Постконцептуальная художница Антонина Баевер (Дженда Флюид) в интервью образовательной инициативе в области современной критической теории «Post-Marxist Studies» говорит:
«Ну, во-первых, «деполитизация» искусства происходила постепенно по мере того, как укреплялся и ужесточался российский режим. Деполитизация в кавычках — потому что не бывает современного искусства вне политики — это казалось мне такой очевидностью, которую не надо даже обсуждать в рамках профессионального общения. В общем, «деполитизационные зачистки» в институциональной сфере стали сильно ощущаться после 2014-го, но многое было все еще возможно. По двум причинам: прежде всего, первые цензурные шаги осуществлялись на местах, и это была самоцензура, такая типа «на всякий случай, от греха подальше» — и вот это вот все потихоньку распространялось на всех — чувствовалось, как страх пронизывает политику институций, поэтому все неудобное, неугодное, неблагонадежное, неправославное стали потихоньку выметать. <…>
Но тем не менее, все еще многое было возможно — потому что в принципе за современное искусство взялись всерьез практически в последнюю очередь — потому что оно <…> никому не нужно. <…> в том же ММСИ (примечание — Московский музей современного искусства) в 2015 я показывала выставку «Золотые слова» — это было высказывание про агрессию под разными углами: эстетика общественных пространств, типа стена подъезда, вырванная из контекста и ставшая модернистским объектом, агрессивное желание быть свободным, но было и довольно очевидное, очень прямое по моим тогдашним меркам высказывание на тему российской армии. <…>
После 24 февраля, как известно, такой возможности не стало: ты либо обслуживаешь режим, либо не обслуживаешь. Никаких переговоров с институциями в условиях неототалитаризма не подразумевается. Никаких сюрпризов быть не должно. Соответственно, контент после 24-го варьировался только между открыто правым, патриотического толка, и чем-то нейтрально-декоративным. Но нет ничего нейтрального, все зависит от контекста, от целеполагания, от компании. <…>
В общем, конечно, среда не может и не должна быть однородной — в этом и смысл: нужны разные институции, разные люди, — все художники разные по определению. Но вообще-то, признаюсь, была у меня наивная вера в то, что нас объединяет какой-то общий вектор, который, если очень грубо и просто описать — ну просто сопротивляется патриархату со всеми его ужасами типа гомофобии, войн, расизма… В итоге оказалось, что однородность среды совсем не в этом, а в какой-то, простите, рабской стадной покорности из серии «я просто выполнял приказ»».
