Еще до появления нового главы кабинента мы получили примечательный процесс в общественном мнении. Не смею говорить - ввиду отсутствия данных – об обществе в целом, но приглашаю оценить то, какой процесс идет в экспертном сообществе, где собрались политологи, обозреватели и т.п. На этих же страницах этот процесс был назван “гаданием”.
Уточним – не то гадание, которое предполагает случайный выбор из многообразия вариантов. Во всех прогнозах, с которыми пришлось познакомиться, никакого многообразия не найти. И добро бы дело объяснялось тем, что очень мало у нас достойных кандидатур для такого поста. Нет, набирается не менее полдюжины имен, даже если не брать экзотические варианты.
Но, обсуждая эти имена или давая прогноз без конкретных персоналий, все аналитики – и автор в том числе – говорят о всего двух возможных направлениях политики. Для премьера, который вот-вот откроет нам личико, возможностей, судя по прогнозам, не полдюжины, а всего две: “орел” либо “решка”. “Орел” – сигнализировать о выборе либеральной линии, “решка” – возвещать выбор линии фундаменталистской. Вариант, когда либеральная фигура будет ширмой для фундаменталистского курса, тоже обсуждается, но для нынешнего рассуждения он ничего нового не дает: путей видится два и только два. А движение по тому или другому, это тоже примечательно, задано ничем иным, как решением президента.
Иные аналитики готовы сказать, что выбор, который сделает президент, предопределяется не его собственной волей или склонностью, а тем, какая из группировок в “кремле” или “администрации” возьмет верх. Это тоже не сильно иной подход, ибо и он имеет в виду, что группировок две. И только две.
Почему путей – два? Почему противоборствующих группировок – две?
Вопрос кажется диким.
Естественность той политической организации, при которой мы живем и собираемся жить, воспрещает подобные вопросы. Наша политическая история на протяжении достаточно длительного времени, как казалось не только обывателям, но и крупным исследователям, включая такие имена, как П.Милюков и А.Безансон, характеризовалась именно двузначностью, что делало ее движение подобным маятнику или, если угодно, качелям.
Если обобщить эти представления и довести эти рассуждения до сегодняшних времен, то картина получится такой.
Российская верховная власть (и в досоветские, и в советские, и в постсоветские времена) всегда была в смысле политической окраски “никакой”, ни правой, ни левой, ни либеральной, ни консервативной – хотя непременно казалась одной из таких. Но, оставаясь всегда собою, она при себе всегда держала в качестве двух ресурсов две партии двора (они же - две оппозиции, они же - две опоры). Названия их менялись, к одной часто применялось название “западнической”, к другой – “почвеннической”, но это верно не для всех времен. Для нашего времени их можно обозначить, например, как либеральную и фундаменталистскую.
Эти две партии комплектовались из разных по складу и воспитанию и психологическому профилю людей (хотя в обеих могли быть и лучшие дворянских фамилии и выдвиженцы из низов). Обе эти партии опираются каждая на свои пласты в национальной культуре, соответственно на свои представления о национальной истории, об устройстве мира, о месте России в нем и пр. Их репрезентируют собственные ментальные и художественные стили, собственные дискурсы.
Если судить по некоторой абсолютной шкале, либеральность тех, кто здесь назван партией либералов, бывала весьма различной. Но положение их отмерялось всегда не от некой нормы, а от того, что с советских времен приобрело название “центра”.
Быть либеральнее Николая – одно, либеральнее Александра – другое, выяснилось когда-то. Нынче ясно, что быть справа от Путина вовсе не то, что справа от Ельцина. Но такое видно только в переломные моменты, а в обычное время идея троичного устройства с – простите за тавтологию – центром посередке сама по себе представляет то, что называют автономной системой отсчета. Именно “Центр” определяет положение обеих фланкирующих партий. Для них важнее оказывается близость к нему (даже если политика их в этот момент состоит в дистанцировании от него и оппонировании ему).
Делает это центр тем, что, скажем так, проявляет благосклонность к одной из партий, вызывая панику и возмущение у другой. События эти выходят далеко за пределы двора. Эти события потом в истории отмечаются как эпохи оттепели или холодной войны, закручивания гаек или относительной свободы.
Хочется подчеркнуть, что, в отличие от известного принципа ротации элит, мы не говорим о том, что поочередно приходит к власти одна или другая политическая элита. Нет-нет. Это Россия. Здесь власть не сменяется, ее не умеют отдавать. Описываемые перемены – совсем не то, что смены царствований или смены генсеков, президентов. Новопришедший правитель может сменить курс, а может и не делать этого. И правящий субъект может сменить партию-фаворита, оставаясь на своем собственном месте. Так что обсуждаемые смены эпох, парадигм – это не обязательно и смены правлений. А смена правления вовсе не обязательно означает, что “призвана к власти” другая партия.
Далее, мы не хотим сказать, что оказывающиеся под рукой у центра партии – всегда одни и те же политические объединения. Вовсе нет. На наших глазах, например, перерождается партия директорско-коммунистическая в военно-православную. Свое перерождение, возможно, предстоит и демократической.
Повторим, суть описываемого механизма в том, что правящая власть использует в каждый данный момент ресурс фундаменталистский либо либеральный. Точнее сказать – по преимуществу один из них. Политика требует, опираясь на левую ногу, делать небольшие жесты правой, и наоборот. Но вот стоять на двух ногах разом этот политический Голем не может. Он все время переминается с ноги на ногу.
Смена парадигмы происходит тогда, когда из призванной ко двору партии выкачан весь ценный для власти ресурс, ресурс идей, а значит, кадров, популярности и пр. В этом и есть специфика, она же – историческая расточительность такой маятниковой модели.
Помимо “неоптимальности”, ей свойственна своего рода вечная безвыходность. Опора разом на две эти партии, как и равномерная опора на три, четыре и более сил, представляющих разные интересы в обществе, что было бы, наверное, много лучше для этого общества, невозможна в рамках его наличной институциональной структуры.
Совершившаяся на наших глазах эволюция российского парламентаризма, наиболее впечатляющие эпизоды которой обошлись без всяких “расстрелов парламента”, показывает, что плюрализма групп, которым надо было бы отстаивать и согласовывать через парламент свои интересы и которые могли бы иметь общим интересом процветание любезного Отечества, нету.
По-прежнему есть два начала со своими типами политики, своей экономикой, своей медийной и избирательной базой и т.п. Они считают себя непримиримыми противниками, они действительно имеют диаметрально противоположные интересы, а в отношении интереса национального они сходятся только в том, что понимают его как совпадающий с их собственным. Смена курса, осуществляемая центром, не означает, что оставленная партия исчезает. Нет, она в упадке и убытке, но продолжает жить, добиваться благосклонности власти, и в меру дозволенного укорять эту власть за то, что следуют не ее курсом.
Сохранению бывшей в фаворе и оставленной партии способствует и то, что она состоит не из одной лишь политико-идеологической элиты. Она опирается на определенный экономический уклад. А соответствующие хозяйственные структуры и виды деятельности не исчезают, хотя их активность может сильно меняться. Предлагаемый подход - не то же, что вузовско-истматовский с экономикой как базисом и политикой как надстройкой, уже хотя бы потому, что сам тип экономики – предмет выбора для власти, для элит, которые действительно властвуют без разговоров (а не всего лишь снабжают власть идеями). Но экономика участвует в этой картине, и очень активно, задавая каждый раз свою систему ресурсов и приоритетов.
Кто только не скажет, что Россия сегодня в очень значительной мере зависит от своего нефтяного экспорта. С учетом превышения мирового предложения нефти и других углеводородов над спросом это объективно ставит ее в положение конкуренции со странами типа Саудовская Аравия, Иран, Туркмения и, напротив, диктует требование искать основу для долговременных дружественных отношений с основными потребителями нефти, то есть промышленно-развитыми странами. С учетом того, что экспорт нефти и другого сырья дополняется импортом промышленной продукции бытового и потребительского назначения, Россия объективно заинтересована в сохранении стабильной конъюнктуры на мировых рынках, а значит – мирной, бескризисной обстановки. Заинтересованности в развитии собственной обрабатывающей промышленности было меньше, покуда проще было на вырученные нефтедоллары ввозить все пользующее спросом на внутреннем рынке. Таковая политика означала и склонность иметь либеральные правила внешней торговли, создавать условия свободной торговли внутри страны. Торговли чем угодно, в том числе – должностями, полномочиями, политическими решениями. Свобода об руку с коррупцией, предпринимательство как самостоятельность хозяйствующих субъектов, в частности – индивидов, и снятие государством с себя ответственности за общество – вот черты этого варианта либерализма. Либерализма “по-постсоветски”.
Но есть другая партия, которая предлагает и другую экономику. Ее идеологи подчеркивают, что традиционно одной из статей экспорта СССР были вооружения. В самом деле, так было, хотя сказать, что этот экспорт нас “кормил”, нельзя. Вспомним, что зачастую вооружения обменивались не на деньги, а на политическую лояльность режимов в других странах. Тем не менее, на базе этого экспорта (как элемента общей милитаризации внутренней и внешней политики в СССР) сложилась мощная и до сих пор сохраняющаяся структура интересов. Ее черты, выправка и походка не исчезли и не забылись.
Нетрудно показать, что политика экспорта вооружений, если сделать ее основой политического курса, определяет и российские национальные интересы совсем не так, как политика экспорта энергоносителей. Для простоты можно сказать, что она определяет их прямо противоположным образом. Партнеры становятся соперниками, а конкуренты – партнерами и клиентами. На месте заинтересованности в стабильности появляется интерес в росте международной напряженности, в развитии локальных вооруженных конфликтов и конфронтаций.
С учетом того, что значительная часть оборонных заказов по-прежнему поступает от государства, этот сегмент оказывается объективно заинтересован еще и в том, чтобы у жителей России не было чувства защищенности и безопасности: тогда можно им это чувство безопасности все время продавать.
Что касается войны, без которой такой курс невозможен, то если нет большой войны, а сейчас с этим сложно, подойдет перманентная малая война как рынок и ресурс. Это право на войну “без победного конца”, кстати, соответствующая партия “вырвала” у власти давно, еще при Брежневе. Она умудрялась тянуть ее и в “либеральные” времена, не говоря о регулярных фазах похолодания.
Теперь на наших глазах центральная власть переступила с ноги на ногу, и вот мы зрим, как “нефтяную” партию изгоняют из фаворитов, а “силовая” партия берется сочинять внешнюю и внутреннюю политику страны. И начинает меняться физиогномика политических телеперсонажей, характер мелькающих фамилий, сменяются школьные программы и учебники истории.
Конечно, получить столько от экспорта оружия, сколько от вывоза нефти с газом, не получится (если только цены на углеводороды не рухнут ниже нашей себестоимости). Потому на этой одной ноге долго не устоять. Возможно, следующая перемена придет, когда удастся отнять всю нефть у “этих” и отдать “тем”, и “те” начнут перерождаться…Что ж, это будет означать, что законы отечественной истории сильнее политиков.
Но при всей своей укорененности в отечественной истории и культуре, эти законы – не единственно возможные для нас. Поэтому перед нами есть не только жалкая перспектива пытаться снова обратить на себя внимание отвернувшейся власти. И не только достойная перспектива воспользоваться возможностями и своеобразным комфортом тех, кто теперь не ко двору: бросив думать о моменте, когда снова позовут писать книги и полотна, учить детей, и пр.
Есть третья возможность: искать средства перехода к более удачной для современного и будущего российского общества конструкции власти. Не забудем, что, хоть во многих частях общества страны жизнь становится все примитивнее и злее, немало зон и сегментов общества, где вырабатываются все более сложные системы взаимодействия социальных субъектов и их интересов. Эти интересы пора выявлять и заявлять, оформляя их в институты, общественные структуры. Тогда Россия получит шанс оставить эту примитивную, исторически-детскую структуру качелей. Тогда выборы парламента перестанут быть бессмыслицей, а выборы премьера - ожиданием орла или решки.
