил… Никаких сведений о наличии у Сергея Удальцова каких-либо угрожающих жизни и здоровью заболеваний ни он, ни защита в заседании не представили».
Какие такие сведения еще нужны были, не знаю. Имеющий уши давно услышал о голодовке, а имеющий глаза – увидел, в каком состоянии Удальцова увозили из суда. Но Боровкова в чем-то права – по действующему закону процесс формален, если суду и вправду не представили «сведений», значит ничего такого и не было.
И, тем не менее, можно же было отпустить голодающего с миром, сделав предварительно внушение и строго предупредив, чтобы впредь чтил административный кодекс? Или нельзя?
В других странах мне приходилось бывать в мировых судах на процессах, которые вели умудренные опытом (обычно адвокатским) немолодые юристы. Однажды в Англии мировой судья, к моему удивлению, прочел целую нотацию обвиняемому в административном проступке, а потом сказал, что прощает его, но что это в последний раз.
Между тем сама суть института мирового суда состоит не в том, чтобы иметь второстепенных судей с меньшей зарплатой для рассмотрения малозначительных дел. Мировой судья, по идее, – это уважаемый и известный в округе человек, решающий дела и по закону, и по совести, способный и стремящийся привести спорящие стороны к миру.
Такой, между прочим, была и российская традиция, возникшая полтора столетия назад в день Великой судебной реформы, в тот, по словам Анатолия Федоровича Кони, «светлый весенний день..., когда с горельефа, украшающего ворота старого арсенала на Литейной, спала завеса, и впервые заблистали слова "правда и милость да царствуют в судах"».
Вряд ли следует объяснять, что мировой судья в наши дни – это, как правило, молодой человек, еще вчера секретарь судебного заседания или помощник судьи, а завтра - федеральный судья. Собственно говоря, у нас по сути все судьи, если не по названию, то по порядку назначения и прочим существенным признакам - федеральные, и никак не местные (в том смысле, в каком бывают местными мировые судьи за рубежом). Спрос с него, тем не менее, велик – он неотъемлемый винтик судебного механизма и олицетворяет его в глазах людей, с ним соприкоснувшихся.
Винтик – винтиком, но на самом деле ничто человеческое мировому судье не чуждо. Та же Боровкова, по признанию самого Удальцова, как-то раз обратилась к нему после одного из многочисленных над ним процессов с живым словом, кажется, даже назвав его по имени:
«Сколько можно уже? Хватит. Вот у меня дети, я их воспитываю, никакой ерундой не занимаюсь, политикой. Вот, работаю. Зачем вам это нужно?».
«У нее, видимо, такое мировоззрение, - оправдывает Удальцов свою мучительницу в интервью на «Эхе Москвы». - Довольно типичное. Она делает карьеру. Она вошла в эту систему. Она, по сути, стала жертвой этой системы. Вот она попала на этот участок судебный, где постоянно судят представителей оппозиции. Попала бы она на участок где-нибудь в районе Капотни, у нее бы, я думаю, тихо-мирно жизнь бы складывалась. И никто бы про нее в газетах не писал».
Удальцов во всем обвиняет не человека, а систему, судебную систему: «Это не она, Боровкова, какое-то исчадие ада. Нет, это сама система выстроена так, что даже нормальный человек, попав туда, вынужден играть по этим правилам. Если говорят засудить невиновного человека – засудят. Если говорят сфальсифицировать судебное постановление – будет фальсификация».
Надо сказать, так думает не он один, а и люди вполне умеренные, многие из них, не только радикалы, о судебной системе самого невысокого мнения. Насколько он, это мнение, соответствует действительности? И если хоть в какой-то мере соответствует, то где же плоды хваленой судебной реформы начала девяностых? Что вообще мы знаем о нынешних судьях, о той же Боровковой и таких, как она? Что для них право, закон и что интересы власти, государства, а, может, это, с их точки зрения, одно и то же? Защищают ли они их от души или из карьерных соображений, чувства самосохранения, наконец?
Судебная система носит довольно-таки закрытый характер, и, как и в любой другой замкнутой структуре, ее функционирование строится на собственных правилах и закономерностях, и закон влияет на нее ну не то что бы слабо, но, во всяком случае, не является единственным регулятором.
К тому же границы судейского усмотрения в рамках закона весьма широки, и было бы любопытно узнать, какими соображениями, помимо чисто правовых, судьи руководствуются при принятии решений. Есть такое понятие – судебная политика. Кто ее формирует? Верховный суд или он тут не при чем?
Если это все же Верховный суд, то ему можно было бы изучить дела той же Боровковой (и не только ее), касающиеся несанкционированных митингов и пикетов. И по результатам сказать свое веское слово: «таков закон» (если он таков и если он соответствует конституционным и международно-правовым положениям) или «такова практика» и либо попытаться убедить общество в ее правильности, либо эту практику пересмотреть.
Хорошо бы высказаться и о стандартах доказывания. Многим запомнились сказанные пару лет назад слова из интервью председателя Мосгорсуда «Российской газете»:
Между прочим, дела о нарушении правил дорожного движения разбирают мировые судьи, и это у них водители со свидетелями вечно не правы, а правы полицейские с их полуграмотными протоколами, которым «Нет Оснований Не Доверять» (принцип НОНД, как говорят в народе). Я вовсе не хочу сказать, что водители всегда правы, но нельзя же вовсе лишать их шанса доказать свою правоту. Дела этой категории для Верховного суда мелковаты и, тем не менее, можно бы и в них вникнуть. А что если и по другим делам с участием полицейских то же самое?
…Отсутствие реакции на случившееся даст еще одно основание сомневаться в том, есть ли у нас самостоятельная судебная власть. Поношения и угрозы в адрес судьи вместо желания разобраться, что происходит в судебной системе – в том, есть ли у нас гражданское общество.
