Журналист Алексей Ковалев переводит фрагмент из книги Харальда Йенера «Что было после: жизнь на руинах Третьего Рейха в 1945-1955 годах» об отношениях уехавших и оставшихся граждан Германии:
«Попытки бывших эмигрантов критиковать или просвещать своих сограждан немцы встречали с особенным возмущением. Хотя Ханса Хабе [учредителя и редактора 18 газет, издававшихся в США для населения оккупированной союзниками Германии] уважали его немецкие коллеги, ненависть, которую к нему испытывали за пределами этого узкого журналистского круга, доводила его до депрессии.
<…> В послевоенной западной Германии сформировалась культура оживлённых дебатов по поводу самых насущных вопросов, и споры уехавших и оставшихся проходили на виду у всей публики.
Самым ярким примером таких дебатов стали споры о самом Томасе Манне и с его участием. С 1940 года лауреат Нобелевской премии по литературе 1929 года регулярно выступал на Би-би-си с радиообращениями к согражданам, записанными в его калифорнийской ссылке. <…>
Сразу после завершения войны многие немцы с нетерпением ждали, что знаменитый писатель вернётся и поднимет их моральный дух. <…>
Манн <…> написал статью под заголовком «Почему я не вернусь в Германию» <…>. Манн объяснил своё нежелание возвращаться враждебностью к немецким писателям, которые решили уйти во «внутреннюю эмиграцию» (то есть остались на родине, но прекратили писать на политические темы): «По моему мнению, ценность любой книги, опубликованная в Германии между 1933 и 1945 годами, не просто нулевая, а отрицательная. Их страницы пахнут кровью и позором. Они достойны лишь того, чтобы пустить их все под нож».
Те, о ком писал Томас Манн, были оскорблены до глубины души. Ведь он всех их — и ханжей, и честных, и агитаторов, и разочаровавшихся — скомкал и выкинул в мусорную корзину. Шокированы были даже те, кто принимал участие в союзнической программе перевоспитания — ведь позиция Манна, мягко говоря, этому перевоспитанию мало способствовала. Да и была попросту лицемерной: ведь книги самого Манна продолжали издавать в Германии до самого 1936 года, пока его не лишили гражданства. <…>
«Оставшиеся» приняли вызов. В статье «Внутренняя эмиграция», <…> писатель Франк Тисс <…> ответил Манну, что ему и его соратникам эмигрировать не позволяло чувство долга. Бежать, как Манн, было легко — а вот он сам, Тисс, служил литературе вопреки режиму. Он с самого начала знал, что, если ему будет суждено пережить «эту чудовищную эпоху», то он совершит «рывок в интеллектуальном и духовном развитии» и обогатится «опытом и знанием, которые никогда не смогли бы получить те, кто наблюдал трагедию Германии из своих театральных лож в далёких странах».
<…> Заявления о том, что эмигранты бросили своих сограждан на произвол судьбы и с комфортом наблюдали за их страданиями издалека, звучали оскорбительно для тех, кто был вынужден бросить все свои состояния и покинуть дом не по своей воле и в крайней спешке. Именно так обстояли дела у Манна, поэтому слова Тисса звучали как плохо скрываемая зависть к успешному писателю».
