В Назрани гостиница “Асса” – неизбежное пристанище командировочного. Когда-то лучшая гостиница Северного Кавказа, с претензией на отель международного класса, - строили словаки при Аушеве, сдали в “первую войну”. Ковролиновое покрытие, душевые кабинки с матовым стеклом, открывающиеся во всех плоскостях пластиковые окна и изящные деревянные столики в номерах. На втором этаже - ресторан с белыми скатертями, просторной летней террасой и толстенным меню. Правда, этот шик чем дальше, тем больше захлебывается ветхостью. Пресловутые ковролиновые покрытия местами протерлись и усеяны темными пятнами самой причудливой формы. Столы поцарапаны. От душевых кабинок отваливаются дверцы и стенки. Вода из крана течет с перебоями. Телефоны таинственным образом перестали принимать входящие звонки. Половина перечисленных в меню блюд и три четверти напитков – отсутствуют как класс. Последнюю бутылку белого вина в этом заведении, помнится, выпили мы с приятелями-журналистами полтора года назад. Нового до сих пор не завезли. Но, как бы то ни было, больше остановиться практически негде. И для тех, кто ездит сюда регулярно, “Асса” – дом родной.
Сидим втроем за столом в одноместном номере на пятом этаже (эти комнаты слабо отличаются от остальных, но почему-то самые дешевые) и ужинаем, чем Бог послал. То есть – тем, что сами купили на рынке. Кроме общей работы нас объединяет и общее стремление бойкотировать гостиничный ресторан: там дорого, немыслимо медленно, да и вообще... Копченая конина, полкруга сулугуни, кирпич хлеба, заранее припасенное вино. В углу еле слышно журчит телевизор. Волшебное устройство “фумигатор” то ли отгоняет, то ли усыпляет злобных комаров. Чем не жизнь?
Правда, разговор не ахти. Через пару месяцев в Чечне парламентские выборы. Международные организации суетятся – наблюдать? не наблюдать? Дергают нас на эту тему: “А какова ваша позиция?” И понятно, что свободные выборы не светят, как не светили в августе 2004, и в декабре, и в октябре 2003, и еще раньше, в марте (обратная хронология: алхановские выборы – кадыровские выборы – конституционный референдум). У людей свободно волеизъявляться на фоне убийств, похищений и других радостей местного бытия получается плоховато. Да и к реальному политическому процессу вся эта выборная эпопея никакого отношения с самого начала не имела. Сначала создали формально лояльные военизированные структуры и теперь с ними же договариваемся. Но, в отличие от предыдущих “вех политического процесса”, партии демократического толка на этот раз пытаются активничать. Для них очевидно, что большинство кресел уже поделено, но на стыке интересов различных конфликтующих структур они надеются получить хоть сколько-то мест в парламенте. И если парламент пусть в самой малой степени, но все же станет противовесом Рамзану Кадырову и силовикам - имеем ли мы право эти выборы игнорировать и даже не пытаться сделать их чуть лучше, чуть честнее? Тем более - сейчас, в ситуации, когда любые призывы к переговорам с “другой стороной” звучат крайне неубедительно: после смерти Масхадова позиции умеренного сепаратистского лагеря совсем ослабли, а диалог с Басаевым и Удуговым в принципе невозможен. А при этом… Дискуссия набирает обороты. Голоса звучат все громче. Где-то в середине звонит телефон: проживающие двумя этажами ниже сотрудники “Международной Амнистии” выражают желание услышать, что же мы все собираемся делать в ближайшем будущем. Бормочу в трубку по-английски: “Да-да, поднимайтесь. Через 5 минут? Да, конечно, ждем”.
Вот и стук в дверь. Пять минут уже пробежали. Иду открывать, на ходу заканчивая фразу. Рука уже на ручке двери, в голове формируется англоязычное приветствие. Вообще-то, здесь не стоит распахивать дверь, не поинтересовавшись предварительно, кто за ней стоит. Но я заранее знаю, кто идет, открываю не задумываясь… и оказываюсь лицом к лицу с двумя амбалами в камуфляже, черных масках, с калашниковыми наперевес. От неожиданности теряюсь и автоматически произношу по-английски: “Excuse me?” - аналог нашего: “Простите, что привело вас к нам в сей поздний час?”.
Незваные гости, похоже, воспринимают мою неуместную сентенцию как особо циничное оскорбление. Один орет: “Назад, быстро! Сесть! Документы!” Почему-то никак не могу перестроиться на правильный язык и тон. Попросту говоря, откровенно торможу. Вооруженная туша придвигается совсем близко, толкает в плечо. Тут, наконец, прихожу в себя. Да и коллеги уже оценили ситуацию. Завязывается короткое агрессивное препирательство о том, кто же кому должен первым показывать документы, как положено входить в комнату и как разговаривать. От непривычного напора пришельцы ломаются. Оказывается, ингушский ОМОН.
Все заканчивается довольно быстро. Мы удостоверились в том, кто они такие. Они – в том, что у нас в порядке документы и нет взрывчатки в чемодане, зато есть пара внушительных удостоверений. Тут звучат чуток запоздалые слова о проверке паспортного режима и сложной обстановке в республике. Мы остаемся. Они уходят.
Садимся допивать вино и продолжать разговор. Проехали. В смысле, мы-то проехали. Но другие живут каждый день с ожиданием таких ночных визитов. Обычные люди, неспособные заткнуть пришельцам рот четким знанием того, что должно, и официальной корочкой в придачу. А ведь Чечня живет именно так. И все в большей степени так начинает жить Ингушетия.
***
На следующий день – какое-то село, плачущая женщина, у которой посреди ночи забрали сына. Забирали при свидетелях – и говорили, что из РОВД, мол, проверят и отпустят. Родственники, конечно, побежали в РОВД, а там про это вроде как знать ничего не знают. Несколько дней искали парня через посредников. Не могли найти. И тут неожиданно какой-то адвокат, уроженец того же села, по делам оказался в Урус-Мартановском РУБОПе. И кто-то из сотрудников ему сказал к слову, что к ним недавно его односельчанина привели. Адвокат и решил посмотреть, что да как. Парень избитый, еле на ногах стоял. И сознался за эти пару дней во всех преступлениях, мыслимых и немыслимых: пособничество незаконным вооруженным формированиям, подрывы, хранение оружия... Адвокат, конечно, привычный, и то удивился: “Зачем ты на себя столько всего повесил?” А парень бормочет: “Другого выхода не было”. Тоже понятно.
Адвокат поехал в село, рассказал родителям, какая коллизия с сыном приключилась. Родители от такой новости опомниться не успели, буквально пара часов прошло - и к ним нагрянули с обыском из того же РУБОПа. Целая кавалькада приехала: два бронетранспортера, два бронированных “Урала”, два уазика и одна легковушка в придачу. Вроде русские, и один чеченец с ними. Позвали понятых, весь дом перерыли – ничего не нашли. Хозяева-то не сомневались, что у них все чисто. Как только сын исчез, они сами дом обшарили от подпола до чердака – вдруг, не дай Бог, сын все-таки хранил что-то от них тайком. Взрослый парень. И если лесные люди его во что-то вовлекли, родителям не стал бы докладываться. Но нет, никакого оружия, ничего подозрительного. Да и парень у них особой смелостью не отличался – когда село бомбили, первый в подвал бежал, не разбирая дороги, от выстрелов вздрагивал. Куда ему в боевики…
В общем, знали хозяева, что все в порядке. И РУБОПовцы, казалось, отчаялись криминал обнаружить, а подкинуть при понятых не решались. Сказали, обыск закончен. Понятые в прихожую вышли, и тут один страж порядка в спальне из-под подушки, которую до этого два раза безрезультатно переворачивал, торжественно извлек черный пакет, а в нем – взрывное устройство. А второй полез на чердак и там, среди старых тряпок, “нашел” лимонку. Понятых загнали обратно. Потребовали, чтобы подписали протоколы. Они долго уговаривали: “Если не подпишете, парню хуже будет. Вы же мальчику только вредите”. Они почти сломались. Но все-таки не подписали.
Что дальше? Да ничего. Будет “террорист” сидеть до суда. Вроде такая откровенная, легко доказуемая фальшивка. Но здесь такие приговоры пекут как блины. Можно попробовать поднять страшный шум, найти и оплатить сильного адвоката… Нет, родители резкие телодвижения предпринимать боятся, по крайней мере, пока. Еще бы! Парня уже успели отправить в Грозный, в изолятор временного содержания ОРБ-2, которым в Чечне по нынешним временам детей пугают. А тот самый адвокат, изначально его обнаруживший, взялся вести дело и обещал, что быстро добьется перевода своего клиента поближе к селу, в райцентр. Ну, и дальше, глядишь, удастся сговориться на минимальный срок. Посидит мальчик 2-3 года и выйдет. Стоит это недешево, но…
Адвокат знает, что говорит. И добиться перевода, и срок скостить – за соответствующую мзду возможно. И родственники, как только появляется подобная перспектива, сразу перестают жаловаться и просят их дело огласке не предавать. Наверное, при нашей работе надо настойчиво убеждать родителей “бороться за сына правовым путем”. Но не отпускает мысль, что с этим самым правовым путем ему все 20 впаяют, а по-другому, может, действительно, парой лет отделается, и потом семья его отправит из Чечни подальше.
Парадокс, о который бьешься, как лбом об стену. Если не следовать правовому пути, не пытаться заставить закон работать, здесь ничего никогда не изменится. Это очевидно. Но что делать, когда, настаивая на правовом подходе, ты можешь повредить, а не помочь конкретному, живому человеку?
Вечером мы уже в Грозном. Приютившая меня подруга делится новостями: “К нам недавно приходят в дом, говорят – нужно платить коммунальные платежи. Отвечаю: “Давайте. С удовольствием заплачу. Только скажите, за что? За воду с радостью заплачу, только пустите ее сначала, мы ее в кране больше пяти лет не видели. За свет – с удовольствием, если электричество заново проведете. За отопление? Замечательно, оно нам совсем не помешает. Скажите, когда ждать.” Ну, ушли, конечно. Куда б они делись?”. Смеемся. Мы здесь, вообще, непрерывно смеемся.
Эта семья, мать и четверо девочек, всю войну не выезжала из Грозного. Сначала не собрались, да и не ожидали, что так жестоко будет, а потом оказалось поздно. Самое страшное время пересидели в подвалах. Одна из девочек вечером за чаем мне рассказывала, что в их подвал забежала собака с оторванной человеческой головой в зубах. Собаки, брошенные убегавшими из города людьми, бродили по улицам, обгладывали трупы, пьянели от крови. “Так страшно было!”, - девчонка встряхивает головой и смеется.
В городе случайно сталкиваюсь с женщиной из Гудермесского района, Лизой, сестрой известного полевого командира Вахида Мурдашева. Познакомились мы прошлой зимой, через пару месяцев после того, как “кадыровцы”, взяли в заложники ее мать, сестру и сноху, а родовой дом сожгли. Все, чтобы выманить брата. Тогда Лиза плакала, смотрела в сторону, говорила полушепотом. Теперь, улыбаясь во весь рот, рассказывает, что 25 апреля ее родных отпустили. А зачем их было держать, раз Мурдашева взяли там же, где убили Масхадова? Мать каждое утро просыпается и плачет от счастья, поверить не может, что после многомесячного сидения в холодном, грязном подвале можно вот так, на чистой постели, и чтобы солнечный луч полз по подоконнику. “Дом, оказывается, сожгли у них на глазах! А потом они думали – расстреляют. Увезли в лес. Поставили. Автоматы вскинули. И все на камеру снимали. Но не тронули. Бросили в сырую яму. Там огромные крысы бегали. Трое суток продержали. И за эти три дня к ним ни один человек не подошел. Потом перевезли, ну, сами знаете куда. И в подвале оставили. Пять месяцев они света не видели. И мыться не давали. Мать все тазик с водой просила. С них сорочки клочьями сползали. А сестра все это время прорыдала – не могла терпеть, как в других камерах люди от пыток кричат. Ну а брата сейчас в Грозный перевели, в СИЗО. В Верховном Суде по его делу слушанья начнутся через неделю. Обращаются вроде нормально, вежливо, и передачи у меня принимают. И вообще, все хорошо. Адвоката не посоветуете? Нам сильный адвокат нужен. Ой, как же приятно Вас повстречать! Нет, ну надо же! Сейчас как раз из СИЗО иду. Мать для брата галушек сделала, ну и еще покушать. И все взяли, а судочек назад вернули”, - Лиза сияет улыбкой, в правой руке зажато синее пластиковое ведерко.
С виду за последний год в городе стало получше. Где-то что-то построили, где-то что-то подкрасили. Уличной рекламы все больше. Кафе на каждом углу. Жизнь. Замешанная на страхе и абсурде.
Знакомый по Москве политтехнолог, подписавшийся “окучивать” одну из демократических партий на парламентских выборах, объясняет за чашкой кофе: “Сам парламент не решит никаких проблем, но может открыть хоть маленькие перспективы для маленьких побед. И если у людей появится хоть какая-то перспектива, то, может быть, со временем, постепенно… Конечно, большинство мест уже поделено, но нам дают понять, что немножко можно отхватить”. Усмехается. Отводит глаза. Со стены дома напротив улыбается гигантский Рамзан Кадыров с орденом героя России на груди. Под портретом надпись: “Заслужить награду - значит добиться победы”. Логика извращенная до изумления. Мир вверх дном. Мир наизнанку. Если в нем появится парламент – хуже не будет. Что с ним, что без него – жизнь по законам зазеркалья.
