В конце июля 1697 г. стремительно направлявшийся из гостеприимного Бранденбурга в вожделенную Голландию московский царь Петр Первый имел по пути остановку на территории герцогства Цельского в деревне Коппенбрюгге (Копенбрыгине, согласно русским документам, так называемым "Статейным спискам").
Остановившись в крестьянском доме, царь вскоре был обеспокоен прибывшим ганноверским камергером Коппенштейном, известившим Петра о том, что он приглашен в местный замок Коппенбург (стоявший на вершине той самой горы, в которую Крысолов в 1284 году запер детей близлежащего городка Гаммельна) на ужин, который дают в его честь курфюрстрина (супруга курфюстра) Бранденбургская София-Шарлотта и ее мать, курфюрстрина Ганноверская София.
Сперва Петр отказался принять приглашение – царю досаждало публичное внимание, возникавшее всякий раз при его появлении – совсем скоро, в Голландии, эта досада доведет его до прямого рукоприкладства – однако, камергер смог уговорить робкого московита, пообещав, что на ужине не будут присутствовать придворные, а только узкий круг владетельных особ.
С тем и пришли к согласию, и царь на ужин поехал. Для него, судя по всему, данное мероприятие ничем особенно не выделялось в кругу прочих любопытных встреч и визитов. Наверняка, ему было любопытно понаблюдать вблизи за столь знатными европейскими людьми, особенно женщинами (позже Брауншвейгские Веттины станут одним из важных объектов русской матримониально-династической экспансии). Наверняка, он понимал, и что будет полезным произвести на них впечатление – а кроме того, чем, спрашивается, еще занять вечер в этой немецкой дыре? В общем, PR-акцию в конце концов отработали должным образом – сообразно, как казалось царю, ее исходному потенциалу. Хотя, несколько жаль, что Петр так в полной мере и не осознал тогда, с кем он имел удовольствие в тот вечер отужинать.
Итак, инициатором встречи, на самом деле, была София-Шарлота, курфюрстрина Бранденбургская (1668-1705) – Петр, должно быть, воспринял ее как типичную женщину из владетельной семьи, однако мы можем сказать, что по уровню образованности, широте интересов и общей культуре эта ученица Г. В. Лейбница была явлением достаточно выдающимся. Собственно, это именно Лейбниц разбудил в ней любопытство к московскому царственному туристу: великий ученый-универсал, пытавшийся в то время изучать (то есть, написать) историю московского государства, сам пытался добиться встречи с царем или хотя бы его фаворитом – Францем Лефортом. Ничего из этого тогда не вышло – что бы об этом ни писала Википедия – Лейбница тогда принял (29 июля) лишь Петр Лефорт, племянник Франца, а реальная (и весьма плодотворная) встреча с царем состоится только в октябре 1711 г. А вот Софие-Шарлотте повезло больше.
Собственно, увидеть царя она должна была еще в Берлине – однако две коронованные особы тогда разминулись: курфюрстрина отбыла к матери в Ганновер, а Петр, в свою очередь, весьма стремительно проехал через Берлин, не задерживаясь. Как бы то ни было, в плане формирования общественного мнения, благожелательное впечатление, произведенное Петром на Софию-Шарлотту было даже большей удачей, чем сам он предполагал.
Итак, вот состав участников того скромного ужина. С русской стороны присутствовал Петр и все три "Великих посла": Лефорт, Головин и Возницын. С немецкой, помимо Софии-Шарлотты и ее матери – три ее брата, из которых старший – наследный принц Георг-Людвиг – станет потом королем Англии Георгом Первым, основателем Ганноверской династии, с известными оговорками правящей и поныне. Типичным династическим курьезом является то обстоятельство, что Софии-Шарлотте и ее брату Георгу-Людвигу предстоит иметь общего… внука, каковым станет ни кто иной, как король Пруссии Фридрих Второй Великий (1712 – 1786).
Теперь, как все это прошло:
"Ужин начался в 101/2 часа и окончился в 3. Было установлено, чтобы кавалеры, которые служили их высочествам, выпили натощак пять больших бокалов Рейнского вина, которое им подносил сам царь. После стола остальная часть ночи прошла в музыке и в танцах и сам его величество танцевал польский. Он — государь высокого ума, судя по ответам, которые он давал через переводчика, так как говорил только на своем языке... <…> Он роста выше обыкновенного, с гордым и в то же время величественным взглядом, глаза полны огня и находятся в постоянном движении, как и все его члены. <..>
У него редкие волосы, маленькие усы, одет по-матросски в красное сукно с несколькими небольшими золотыми галунами, белые чулки и черные башмаки."
"Моя матушка и я приветствовали его, а он заставил отвечать за себя г. Лефорта, так как казался сконфуженным и закрывал лицо рукой, но мы его приручили; он сел за стол между матушкой и мной, и каждая из нас беседовала с ним наперерыв. Он отвечал то сам, то через двух переводчиков и, уверяю вас, говорил очень впопад, и это по всем предметам о которых с ним заговаривали. Моя матушка с живостью задавала ему много вопросов, на которые он отвечал с такой быстротой — и я изумляюсь, что он не устал от разговора, потому что, как говорят, такие разговоры не в обычае в его стране. Что касается до его гримас, то я представляла себе их хуже, чем их нашла, и не в его власти справиться с некоторыми их них. Заметно также, что его не научили есть опрятно, но понравилась его естественность и непринужденность. <…> Я позвала музыку, чтобы посмотреть, какое она произведет на него впечатление; он сказал, что она ему очень нравится, в особенности Фердинандо, которого он вознаградил так же, как и придворных кавалеров, стаканом. Чтобы сделать ему удовольствие, мы пробыли четыре часа за столом и пили по-московски, т. е. выпивая зараз и стоя за здоровье царя. Фридрих (курфюрст) также не был забыт. Впрочем, царь пил мало. Чтобы посмотреть, как он танцует, я попросила г. Лефорта позвать своих музыкантов, которые пришли после ужина. Он не хотел начинать, не посмотрев сначала, как мы танцуем, что мы и сделали, чтобы доставить ему удовольствие и посмотреть, как он это делает. Он не хотел начинать, потому что у него не было перчаток, и велел их искать по своему поезду, но напрасно. Моя матушка танцовала с толстым комиссаром (Головиным); против них Лефорт в паре с дочерью графини Платен и канцлер (Возницын) с ее матерью; все это прошло очень степенно и московский танец нашли очень красивым. Все были очень довольны царем, и он казался также очень доволен. <…>Шут царя был также; он очень глуп, и мы умирали со смеху, видя, как его хозяин, взяв метлу, стал его чистить".
"Мы тотчас же сели за стол. Г. Коппенштейн, исполнявший обязанности маршала, подал его величеству салфетку, но это его очень затруднило: вместо салфетки в Бранденбурге ему подавали после стола кувшин. Его вличество сидел за столом между моей дочерью и мною, имея переводчика с каждой стороны. Он был очень весел, очень разворчив, и мы завязали с ним большую дружбу. Моя дочь и его величество поменялись табакерками. Табакерка царя была украшена его инициалами, и моя дочь очень дорожит ею. <…> Моя дочь заставила своих итальянцев петь; их пение ему понравилось, хотя он нам признался, что он не очень ценит музыку. Я eгo спросила: любит ли он охоту? Он ответил, что отец его очень любил, но что у него с юности настоящая страсть к мореплаванию и к фейерверкам. Он нам сказал, что сам работает над постройкой кораблей, показал свои руки и заставил потрогать мозоли, образовавшиеся на них от работы. После ужина его величество велел позвал своих скрипачей, и мы исполнили русские танцы, которыя я предпочитаю польским."
"Танцуя, они приняли наши корсеты из китового уса за кости, и царь выразил свое удивление, сказав, "что у немецких дам чертовски жесткие кости""
И в заключение – еще курьез. Описанный ужин вошел в историю еще одним опубликованным впечатлением младшей курфюрстрины. Она отметила, что царь за столом не слишком уверенно обращался с вилкой. Якобы, с точки зрения это дамы, подобное – показатель дремучести русского царя. На самом деле, все не вполне так. Столовая вилка, известная в Европе довольно давно, именно в 17 столетии начала свое победное шествие "от стола к столу", становясь постепенно предметом обихода самых разных социальных групп. К концу века путь был пройден значительный, но все-таки многое еще было впереди: так, Людовик Четырнадцатый не брал вилки в руку до самого конца своих дней, то есть до 1715 г. Тем более обходились без них и многие едоки более простого толка. В Москве же вилку, похоже, впервые увидали еще в руках Марины Мнишек, то есть в 1606 г. Как бы то ни было, София Ганноверская, которой в 1697 г. было под семьдесят, вилкой пользовалась вовсю – ибо носила зубные протезы из мягкого материала. Пользовалась этим прибором и ее дочь. Иначе говоря, вилка тогда была не столько признаком высокой культуры, сколько признаком высокой моды – подобно мобильнику году так в 1992. А потому замечание курфюрстрины следует понимать в том смысле, что царь московитов не гонится за модными новинками и даже, возможно, не в курсе, что нынче находится в топе.
